Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Журнал 2010, 258

Стихи

Григорий Марк

 
БОЛЕЗНЬ

Репетиция в анатомическом театре. Барьер
над зияющей ямой оркестра цветами присыпан.
В позолоченных ложах, за бархатом красных портьер
непотребное что-то творится. Хихиканье, всхлипы...

Ассамблея-Конгресс Кандидатов в Болезни Г. Марка.
Многоярусный зал, возносящийся в тьму небосвода.
Фосфорическим светом увита железная арка
в центре сцены, и желтые буквы: “Доверься Природе!”.

Сбоку стол для начальства. Там, выгнув прозрачные ноги,
восседают недуги великие в мантиях алых.
Айсберг люстры, слезящейся тысячей ватт, понемногу
уплывает во тьму, и проносится ветер по залу.

Главный Канцлер Конгресса – скелет в позументах и лентах –
на трибуну идет. Под шуршание аплодисментов
объявляет начало учебного эксперимента
по вживленью микробов в тела пациентов-клиентов.

Рой летящих, летальных инфекций-страшилок кружится,
словно хищная стая, над сценой у самого края.
В зале холод собачий. Подернуты инеем лица,
и волнистая линия слипшихся взглядов мерцает.

Все внимание публики прочно приковано к месту,
где под аркой стоит хирургический стол, как магнит,
ощетинясь лучами сквозь воздух дымящийся с треском.
Там в скрещенье лучей мое голое тело висит.

Барабанною дробью дрожит оркестровая яма.
Я – страдающий, страждущий, жаждущий, ждущий – среди
всех инфекций жужжащих один, поднимаюсь упрямо
над столом, и тяжелая дробь отдается в груди.

 
* * *
Корявый, скрежещущий звук –
как будто под бой барабанный
сквозь уши, рывками мне тянут
колючую проволку букв.

Мутнеет кристаллик в зрачках.
Шипит пузырящийся воздух.
Накал уменьшается в звездах...
И вещи растут на глазах.

 
* * *
Еще не проснувшись, услышишь,
как гул нарастает в затылке:
свингующий голос бормочет
стихи – заклинанья сердито
картавым фальцетом, все выше...
Господнего страха копилка
в груди переполнилась ночью –
ты ищешь у мертвых защиты.

 
* * *
Ты увидел, как ты...

утром в муторной, мутной,
дрожащей утробе метро,
не проснувшись еще,
выходя на перрон и хитро

усмехаясь, поставил себя
посреди пустоты
в самом центре пыхтящей толпы.
Ты увидел, как ты

поклонился по пояс
и шмякнулся смачно плашмя.
Но вскочил и растроился –
вдруг обернулся тремя.

Трое-ты танцевал
в самом центре толпы животом...
танцевал всем нутром, сотрясаясь...
утроенным ртом

верещал, хохоча...
сгоряча хлопал всех по плечу...
лопоча чепуху,
хлопотал как-то уж чересчур.

Бес, запрыгнув в три тела твои,
суетился вокруг...
сотрясался от смеха...
вращая пропеллером рук,

над толпой поднимался,
себя поднимая на смех...
собирая опять трех в одно,
незаметно для всех.

* * *
Лист холодного воздуха, словно стекло, –
прикоснешься ногтем,
и останется шрам.
На обратной его стороне, где тепло
прилипает к листу
и расплющенный хлам –
амальгама из памяти тела и слов –
превращает стекло
в плоскость зеркала, там
остановленный свет собирает улов
в сеть сплетенных лучей.
И со дна, как мишень,
отраженье всплывает с лицом набекрень.

Бостон

Версия для печати