Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Журнал 2009, 255

То, что было

К 130-летию со дня рождения Б. Савинкова

Генрих Иоффе

 

То, что было*

К 130-летию со дня рождения Б. В. Савинкова

 

Я много думал о малости человеческой жизни.

Мама мне как-то сказала: “Помни, Борис,

на свете все суета. Все.”.

Из дневника Б. Савинкова. 21 апреля 1925

 

БЕЛЫЕ И ЗЕЛЕНЫЕ. НСЗРиС

1919 год закончился для политической общественности всех партийных направлений сознанием того, что Гражданская война в России белыми проиграна. Это значило, что реально вставала мрачная картина эмиграции. Савинкову она грозила второй раз. И в это невеселое время, точнее, в начале января 1920 г., он получил письмо от своего старого гимназического друга Юзефа Пилсудского. Пилсудский занимал в Польше высший пост – “начальник Польского государства”. “Начальник” приглашал Савинкова приехать в Варшаву. Савинкову нетрудно было понять политическую подоплеку приглашения: запахло войной между Польшей и Советской республикой.

Всю Гражданскую войну красные несли на своих знаменах лозунг европейской (мировой) революции. “Поджечь” надо было прежде всего Германию, но “мостом” туда лежала Польша. Переговоры об урегулировании всех территориальных споров, которые Пилсудский вел с советским правительством, не давали положительных результатов. Опасаясь вторжения Красной армии, Пилсудский готовился к превентивному удару. При этом он учитывал, что в Польше находится значительная масса русских военных (по некоторым данным – более 25 тыс.), главным образом, бывших германских военнопленных I Мировой войны, остатков разбитых воинских частей генералов Юденича и Деникина (позднее и Врангеля) и др. Они могли сыграть немаловажную роль в предстоящей войне с большевиками.

Получив письмо Пилсудского, Савинков направил в Варшаву одного из самых близких своих друзей и сотрудников – Александра Дикгоф-Деренталя. Он и его жена Любовь Ефимовна пройдут жизненный путь с Савинковым до его трагического конца и хотя бы поэтому о них следует рассказать подробнее. Александр Дикгоф-Деренталь в 1903–1905 гг. был связан с эсерами, но позднее, по его утверждению, отошел от партии. В 1906 г. эмигрировал во Францию (он, между прочим, разыскивался царской полицией по делу об убийстве священника Г. Гапона), подолгу жил в Европе, с 1908 г. работая журналистом-корреспондентом газеты “Русские ведомости”. Видимо, тогда и сблизился с Б. Савинковым, который в своей французской эмиграции тоже был корреспондентом российских газет. Возможно, не без влияния Савинкова Деренталь добровольцем вступил во французскую армию (как и сам Савинков). В Россию Деренталь вернулся в 1917 г.

Еще в 1912 г. Деренталь женился на Любови Ефимовне Сторц. Мать ее была уроженкой Одессы, а отец – француз, адвокат. Через Деренталя Любовь Ефимовна познакомилась с Савинковым, который влюбился в нее, на что она ответила взаимностью. (Савинков был женат дважды. Первый раз – на дочери писателя Г. Успенского, второй – на вдове своего повешенного друга – террориста К. Зильберберга1.) Близость жены с Савинковым тем не менее не оттолкнула Деренталя ни от нее, ни от Савинкова. Сложилась своеобразная жизнь втроем. В те времена такой “брак по Чернышевскому” не был редкостью...

По прибытии в Варшаву Деренталь должен был выяснить у Пилсудского: разрешит ли тот формирование русских антибольшевистских сил на польской территории. Ответ был положительным. Правда, военный министр Сосновский указал, что все расходы по формированию и содержанию русских войск будут зачислены в российский долг Польше. Вскоре и сам Савинков со всем своим “штабом” объявился в Варшаве.

Война началась весной 1920 г. Обосновавшись в Варшаве, Савинков создал под своим председательством так называемый “Эвакуационный комитет”, затем переименованный в Русский политический комитет, в который вошли Д. Философов, А. Дикгоф-Деренталь, В. Ульяницкий, Виктор Савинков, Д. Одинец, В. Португалов и др. Летом 1920 г. Русский политический комитет активно занимался формированием находившихся в Польше русских военных – солдат и офицеров. В эту Русскую армию должен был войти и “партизанский отряд” С. Булак-Балаховича, одно время служившего в Красной Армии, затем перешедшего к белым (к генералу Юденичу), а после его разгрома – на службу Польше. Булак-Балахович заявил, что его войска не подчиняются Врангелю. Генерал П. Врангель, сумевший в Крыму реорганизовать разбитую деникенскую армию, стремился подчинить своему командованию русские формирования на территории Польши и считал нужным перебросить большую их часть в Крым. Но поляки не желали усиления Врангеля, поддерживавшего лозунг “единая и неделимая Россия”, что рассматривалось как опасность для независимой Польши. Другой группой войск вначале командовал генерал Глазенап, которого сменил генерал Бобошко и затем генерал Б. Перемыкин. В отличие от Балаховича, Перемыкин признавал верховное командование генерала Врангеля. Помимо этих двух наиболее крупных войсковых групп, существовали и более мелкие (например, группа генерала Трусова и др.).

Савинкову как главе Русского политического комитета приходилось маневрировать. Открыто он заявлял, что Русский политический комитет признает генерала Врангеля главнокомандующим всей Русской армии и подчиняется ему. Вместе с тем, он стремился убедить Врангеля избегать любых действий, способных ухудшить отношения с Польшей. Одновременно Савинков старался убедить польские власти, что подчинение русских войск Врангелю не нанесет ущерба Польше, и искал польской поддержки.

В октябре 1920 г. военные действия между Польшей и Советской республикой закончились перемирием (мир был заключен в Риге, в марте 1921 г.). По условиям перемирия белые должны были быть удалены из Польши. Савинков собрал специальное совещание Русского политического комитета. Присутствовавшие, в том числе представитель Врангеля генерал Махров, высказывались за продолжение боевых действий. 3-я армия генерала Б. Перемыкина, объявившая себя “врангелевской”, во взаимодействии с петлюровцами двинулась в направлении на Черкасск. Поначалу она имела некоторый успех, но, потерпев вскоре несколько поражений от Красной армии, вынуждена была отступить и уйти за польскую границу. Булак-Балахович повел свое воинство, которое он называл “Народно-демократическим”, по маршруту Мозырь-Речица-Гомель. Савинков записался добровольцем в отряд.

Булак-Балаховичу было свойственно смешение анархизма и партизанщины, атаманщины и батьковщины. В архиве сохранилось множество материалов (донесений, рапортов и т. п.) в Русский политический комитет о грабежах и насилиях, чинимых его войском. Так, в ходе рейдов на территорию Белоруссии особо “отличался” отряд полковника С. Павловского. Путь этого отряда был отмечен грабежами, насилиями, убийствами, еврейскими погромами. В результате, – говорилось в одной из докладных записок, – отмечается “резко враждебное отношение населения”. Позднее, находясь в тюрьме на Лубянке, Савинков записал в дневнике, что начал осознавать неправедность борьбы “балаховщины” (и своей) в белорусских походах, в частности, в походе на Мозырь. “Жулики, грабители и негодяи, с одной стороны (за редким исключением), – записал он, – с другой – неприветливый и полувраждебный крестьянин. Когда я увидел эту неприветливость и эту враждебность, я понял, что народ не с нами”2. Балаховичу недолго пришлось действовать в Белоруссии. Большая часть его сил была окружена конницей Г. Котовского и пехотными войсками Красной армии. С тяжелыми потерями часть отрядов Балаховича вырвалась и ушла за польский кордон.3

Польские власти интернировали все находящиеся на их территории соединения Перемыкина, Балаховича и др. Савинкову срочно пришлось менять политические одежды. Русский политический комитет был преобразован в прежний Эвакуационный комитет. В общем он занимался теми же проблемами, что и Политический комитет, но к ним добавилась работа по размещению солдат и офицеров, интернированных поляками. В дополнение к Эвакуационному комитету было создано Информационное бюро во главе с братом Бориса Савинкова Виктором (январь 1921 г.). Бюро поддерживало связи, главным образом, с польским и французским генштабами, поставляло имеющуюся информацию о положении в Советской России и частях Красной армии. Позднее, будучи арестованным ГПУ, Савинков эти связи частично признавал, но считал их “рабочими”: “Одно из двух: либо бороться, либо нет. Если бороться, значит – иностранцы, базы, штабы...”. “Заподозрить меня в шпионстве смешно. Могу ли я быть шпионом? Но я стоял во главе большого дела и должен был иметь базу. А база неразрывно связана со штабом... Я поступал так, как поступали все белые, опиравшиеся на иностранцев. А без опоры на иностранцев мы воевать не могли”4.

В одной из своих многочисленных брошюр Савинков константировал, что боевые действия Булак-Балаховича и Перемыкина фактически были последними в Белом движении. Оно потерпело поражение. Савинков считал, что главная причина такого исхода Гражданской войны заключалась в недемократичности Белого движения, его оторванности от народа, в присущему ему значительному реакционному элементу. Да, белые вожди спасли честь и идею России, но в большинстве случаев их окружали люди, “не понимавшие души народной”. Это было какое-то проклятье, “некий тяготевший над нами закон”.

Какая же перспектива открывалась перед Савинковым? Сменить вехи и перейти к победителям – красным? Но он твердо верил: российский народ не с красными. В статье “О власти” (март 1921 г.) Савинков писал: “Русский народ не хочет Ленина, Троцкого и Дзержинского, не хочет не только потому, что коммунисты мобилизуют, расстреливают, реквизируют хлеб и разоряют Россию. Русский народ не хочет их еще и по той простой и ясной причине, что Ленин, Троцкий, Дзержинский тоже возникли – возникли помимо воли и желания народа. Их тоже не избирал никто”5.

Была и есть еще одна, “третья Россия”, Россия “почвенная”, крестьянская, Россия “зеленая”. Ее лозунг: ни помещиков, ни коммуны. “Долой всех, – писал Савинков – ▒претендентов’ – Врангеля, Керенского, Чернова, Милюкова, Балаховича и др. Да здравствует крестьянское, избранное народом правительство... На смену коммуне придет республика русская, крестьянская, богатая, сильная и свободная...”6. В Русском Политическом комитете получали информацию, что Россия покрыта тайными ячейками и зелеными отрядами, что там уже идет истинно народное революционное движение, независимое от старых политических партий и русской эмиграции. И савинковский Русский Политический комитет поставил перед собой новые задачи: 1) объединить “зеленых” политической программой, отражающей желания крестьянских масс; 2) создать оргцентр “зеленой борьбы”. Решено было в качестве такого центра возобновить “Союз защиты родины и свободы”, тот самый, который летом 1918 г. поднял антисоветские восстания в Ярославле, Рыбинске, Муроме. Но теперь для подчеркивания демократичности Союза к его прежнему названию добавить слово “народный”. Получилось – “Народный Союз защиты родины и свободы” (НСЗРиС).

НСЗРиС состоял из подпольных областных комитетов, наиболее активными из которых был, пожалуй, Северо-Западный, контролировавший Гомельскую и Смоленскую области. Этот комитет, собственно, и выработал программу Союза, утвержденную на съезде представителей областных комитетов в июне 1921 г. Программа содержала три основных пункта: 1) мир, означающий признание права народов на самоопределение, отказ от всякой иностранной или эмигрантской интервенции, 2) передача всей земли крестьянам по принципу частной трудовой собственности и 3) власть должна быть установлена только путем избрания съездом Советов. Идея Учредительного собрания рассматривалась как политически скомпрометированная; идея же Советов – как близкая и понятная крестьянству.

Посредством многочисленных листовок и таких газет, как “Свобода”, “Крестьянская Русь” и др. программа НСЗРиС распространялась в России. И уже летом 1921 г. савинковский Союз начал действовать. У него были организации в Белоруссии, Петрограде, Новгородской, Псковской, Тверской, Брянской и др. областях. НСЗРиС создал также свои ячейки в Поволжье, на Украине, в ряде частей Красной Армии. Так, по крайней мере, уверял Савинков в своих брошюрах. Все эти организации или ячейки, как он утверждал, объединялись тремя областными комитетами: Северо-Западным, Северным и Юго-Западным. При комитетах и больших организациях имелись “зеленые отряды” – боевые группы, хорошо вооруженные. Савинков признавал, что среди них имелось немало людей, занимавшихся грабежами, погромами, насилиями. Но это, как объяснял Савинков, являлось как бы пеной, накипью борьбы, и НСЗРиС строго наказывал любые проявления бандитизма и анархизма. Теракты допускались только против сотрудников ГПУ, представителей Советской власти. По уверениям Савинкова, НСЗРиС поддерживал контакты с “зелеными” организациями, существовавшими еще до него, а также “зелеными” и другими антисоветскими организациями Карелии, Прибалтики, Кубани, Кавказа и некоторых других районов. Мало того, были, будто бы, подписаны соглашения даже с рядом “окраинных правительств” – Грузии, Армении, Азербайджана, “донскими демократическими группами”, с Антоновым – руководителем крестьянских повстанцев в Средней России и генералом А. Пепеляевым в Сибири. “К концу 1921 г., – писал Савинков, – НСЗРиС являло собой уже ▒не отдельное тайное общество’, а союзное объединение многочисленных тайных зеленых обществ как великорусское, так и иноплеменное”7.

Савинков не забывал и о пропагандистских и агитационных задачах Союза. Если бы эта грандиозная картина деятельности НСЗРиС соответствовала действительности, то как тогда можно объяснить факт быстрого ее упадка, что признавал сам Савинков? На Лубянке он показывал: “...К 1923 г. организация была совершенно разбита, Союза в сущности не было, людей не было, денег не было”8. Конечно, на Лубянке Савинков играл “на понижение”, так же, как раньше завышал реальное значение организации. Но так или иначе, бесспорно одно: савинковский НСЗРиС, штаб которого находился в Варшаве, не мог долго оставаться вне внимания ГПУ.

Савинковский НСЗРиС забрасывал на советскую территорию десятки агентов и резидентов для связи с зеленым движением, вполне естественно, что и ГПУ внедряло агентуру в НСРЗиС. Конечно, никто не мог гарантировать, что обе стороны засылают абсолютно проверенных людей. Время было неустоявшееся, смутное, и в головах у многих тоже царил хаос. Об одном из таких людей следует рассказать. С ним связано начало смертельной игры ГПУ против Савинкова. Настоящая его фамилия Упелиниш (иногда пишут Упелинц, Упенинц, Упелиниц), в историю он вошел под фамилией Опперпут.*

Опперпут играл важную роль и, может быть, даже возглавлял Северо-Западный комитет НСЗРиС. В конце мая 1921 г. он в очередной раз направился в Варшаву, чтобы участвовать в учредительном съезде НСЗРиС, состоявшемся в июне. Но тут его антисоветская роль прервалась. Он был арестован во время предпринятого ГПУ разгрома Северо-Западного комитета и его ячеек. Опперпут оказался в тюремной камере. В ходе допросов он дал следователям ГПУ ценные показания о НСЗРиС и савинковцах и добровольно или под давлением, но осенью 1921 г., в заключении, Опперпут написал обширную брошюру “Народный Союз защиты родины и свободы”, в которой детально охарактеризовал структуру, планы и деятельность савинковского Союза и изобразил его руководство как морально опустившихся людей, тесно связанных с иностранными разведками. Особая ставка, утверждал Опперпут, делалась на диверсии и террор, включая даже распространение ядовитых веществ. Правду писал он или это были его собственные измышления – сказать трудно. Позднее Савинков, уже на Лубянке, уверял, что об этом ничего не знает. В тюрьме же Опперпут написал письмо В. Менжинскому (заместитель Ф. Дзержинского) с просьбой освободить его, чтобы он “мог загладить свой поступок и поступки вовлеченных им в преступный заговор”. Он просил после освобождения направить его в Варшаву, где обещал в “месячный срок создать возможность для того, чтобы полностью ликвидировать все савинковские организации”9.

В ГПУ, однако, решили использовать Опперпута в разработке другой операции. Опперпута выпустили из тюрьмы и включили в Монархическую организацию Центральной России (МОЦР). Она получила кодовое название “Трест”. С Савинковым Опперпут больше не встречался. Но есть основания думать, что именно его показания и материалы дали ГПУ повод для принятия “антисавинковских” мер.

Если МОЦР (“Трест”) был создан для работы по белогвардейской, монархической эмиграции, то специально “по Савинкову” и его НСЗРиС в ГПУ разработали другую операцию. В мае 1922 г. решением коллегии ГПУ был создан Контрразведывательный отдел (КРО), в обязанности которого вменялась борьба с иностранным шпионажем и антисоветскими подпольными организациями на территории Советской России. Руководил КРО А. Артузов, его заместителем был назначен Р. Пиляр, помощником – С. Пузицкий. В состав КРО вошли И. Сосновский, Н. Демиденко, А. Федоров, Г. Сыроежкин и др. Савинков со своим Союзом поручался “заботам” сотрудников КРО. Они и осуществили операцию “Синдикат-2”, которая считается классической в деятельности спецслужб.

 

ДУШЕВНЫЙ КРИЗИС

В марте 1921 г. в Риге между Советской республикой и Польшей был подписан мир. Это дало основание советскому Наркомату иностранных дел настаивать на том, чтобы Савинков, его окружение и штаб НСЗРиС покинули территорию Польши. Савинковцы, естественно, протестовали. Савинков лично обратился к Пилсудскому. Тот возмущался своими министрами, подчинявшимися “давлению Советов”, говорил, что они ведут “настоящую торговлю живым товаром”, но, увы, вынужден был оставаться “лишь негодующим свидетелем нарушения права убежища”.10

В сентябре 1921 г., по причине демонстративного отказа выехать из Польши, Виктора Савинкова, А. Дикгоф-Деренталя, В. Ульяницкого, полковника М. Гнилорыбова и некоторых других членов руководства НСЗРиС польские власти выслали в Чехословакию с полицией. Спустя два дня туда же был отправлен и сам Б. Савинков. Тогда 27 сентября на заседании Русского Политического комитета было решено: центр деятельности перенести в Прагу. Организация же в Польше “буде на то последует согласие Польского генштаба, сохраняется”11. В Варшаве и Вильно ЦК НСЗРиС в качестве своих представителей оставил Е. Шевченко, Д. Философова и И. Фомичева.

Тем не менее, потеря Польши как главной базы была сильным ударом по савинковскому Союзу. Савинков, правда, оптимистически заявлял, в Праге, а затем и в Париже, куда он приехал, -что НСЗРиС будет продолжать свою работу, но в этих заявлениях было больше, как теперь говорят, “пиара”, чем отражения истинного положения вещей. Была потеряна поддержка польских властей, усложнились или были утрачены связи с организациями и ячейками НСЗРиС, находившимися на советской территории. Но все же не депортация Савинкова и его окружения явилась толчком, вызвавшим процесс упадка НСЗРиС. Была другая, несравненно более общая и глубокая причина.

В марте 1921 г. Х съезд РКП(б) по докладу В. Ленина принял постановление о переходе Советской республики к НЭПу. Сейчас, по прошествии почти 90 лет, нам нелегко представить себе ту колоссальную роль, которую сыграло это постановление для миллионов людей не только в Советской республике, но и во всей Европе. Укоренившееся в ходе революции и Гражданской войны представление о большевиках как суровых воителях, безжалостно ломавших все основы жизни и экономики, – померкло, стало уходить в прошлое. Возникло ощущение, что природа большевиков меняется, наступает советский термидор, и жизнь заявляет о своих естественных правах. Таково было распространявшееся мнение, которое все глубже проникало в правящие круги Запада. Казалось, если большевизм отказывается от жестокостей военного коммунизма, при котором производитель фактически ставился под дуло государственного пистолета, если вместо этого вводится рынок со свободой торговли и частника, то Западу необходимо учесть эти перемены. Пусть большевистский НЭП пока ограничивает рыночные отношения. Сила их может оказаться таковой, что масштабы капиталистического сектора будут расти, и, в конце концов, он вытеснит большевизм окончательно. Значит, надо менять вектор отношений с Советами: от войны переходить к экономическим отношениям. Конечно, так размышляли, в основном, либеральные западные круги. Но даже консерваторы с введением НЭПа постепенно освобождались от страха перед пугалом мировой большевистской революции.

Значительное влияние введение НЭПа оказало и на русскую эмиграцию разных направлений. Это, в частности, сказалось на расширении такого течения, как сменовеховство. Н. Устрялов, Ю. Ключников и др. сменовеховцы доказывали, что в России совершается неизбежный, закономерный процесс перерождения революции с ее мощным разрушительным потенциалом, что идет процесс восстановления традиционных национальных начал. Интернациональный большевизм эпохи Октября и Гражданской войны “перетекает” в “национальный большевизм”. Основываясь на этой тезе, сменовеховцы проповедовали идеологию примиренчества. Те, кто воспринимал ее, становились возвращенцами. Только в 1921 г. в Россию вернулось около 122 тысяч эмигрантов.

Б. Савинков не мог не видеть всего происходящего и не осознавать его значения. Ему, повидимому, представлялось, что в случае дальнейшего развития НЭПа события могут завершиться переворотом, вообще устраняющим большевизм. “Рано или поздно, – писал он, – ход событий приведет к перевороту, который, вероятнее всего, будет не массовым, а термидорианским.”12 Тут-то и возникнет режим, – полагал Савинков, – “в котором мы пригодимся”.

Любопытно, что мысль о “пригодности” Савинкова в условиях новой, нэповской России появилась и у кого-то в советских верхах (у кого конкретно – мы не знаем). То, что в определенных кругах большевистской партии появилась готовность установить связь с социалистическими партиями-противниками, не должно удивлять. В советских учреждениях уже в начале 20-х гг. работало немало бывших меньшевиков, эсеров, даже кадетов. Возможное приглашение Савинкова, однако, было делом необычным. Тем не менее, факт: в конце 1921 г. с Савинковым встречается полпред Советской России в Англии Л. Красин. Встреча состоялась в Лондоне. Выбор Красина для такой встречи, вероятно, не был случайным. После Гражданской войны Красин был одним из наиболее последовательных сторонников НЭПа, выступал, в частности, за смягчение государственного контроля над экономикой.

Красин в самом начале разговора убеждал Савинкова прекратить борьбу с советской властью. В том случае, если Савинков соглашается с этим, ему предлагался высокий пост в Наркомате иностранных дел, где он сумел бы, по мнению Красина, использовать все свои знания и опыт, например, помочь России заключить выгодные для нее торговые договоры с Западом, получить займы и т. п. Но Савинков слишком верил в грядущий переворот термидорианского типа, после которого он и “пригодится”, размениваться на “красинскую мелочь” он не хотел. Отвечая Красину, Савинков сказал, что он готов “сложить оружие” и начать работать на благо России, но при определенных условиях. Каких же? Власть в России должна быть передана свободно избранным Советам. Необходимо, далее, ликвидировать ГПУ, признать принцип мелкой земельной собственности. Фактически Савинков готов был “сложить оружие” в обмен на ликвидацию советской власти в том виде, в каком она существовала в то время, и осуществление программы НСЗРиС. Ясно, что на такие условия Савинкова Красин пойти не мог. Тем не менее, он выразил надежду, что, как ему думается, эта встреча с Савинковым – не последняя. В Москве, куда он возвращался, возможно, разговор для поиска компромисса продолжится. Этого, однако, не случилось.

...Савинков почти бесперерывно колесил по Европе, встречаясь со многими лидерами западных стран. Они были знакомы ему еще со времен Гражданской войны, времен, когда он представлял Белое движение, Верховного правителя А. Колчака. Тогда, в 1918 г., речь шла, главным образом, о проблемах активизации иностранной интервенции против Советской России, и лидеры многих стран Европы прислушивались к Савинкову как сильному человеку в стане врагов большевизма. Тогда он был нужен. Теперь, если даже разговор об этом и заходил с Д. Ллойд-Джрджем, У. Черчиллем, Пилсудским, итальянским дуче Б. Муссолини, он, этот разговор, чаще всего не имел практического значения. Времена изменились, определился поворот от военного противостояния к мирному сосуществованию.

Перед конференцией в Каннах (предтеча международной Генуэзской конференции, на которой впервые участвовали представители Советской республики) Д. Ллойд-Джордж в беседе с Савинковым сказал неожиданную фразу о том, что каждая страна вправе устанавливать тот политический и экономический режим, который она считает приемлемым для себя. Вряд ли тогда Савинков соглашался с Ллойд-Джорджем, ведь он “оружия еще не сложил”. Во всяком случае, договориться о поддержке с англичанами, а потом и с французами, Савинкову не удалось. Несколько успешнее шли его переговоры на Апеннинах с Б. Муссолини. Но и тот проявлял сдержанность, выражал готовность сотрудничать с Савинковым только там, где большевики, по его мнению, могли реально угрожать итальянским интересам. Муссолини произвел на Савинкова хорошее впечатление. В итальянском фашизме он увидел перспективу. В одном из писем в ЦК НСЗРиС Савинков писал, что, по его мнению, будущее будет принадлежать дуче. Европа переживает кризис парламентаризма, люди разочаровались в болтунах, которые не сумели предотвратить войну, а потом и организовать послевоенную жизнь... Надо сказать, что далеко не один Савинков интересовался итальянским фашизмом. Немало русских политиков-эмигрантов узрели в нем “здоровый национализм”, способный вывести европейские страны из послевоенного кризиса. Впрочем, длилось это увлечение относительно недолго.

Савинков не пропустил ни Канны, ни Геную. Обращает на себя внимание тот факт, что он старался повсюду быть поближе к советской делегации. В Генуе, действуя под фамилией Гуленко (журналиста из Константинополя), он даже установил связь с советским резидентом и чуть было не оказался... в охране советской делегации. С какими намерениями Савинков искал сближения с посланцами Москвы? С террористическими, как это часто утверждается в литературе, или у него имелись иные замыслы? Во всяком случае, в “период Генуи” никаких терактов савинковцы не осуществляли. Убийство полпреда В. Воровского в Лозанне не было делом их рук. Позднее, допрошенный на Лубянке, Савинков говорил, что лишь в 1922 г. была попытка так называемого “берлинского покушения”, из которой ничего, кроме конфуза, не получилось13.

В 1923 г. в свет вышла новая книга Б. Савинкова (Ропшина) – “Конь вороной” (писал ее Савинков, видимо, в 1922 г.). События, описываемые в ней, относятся, в основном, к тому времени, когда Савинков воевал в рядах Русской Добровольческой армии Булак-Булаховича. Главный герой частично “списан” с реального лица – полковника С. Павловского (о нем речь впереди), частично – с самого Савинкова.

Книга написана в форме дневника полковника Жоржа. Он командует партизанским отрядом, в котором почти каждый так или иначе пострадал от Советской власти. Но Савинков описывает и многочисленные факты грабежа, насилия, расстрелов пленных – несмотря на то, что приказы командования настрого запрещают подобное. Кровавый след оставляет за собой отряд полковника Жоржа на белорусской и русской земле. Жорж размышляет: “Чего я достиг?.. Вот опять знакомое, столетнее утомление. Нет, хуже. Позади – опустелый лагерь, впереди... Но что впереди? Запылали деревни вокруг, свищет ветер, трещат пулеметы. Нет конца самоубийственной войне. Изошла слезами Россия, и зачах великий народ”. Отряд Жоржа рассеян. Люди разошлись, разбрелись кто куда. Жорж попадает в Москву, где встречается с Ольгой. Образ этой любимой им женщины он пронес через все бои и походы. Он сливался, соединялся для него с самой Россией. Нет Ольги – нет для него России, нет России – нет Ольги. И вот их встреча. Ольга – коммунистка! Жорж уходит. “Конь вороной” заканчивается словами: “Пальнули. И раненая, бъется Россия. Пальнули не только они, пальнули и мы. Пальнули все, у кого была винтовка в руках. Кто за Россию? Кто против? Мы?.. Они?.. И мы, и они?”... В этом мучительном размышлении – тяжкие сомнения, терзающие самого Савинкова, еще совсем недавно – бескомпромиссного борца с большевизмом. Он всегда знал, как действовать, – и действовал. А теперь? О новой интервенции в Россию речи быть не могло. Большевизм, казалось, перерождался, для Запада “белая”, “зеленая”, “красная” Россия – все едино, главное – финансово-экономическая выгода. Эмиграция? В начале января 1923 г. Савинков писал С. Прокоповичу и Е. Кусковой: “...Для меня ясно, как Божий день, что 1) монархисты провалились, эсеры провалились, кадеты провалились. Все партии провалились, и ни одна из них не в силах и не в разумении построить новую Россию. 2) Эмиграция... в лучшем случае [нрзб.], а в худшем – клубок интриг, мелких честолюбий, мелкой подлости и т. д. за исключением немногих отдельных людей. Я говорю, разумеется, о верхах... Отсюда ясно, что человеку с живой душой надо возвращаться в Россию и не стать, конечно, коммунистом или сменовеховцем... но работать в России легально, ибо при всех режимах можно быть полезным своему народу; либо, оторвавшись душевно и, если возможно, физически от гнилой эмиграции, найти в России людей, с которыми работать нелегально, ибо при всех режимах можно бороться за свободу... Но я не испугаюсь сказать, что эмиграцию ненавижу так же, как коммунистов, и если на смену Ленину придут эмигранты, то бороться не стоит”14.

А что же НСЗРиС? Во время допросов на Лубянке Савинков уверял: “К 1923 г. организация была совершенно разбита, Союза, в сущности, не было, людей не было, денег не было. А, главное, передо мной стоял вопрос вообще о прекращении работы. Можете этому не верить, но это так, и никак иначе”15. В показаниях А. Дикгофа-Деренталя на Лубянке проскользнула очень важная, существенная фраза. “Мне кажется, – говорил он, – у Б. В. Савинкова последнее время был большой душевный кризис.”16 Все больший, жгучий интерес вызывала у него Россия. Деренталь свидетельствовал: “Ему казалось, что о происходящем в России мы имеем неверные сведения и что здесь уже образовалась новая Россия, новый быт, новые отношения, которых мы за границей, по оторванности нашей, совершенно не знаем, и что нужно самому ему видеть все, дабы принять то или иное решение”.

 

СИНДИКАТ-2

Вряд ли в ГПУ знали о том душевном кризисе, который уже в 1923 г. переживал Савинков. Советским властям он, по-видимому, представлялся Савинковым эпохи первой русской революции, 1917-го года и Гражданской войны: опаснейшим, коварным врагом, террористом. Впрочем, развитие событий могло многое изменить. Савинков способен был обрести новые силы и новую энергию для борьбы с большевиками. Собственно, он от борьбы не отказался... Летом 1922 г. в КРО ГПУ решено было осуществить мероприятия, направленные на то, чтобы напрямую установить связь с Савинковым, “вывезти” его на советскую территорию и арестовать. Идея операции, в общем, была скопирована с “Треста”. Но если “Трест”, как уже отмечалось, являлся “ловушкой” для белых, монархистов, то “под Савинкова” требовалась “приманка” левого характера. Политическую платформу такой мифической организации поручено было “набросать” сотруднику КРО А. Д. Федорову (Мухину). До 1917 г. Федоров состоял в партии эсеров-максималистов, затем примкнул к левым эсерам. С 1919 г. он – член РКП(б) и с 1920 г. работал в ВЧК.

Федоров предложил легенду, согласно которой в Советской России конспиративно действует организация так называемой “либеральной демократии” (ЛД), ставящая целью устранение советского режима. Главное управление ЛД, якобы, состоит из интеллигентов, нуждающихся в лидере. В обсуждении федоровского проекта приняли участие заместитель Ф. Дзержинского В. Менжинский, начальник КРО А. Артузов, его заместитель С. Пузицкий и др. В итоге обсуждения согласились на создание “партии либеральных демократов”. На руководство ЛД могут претендовать В. Чернов, А. Керенский, Б. Савинков. Предпочтение, однако, следует отдать Савинкову как человеку решительному, большой воли. Важным моментом в программе ЛД должен быть отказ от иностранной интервенции и от привлечения широкого круга “элементов”, принимавших участие в революции или контрреволюции, а также находившихся в эмиграции. Ставка делается на внутренние силы, сформировавшиеся уже после революционных потрясений, т. е. главным образом на молодые кадры. При отказе от использования интервенции и сил белой эмиграции Савинков представлял собой фигуру, наиболее подходящую для того, чтобы возглавить ЛД. Особо подчеркивалось, чтобы ЛД не была б представлена как единая, сплоченная партия. Такой опытный политик, как Савинков, без особого труда заподозрил бы подлог, поскольку руководящая роль в ЛД отводилась интеллигенции, склонной к дискуссиям и свободному обмену мнений. Поэтому решено было “внести” в ЛД раскол на “накопистов” и “активистов”. Сторонники “накопизма” высказывались за длительное наращивание сил перед активной борьбой. “Активисты” же должны были доказывать, что сил уже вполне достаточно и нужно действовать без задержек. Савинков, если он согласится возглавить ЛД, как раз и должен будет разрешить эту проблему. Политический облик ЛД, ее программа были утверждены на самом “верху”. Можно было начинать операцию “Синдикат-2”. Кадры, которым предстояло действовать по “лекалам” ГПУ, имелись, но они должны были работать, не допуская даже малейших отклонений. В противном случае всей операции грозил провал. А отклонения могли произойти, и не только случайно, но и умышленно: ведь к Савинкову, для установления связи с ним, предстояло идти бывшим савинковцам, притом таким, которым Савинков доверял полностью. Так что риск провала для ГПУ существовал.

Решено было, что первый шаг на этом пути сделают Леонид Шешеня и Михаил Зекунов.

Шешеня, бывший деникинский доброволец, в 1920 г. был взят красными в плен в Новороссийске. Изъявил желание служить в Красной армии. Его направили на польский фронт, но вскоре он перебежал к Булак-Булаховичу. Сблизился с братьями Савинковыми и одно время был даже начальником охраны Бориса Савинкова. В составе отряда полковника С. Павловского участвовал в белорусских рейдах. ЦК НСЗРиС направил Шешеню на советскую территорию для создания подпольных ячеек. Летом 1922 г. Шешеню задержали на границе. В ГПУ он быстро “раскололся”, рассказал все, что знал о НСЗРиС, о Савинкове, и обратился с просьбой дать ему возможность искупить вину перед советской властью. Так Шешеня стал агентом ГПУ.

Благодаря его показаниям, ГПУ сумело арестовать ряд савинковцев, засылавшихся на советскую территорию. Среди них оказался и некий Михаил Зекунов. Во время Гражданской войны он служил в Красной армии, командовал батальоном. Попал в плен на польском фронте и в лагере для военнопленных был завербован Виктором Савинковым. Спустя некоторое время его нелегально направили в Москву как резидента НСЗРиС. Зекунов, однако, никаких данных поручений не выполнил и, когда в сентябре 1922 г. по доносу Шешени его арестовали, сразу заявил о своем желании работать в ГПУ.

Эти двое – Шешеня и Зекунов – по заданию КРО ГПУ превращались в связных ЛД. У Шешени был близкий родственник – некий Иван Фомичев. Он воевал у белых, в армии генерала Н. Юденича. После разгрома Юденича судьба привела Фомичева в Варшаву, где он вступил в НСЗРиС. Здесь Фомичев быстро выдвинулся – инспектировал подпольные организации в Советской России. Такое поручалось только очень доверенному лицу. Вот к этому Фомичеву с письмом, написанным Шешеней, и поехал Зекунов. В письме Шешеня рекомендовал Зекунова как весьма надежного человека, но главное – Шешеня сообщал Фомичеву, что в Москве он познакомился с людьми из подпольной организации, во многом разделяющей программу НСЗРиС (податель письма Зекунов как раз является одним из ее членов).

Прочитав письмо, Фомичев сразу оценил его содержание. Ему было ясно, что Б. Савинков придаст информации большое значение. Зекунов немедленно был направлен в Варшаву. Там, в Варшаве, после обсуждения письма и сообщения Зекунова, решили послать с ним в Москву, в московскую организацию НСЗРиС, Фомичева. В Москве Фомичеву организовали встречу с некоторыми из “членов” руководства ЛД, роль которых, понятно, исполняли сотрудники КРО ГПУ. После обмена мнениями развернулись горячие споры между “накопистами” и “активистами”. В конце концов Фомичев выступил с предложением поставить этот вопрос перед главой НСЗРиС Савинковым.

В ГПУ наверняка были довольны. Идея встречи с Савинковым исходила не от ЛД, т. е. ГПУ, а от савинковца Фомичева, что придавало ей большую достоверность. Фомичев вернулся в Варшаву и доложил обо всем, что видел, слышал и говорил, подчеркнув, что, по его мнению, ЛД – значительная организация. На основании его доклада постановили, чтобы Фомичев и кто-либо из представителей московской организации НСЗРиС выехали в Париж, где находился Савинков. Когда об этом сообщили в Москву, в ГПУ определили: в Париж на встречу с Б. Савинковым вместе с Фомичевым поедет А. П. Федоров, разработчик концепции ЛД. Встреча должна была состояться в июне 1923 г.

В июне Федоров приехал к Фомичеву в Вильно, откуда они сначала поехали в Варшаву, а 11 июня, заручившись письмом членов ЦК НСЗРиС и С. Д. Философова, направились в Париж. 14 и 16 июня состоялись две встречи Федорова с Савинковым. Федоров представил Савинкову обширный доклад о положении в “Московской организации” и в заключение выразил мнение ее руководства, согласно которому ЛД посчитало бы за честь видеть Савинкова во главе своей организации в Москве.

На одной из встреч Савинков представил Федорову самых близких друзей и помощников: супругов Деренталей и полковника С. Павловского. О Деренталях мы уже писали. Напомним, что Любовь Ефимовна была любовницей Савинкова, и ее законный муж переживал далеко не лучшее время*. Нет-нет, не из-за любви. Он забросил журналистику, перебивался, как говорится, с хлеба на квас. В Париже, подобно многим эмигрантам, работал, где придется: мойщиком бутылок на фабрике, носильщиком на вокзале, шофером такси. Савинков, конечно, помогал. Сергей (Серж) Павловский был ранее боевым офицером. Поручик во время Первой мировой войны, он воевал в Белой армии Юденича и Булак-Балаховича. В 1921 г. Савинков, доверявший Павловскому, назначил его начальником всех “партизанских и повстанческих отрядов в полосе польской границы”. Павловский многократно участвовал в рейдах на советскую территорию. Решительный, храбрый, даже жестокий, он был “профессионалом войны”. В НСЗРиС и лично у Савинкова он пользовался доверием и авторитетом. В походе на Мозарь Савинков состоял в отряде Сержа Павловского.

Знакомство Деренталей и Павловского с Федоровым было не случайным. Савинков, многоопытный конспиратор, хотел лишний раз убедиться в том, что за ЛД и прибывшим А. Федоровым не стоит ГПУ. Мнение Павловского и Деренталей, особенно, конечно, Любови Ефимовны, было для Савинкова очень важным. На всех Федоров произвел весьма благоприятное впечатление. Поверил ли Савинков Федорову? Хотел поверить. Мы уже цитировали большое письмо Б. Савинкова С. Прокоповичу и Е. Кусковой, написанное им в январе 1923 г. Из него следовало, что оставаться в эмиграции он был не в состоянии, что его как магнитом притягивала Россия. В принципе, Савинков не отвергал легальную возможность работы в советской России. “Для меня доктор в Царевококшайске, учитель в Игумене, инженер в Старой Руссе дороже всех политиков, вместе взятых”, – писал он. Тем не менее, для себя он видел другой путь: “Я лично для себя выбираю вторую дорогу... Для меня зеленый ▒бандит’, вольнодумец-красноармеец или бастующий в Петрограде рабочий ценее всех моих заграничных ▒комитетов’, ▒агентов’ и проч... Лично я никаких слов не боюсь. Не будет сил, уползу доживать свой век куда-нибудь подальше, в берлогу, а пока есть силы кое-как с грехом пополам борюсь...”17. Комментируя письмо, С. Прокопович и Е. Кускова писали: “Чем больше перечитываешь письмо, тем больше понимаешь, что человек дошел до последней точки...”. Письмо Савинкова написано в самом начале 1923 г., т. е. уже после первых встреч с А. Федоровым, состоявшихся в июне 1922 г. и не раз продолжавшихся позднее. Поэтому не исключено, что, как выражались Прокопович и Кускова, он “дошел до точки” не без влияния сообщений, которые слышал от московского посланца. Несомненно, однако, что Федоров содействовал крепнувшему убеждению Савинкова: надо быть в России.

Вскоре после одной из встреч с Федоровым Савинков направил в Москву Сержа Павловского. Он должен был на месте убедиться, что ЛД – не игра ГПУ. В августе 1923 г. Павловский прибыл в Польшу, 17-го числа перешел советскую границу (возможно, его намеренно пропустили), в Белоруссии связался с подпольем НСЗРиС и подчиненными ему отрядами. Присоединившись к одному из них, некоторое время “партизанил” – совершал налеты на советские органы, нападал на их представителей и на почтовые поезда с целью захвата денег. Лишь 16 сентября Павловский нелегально прибыл в Москву и разыскал Шешеню. Он не знал, конечно, что Шешеня уже давно завербован ГПУ. На другой день Павловский был арестован. Изловить Павловского было большим успехом ГПУ. И успех заключался не только в том, что этим наносился удар по савинковцам в Западном крае. Главное, что в руках ГПУ оказался человек, которому Савинков абсолютно доверял и от которого, в сущности, зависело решение вопроса о “выводе” Савинкова на советскую территорию, т. е. успех или провал “Синдиката-2”. Но для этого нужно было, чтобы Павловский согласился сотрудничать с ГПУ. Это представлялось почти невероятным. Поразительно, что этот сильный, несгибаемый боец сломался на удивление быстро. Скорее всего, он правильно оценил ситуацию: в случае сопротивления – пуля в затылок...

Теперь в распоряжении ГПУ было четыре человека из близкого окружения Савинкова: Л. Шешеня, М. Зекунов, С. Павловский и И. Фомичев (этот искренне считал ЛД реальностью и даже не предполагал, какую роль он играет). Эта “корреспондентская группа” ГПУ письмами должна была поддерживать миссию А. Федорова, продолжавшего наезжать к Савинкову в Париж и один раз в Лондон. Симпатии к Федорову росли, однако, не у всех. Так, писатель М. Арцибашев, однажды, как бы полушутя, сказал Савинкову о Федорове: “Что-то он смахивает на Иуду”. Савинков ответил: “Я старая подпольная крыса. Я прощупал его со всех сторон. Это просто новый тип, народившийся при большевиках, и Вам еще не знакомый”18.

И все-таки Савинков не торопился двинуться в Россию, ждал. Он ждал возвращения из Москвы Сержа Павловского. За ним, Павловским, было последнее слово. Скажет “да” – Савинков пойдет в Россию. Зимой и весной 1924 г. Савинков в письмах торопил Павловского. “Дорогой, – писал он 11 марта 1924 г., – когда ты приедешь? Мы все соскучились по тебе и ждем-не дождемся, когда увидимся, в особенности отец (т. е. Б. Савинков. – Г. И.). У отца какие-то планы насчет тебя, но он не хочет ничего делать в твоем отсутствии...”19 Позднее, в мае 1924 г., Савинков прямо пишет Павловскому: “Приезд Ваш необходим. Почему необходим, Вам отчасти объяснит Андрей Павлович (Федоров. – Г. И.)... Если снова прошу о приезде, значит, так надо”20.

Фомичеву Савинков писал примерно в это же время: “В особенности и непременно необходим приезд Сергея. Об этом я ему дважды писал через Д. Философова и Вас”. Савинков настаивал; просил сообщить свою точку зрения “московским друзьям”. Из этих писем видно, что к весне 1924 г. Савинков уже почти не колебался в вопросе “ехать или не ехать” в Россию. Для окончательного решения не хватало только одного: приезда Сержа Павловского. Но тот не приезжал. В КРО ГПУ придумывали различные версии, которые могли бы объяснить Савинкову отсутствие Павловского. В одном из ответов Савинкову Павловский “объяснял”: “Вы понимаете, что я здесь сижу недаром, и можно подумать о большом масштабе работы... Поездка к Вам займет 3-4 недели, а за эти недели здесь может случиться такое, что сам потом не рад будешь своему отсутствию”. О большой втянутости в работу ЛД, где, якобы, обострился спор между “активистами” и “накопистами”, писал Савинкову и Л. Шешеня. “Серж очень близко сошелся со многими членами ЛД, в частности, с Андреем Павловичем (Федоровым. – Г. И.), пользуется у них популярностью”21.

Ссылаться на занятость Павловского неотложными делами ЛД долго было невозможно: Савинков мог заподозрить неладное. В КРО решили представить Павловского, живого и здорового, Фомичеву во время одного из приездов в Москву. Чекисты шли на определенный риск. Павловский мог случайно или намеренно дать Фомичеву понять, что он, Павловский, арестован и вынужден исполнять приказы ГПУ. Но ничего не случилось. Павловский безукоризненно сыграл свою роль, рассказывал Фомичеву о ЛД, много шутил, смеялся. Трудно сказать, как этого добились в ГПУ, но вот добились. Однако и личная встреча Павловского с Фомичевым не сняла савинковский “ультиматум”: в Париж за ним должен прибыть Павловский, только с ним он готов направиться в Россию. Весной 1924 г. Савинков писал Д. Философову в Варшаву, что степень “чистоты” московской организации еще не полностью ясна и необходим Серж, доклад которого особенно важен22. Но время шло, а Павловский не являлся. В КРО разработали новую версию его отсутствия в Париже. 10 июля 1924 Павловский писал Савинкову: “Последняя торговая операция не удалась, мы понесли небольшие убытки... Одно мне неприятно: поездка на эту последнюю ярмарку приковала меня к постели. Я заболел, начал было поправляться, но тут какое-то осложнение с сухожилиями, и врач говорит, что придется проваляться очень долго... Все это печально, т. к. не дает возможности ехать к Вам лично”. Павловский далее уверял Савинкова, что вместо него все сделают Фомичев и Федоров, что в них он уверен, как в себе, и с этой заменой Савинков ничего не потеряет. В конце письма Павловский в лучшем виде рекомендовал “Владимира Георгиевича”, “Валентина Ивановича” и др. “членов ЛД”, т. е. сотрудников КРО Л. Сперанского, С. Пузицкого и др., входивших, якобы, в правление ЛД23. Вероятно, это было последнее письмо Павловского. В ГПУ решили, что он сделал свое дело, и его можно выводить из игры (в 1924 г. Павловский был расстрелян). Фомичеву и Федорову следовало так объяснить Савинкову закодированный язык письма Павловского: в одной из поездок на Северный Кавказ для проведения с местными повстанцами ряда операций Павловский был ранен, находится на излечении и в Париж приехать не в состоянии. Федоров потом сообщал в ГПУ, что эта легенда успокоила Савинкова, и он готов к тому, чтобы отбросить последние сомнения. Жребий был брошен: в Россию! Нет, Савинков полностью не исключал возможности провокации, но была и вера, а главное, страстное желание, – в Россию! С Савинковым вызвались двинуться в смертельно опасное путешествие Дерентали: Александр Деренталь и Любовь Ефимовна. Савинков, если и отговаривал их, то, по-видимому, не очень настойчиво. Главную роль тут, скорее всего, сыграла Любовь Ефимовна – последняя любовь Савинкова.

Отъезд совершался в глубокой тайне. Никто ничего не знал. Вероятно, это было одним из обстоятельств, которое позднее, когда Савинков уже в Москве предстал перед судом, дало повод некоторым эмигрантам утверждать, что именно Дерентали, и прежде всего Любовь Ефимовна, являлись главными агентами ГПУ. В общем, “искали женщину”... Находившийся в тюрьме Савинков писал гневные протесты.

С Савинковым (у него был паспорт на имя В. И. Степанова) и Деренталями из Парижа выехали А. Федоров и Фомичев. Но в Вильно Федоров отделился от всех и поехал вперед, чтобы встретить их, по его словам, уже после перехода границы. В Варшаве состоялся прощальный ужин с некоторыми из членов НСЗРиС.

15 августа 1924 г., заранее договорившись с поляками, Савинков и Дерентали пересекли границу с польской стороны. Их сопровождал один Фомичев. На границе с советской стороны они прошли через специальное “окно”, устроенное ГПУ. Тут их встретил Федоров вместе с незнакомыми людьми в военной форме. Все были очень вежливы и предупредительны. Объясняли, что лесными дорогами доберутся до Минска, там на явочной квартире отдохнут и затем (17 августа) – в Москву. Ранним утром 16 августа без каких-либо приключений добрались до квартиры в доме на одной из минских улиц. Сели за стол, уставленный разными блюдами. Приболевший Деренталь прилег на диван. И вдруг... Двери в комнату резко распахнулись. “Вы арестованы.” Первым пришел в себя Савинков. Он негромко произнес: “Чистая работа”.

 

ОКНО НА ЛУБЯНКЕ

Операция “Синдикат-2” завершилась. Капкан, расставленный ГПУ Савинкову, захлопнулся. Да, то была “чистая работа”. Но не будет, наверное, ошибкой сказать, что в этот капкан попался не Савинков 1905 или 1918 годов, а Савинков 1924-го года. С Лубянки он писал сестре Вере Мягковой: “Разве есть хоть один человек, который сомневается, что эмигранты – ▒отработанный пар’, и что русский народ не пойдет за ними”24. А он сам? Не был ли и он, в известной мере, “отработанным паром”?

Когда на суде в Москве Савинков выступал с признаниями советской власти и призывом последовать его примеру, в эмигрантских газетах посыпались на его голову проклятия. Написал статью о Савинкове и А. Куприн, вообще умевший быть более объективным, чем многие другие эмигрантские публицисты. Куприн, конечно, осуждал Савинкова, но справедливо отмечал, что своим “уловом” большевикам “нечего радоваться и нечем гордиться”. В их руках находился уже отнюдь не политический игрок “грандиозных размеров”25.

В официальном сообщении говорилось, что арест Савинкова состоялся в 20-х числах августа. Это не соответствовало действительности. На самом деле Савинков и Дикгоф-Дерентали были арестованы 16-го числа. В ГПУ, таким образом, сдвинули дату ареста примерно на неделю вперед. Почему? Некоторые историки (В. Шанталинский и др.) считают, что именно в эту “потерянную неделю” было достигнуто соглашение между ГПУ и Савинковым о том, что должно произойти на суде военного трибунала, перед которым предстанет Савинков. Конечно, ГПУ могло расстрелять Савинкова без всякого суда (и даже не сообщить об этом), но властям необходим был Савинков живой и здоровый. Расчет делался на то, что будет суд, и на суде Савинков сыграет важную политическую и пропагандистскую роль: признает советскую власть. Поэтому ГПУ действительно могло предложить Савинкову сделку: он осуждает всю свою борьбу с большевиками и признает, что советская власть – единственная выражающая интересы народа; в обмен на это Савинкова вместок расстрела приговаривают к 10-летнему тюремному заключению с возможностью скорого полного освобождения и предоставления работы. Савинков шел в Россию нелегально и с целью продолжения борьбы против большевиков, но он, вспомним, не исключал и такой ситуации, в которой этот вариант станет невозможным. В этом случае он думал об уходе из политики и начале вполне легальной работы. Тут в рассуждениях Савинкова какая-то неясность. “Легальный вариант” мог быть использован в том случае, если бы оказалось, что ЛД – фикция. В этом случае надо было бы искать себе место “в Царевококшайске”, “уползать в берлогу”. Но не мог же Савинков не понимать, что если ЛД – фикция, то фикция сфабрикована именно для его ареста. Тогда о каких легальных возможностях в России могла идти речь?

В мае 1925 г. он написал письмо А. Артузову с просьбой “определить его [Савинкова] положение”. В письме говорится: “Позвольте говорить с Вами совершенно откровенно. Когда меня арестовали, мне казалось возможными только два исхода. Первый (98%) – в мою искренность не поверят, и меня расстреляют; второй – поверив, что я действительно пережил душевный переворот, дадут мне возможность послужить русским рабочим и крестьянам... Повинную голову меч не сечет”26. 2% оказались решающими. Савинкову предложили второй вариант. Почему он согласился? Хотел сохранить жизнь? Наверное. Но не только поэтому. 31 августа 1924 г. Савинков писал сестре Вере Мягковой: “▒Друзья’ (т. е. фальшивые члены ЛД) обманули во всем. И раз они обманули, то мне оставалось только одно: вернуться к исходной точке, к лету 23-го года, к моему отказу от всякой борьбы и к сокровенному, в глубине души, признанию советской власти. Я это и сделал”27. Душевный надлом, о котором Савинков писал Артузову и другим, – правда. Он-то, пожалуй, и был главной причиной, благодаря которой и состоялась “сделка” между Савинковым и ГПУ. Возникает вопрос: знал ли Савинков, что расстрела не будет?

В “тюремном дневнике” Л. Е. Дикгоф-Деренталь от 28 августа 1924 г. имеется туманная, но примечательная запись: “Я – единственный близкий Борису Викторовичу человек, который знает, что ожидает его сегодня. Все остальные узнают ▒после’”28. Сказанному как будто противоречит дальнейшая запись Любови Ефимовны от того же 28 августа: “Борис Викторович входит в камеру. С ним надзиратель. ▒Вы не спите? Уже 3-й час ночи... Какая Вы бледная! Конечно, расстрел. Но суд ходатайствует о смягчении наказания’. Надзиратель приносит чаю. ▒Суд совещался 4 часа. Я был уверен, что меня расстреляют сегодня ночью’”. Можно ли безусловно доверять этой последней фразе Савинкова? Хотя в предисловии к дневнику Савинков написал, что дневник – “не литературное произведение, а простой и правдивый рассказ”, даже невооруженным глазом видно, что дневник, по меньшей мере, тщательно отредактирован (скорее всего, самим Савинковым) и, безусловно, просмотрен в ГПУ29. Последняя фраза дневника, приписываемая Савинкову, вполне могла быть рассчитана на иностранного читателя (дневник ГПУ публиковало за рубежом). Она как раз и должна была опровергать возможные слухи о “сделке” Савинкова и ГПУ.

Суд над Савинковым происходил 27-29 августа 1924 г. Председательствовал В. Ульрих. Трудно было отделаться от впечатления “сценария”, особенно финальной части суда. Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила Савинкова к расстрелу. Но, приняв во внимание то, что Савинков признал свою деятельность ошибочной, его отречение от целей и методов контрреволюционного и антисоветского движения, его заявление о готовности загладить свои преступления против трудящихся, Верховный суд постановил ходатайствовать перед Президиумом ЦИКа СССР о “смягчении настоящего приговора”. В тот же день, 29 августа, Президиум ЦИКа удовлетворил ходатайство Военной коллегии Верховного суда и заменил Савинкову расстрел лишением свободы на 10 лет.

В постановлении ЦИКа, конечно, не было и не могло быть сказано об устной договоренности Савинкова и ГПУ, санкционированного, скорее всего, “сверху”. Савинкову было обещано, что долго сидеть в тюрьме он не будет, его освободят и предоставят работу. Эту договоренность, надо думать, Савинков особенно ценил и ради нее выполнил все требования ГПУ. В письме Ф. Дзержинскому он писал: “Я помню наш разговор в августе месяце. Вы были правы: недостаточно разочароваться в белых или зеленых, надо еще понять и оценить красных”. Он сделал это: публично, открыто “высоко оценил” красных. Свою часть договоренности он выполнил честно. А что же власть? Похоже, что в ЦК не очень ясно представляли, как же дальше поступить с Савинковым. По-видимому, ему не до конца доверяли или не доверяли совсем. В. Менжинский однажды даже сказал Савинкову: “Вы нас обманываете”. Решено было пока держать Савинкова в “золотой клетке”. Помещение на Лубянке, которое ему отвели, напоминало не тюремную камеру, а хороший гостиничный номер. Мебель, ковры, доставка прессы, в том числе эмигрантской, все возможности для литературной работы. Савинков посылал за границу письма и статьи в ответ на поток проклятий и разного рода осуждений в свой адрес, которые буквально захлестывали эмигрантские газеты. Писал рассказы и повести для советских изданий. Все это, конечно, просматривалось в ГПУ, и Савинков, естественно, знал об этом. Чекисты нередко вывозили его на машине в московские парки и на окраины Москвы подышать свежим воздухом, захаживали и в рестораны. Савинкова часто посещала Любовь Ефимовна Деренталь, также находившаяся под арестом на Лубянке. Собственно, это были даже не посещения, а нередко и совместное проживание в савинковской “камере”. 9 апреля 1925 г. Любовь Ефимовну освободили; сотрудники ГПУ подыскали ей квартиру на Арбате и сохранили за ней право бывать у Савинкова на Лубянке. Савинков вел дневник. В день ухода Л. Е. Деренталь с Лубянки он записал: “Я отстался один. В опустелой камере стало совсем грустно”. Освобождение Любовь Ефимовны подогрели ходившие в эмиграции слухи о том, что Дерентали были советскими агентами, предавшими Савинкова. Он гневно опровергал это. М. Арцибашеву он писал: “Вы оклеветали единственных людей, которые не побоялись разделить со мной мою участь”, “Вам придется ответить за свои измышления”.

Опубликованные дневниковые записи Савинкова охватывают время с 9 апреля по 6 мая 1925 г. Когда их читаешь, расхожий образ Савинкова как некоего супермена-террориста, навеянный прежде всего кинофильмами и популярной литературой, рассеивается, исчезает. Впрочем, нельзя не учитывать, что на этом дневнике лежит отпечаток “другого Савинкова”, изменившегося за последние годы, к тому же находившегося в заключении. 14 апреля он записал: “Я не мог дальше жить за границей... Не мог еще и потому, что хотелось писать, а за границей – что ж напишешь? Словом, надо было ехать в Россию. Если бы я наверное знал, что меня ожидает, я бы все равно поехал. Почему я признал Советы? Потому что я русский”30.

Отметив преимущества европейца перед русским в области быта и культуры, он записывает 19 апреля: “Но русский отдаст последний грош, а европеец не отдаст ничего. Но русский спрыгнет с Ивана Великого, а европеец, когда идет дождь, наденет кашне, чтобы не простудиться и раз в неделю будет принимать касторку на всякий случай. Но русский пожалеет так, как не пожалеет европейца мать... Но русский размахнется так, что небу станет жарко, а европеец, если и размахнется, то высчитает заранее шансы ▒за’ и ▒против’. Но русский совершил величайшую социальную революцию, а европеец стоит, разинув рот и либо трясется, либо учится ей”. Запись от 6 мая: “По правде говоря, природа меня трогает только у Пушкина, у Лермонтова... у Тургенева, да в стихах Тютчева. А в жизни природа меня трогает всегда, даже лопух на тюремном дворе”. Это была последняя запись...

Руководство КРО ГПУ в разговорах с Савинковым заверяло его, что срок освобождения близок. Освобождение связывали то с предстоящей партконференцией, то с началом съезда Советов, то с открытием очередного партийного съезда. Но время шло, а Савинков оставался узником Лубянки. Он неоднократно писал лубянскому начальству, в том числе самому Ф. Дзержинскому, с отчаяной просьбой об освобождении и предоставлении работы. “Если Вы верите мне, – взывал он к Дзержинскому в мае 1925 г., – освободите меня и дайте мне работу, все равно какую, пусть самую подчиненную. Если же Вы мне не верите, то скажите мне это, прошу Вас, ясно и прямо, чтобы я в точности знал свое положение.” Ответа не было.

К Савинкову в качестве своеобразного порученца и наблюдателя был приставлен сотрудник ГПУ В. Сперанский, выполнявший все его пожелания – бытовые, финансовые, литературные и проч. Между ними сложились хорошие отношения, и Савинков многое доверял своему “опекуну”. Тот, естественно, обо всем докладывал начальству. В одном из таких докладов он сообщал, что Савинков говорил ему: “Сидеть (в тюрьме. – Г. И.) я не могу и не буду. Или я разобью себе голову о стену, или лучше бы меня расстреляли... Я же раньше говорил Менжинскому, что сидеть в тюрьме я не способен. Я не для того признал советскую власть, чтобы сидеть в этой тюрьме и строчить рассказы”31. В исторической литературе приводятся слова Савинкова, будто бы сказанные им сыну В. Успенскому во время посещения тем отца на Лубянке: “Услышишь, что я наложил на себя руки – не верь”. Но официальные доклады В. Сперанского свидетельствуют о том, что душевное состояние Савинкова в тюрьме временами было таково, что он не исключал и такой исход, если конец “лубянского сидения” перестанет быть виден. А это становилось реальностью. 1 мая 1925 г. Савинков записал в дневнике: “В свое освобождение я не верю. Если не освободили в октябре-ноябре, то долго будут держать в тюрьме. Это ошибка. Во-первых, я бы служил Советам верой и правдой, и это ясно. Во-вторых, мое освобождение примирило бы с Советами многих. Так – ни то, ни се... Нельзя даже понять, почему же не расстреляли? Для того, чтобы гноить в тюрьме? Но я этого не хотел, и они этого не хотели. Думаю, что дело здесь не в больших, а в малых, в ▒винтиках’. Жалует царь, да не жалует псарь”. В этом Савинков, скорее всего, ошибался: судьба его решалась не “псарями”. В советских партийных верхах развертывалась борьба между сторонниками национального, государственно-российского большевизма (сталинизм) и последователями интернационалистского большевизма, верными идее мировой революции (троцкизм). Каждую из сторон, возможно, беспокоила позиция Савинкова, окажись он на свободе. В уход его из политики мало кто верил.

7 мая 1925 г. Савинков в очередной раз попросил, чтобы ему разрешили выехать за город. В дневнике он жаловался на боли в глазах, “тяжелую голову” и звон в ушах. “Попишешь час – и как неживой.” Вечером вызвали машину. Сопровождали Савинкова трое: помощник начальника КРО С. Пузицкий, уполномоченный КРО Г. Сыроежкин и В. Сперанский. На этот раз поехали в Царицыно. Все спутники Савинкова потом отмечали, что он проявлял необычную нервозность, почти беспрерывно курил. Разговоры шли на разные темы, но, конечно, больше всего Савинков говорил о своем освобождении из тюрьмы. С. Пузицкий в одном из рапортов, написанных после смерти Савинкова, отметил, что высказал свое мнение о том, что освобождение Савинкова “несвоевременно” и не исключена даже возможность перевода его в одну из тюрем Челябинской области. Это произвело на Савинкова тяжкое впечатление. На Лубянку вернулись поздно, в 11-м часу вечера. В ожидании конвоя, который должен был доставить Савинкова в его камеру, поднялись на 5-й этаж (комната № 192, кабинет Р. Пиляра). У Сперанского болела голова, и он прилег на диван, который стоял прямо напротив открытого окна (было душно) с низким подоконником. Савинков ходил по комнате, рассказывал о своей ссылке в Вологду еще в начале века. Иногда он подходил к окну, говорил, что в комнате – духота, и надо глотнуть свежего воздуха. Внизу, за окном, был окруженный со всех сторон стенами зданий двор. Сверху он, наверное, мог казаться глубоким колодцем. Пузицкий выходил из комнаты за водой, но быстро вернулся. Как свидетельствовал в своих показаниях В. Сперанский, он машинально посмотрел на часы: было 23 ч. 20 мин. “И в этот самый момент около окна послышался какой-то шум, что-то очень быстро мелькнуло, я вскочил с дивана, в это время из двора послышался как бы выстрел. Передо мной мелькнуло побелевшее лицо т. Пузицкого, несколько растерянное т. Сыроежкина и т. Пузицкий крикнул: ▒Он выбросился из окна... надо скорее тревогу!’”32. Г. Сыроежкин утверждал, что он видел, как Савинков бросился к окну, “выскочил, сделал прыжок к окну, но было уже поздно”33. Пузицкий в своем рапорте о смерти Б. Савинкова сообщил, что он, Савинков, “прохаживаясь по комнате в ожидании надзирателей ОГПУ”, неожиданно вскочил на подоконник открытого окна и “быстро выпрыгнул из него”. Что же произошло? Намеренно ли Савинков бросился в открытое окно или с ним вдруг что-то произошло? А. Деренталь, еще находившийся на Лубянке, рассказал сотрудникам ГПУ, что Савинков страдал “боязнью пространства”. Оно вызывало у него острое головокружение, слабость в ногах и т. п. Деренталь давал понять, что приступ фобии мог случиться у Савинкова, когда он, проходя мимо открытого окна, заглянул во двор. Он, возможно, показался ему необъятным пространством, голова у него закружилась и его бросило вниз. Версия эта, однако, представляется сомнительной. Неужели головокружение имело такую силу, которая “повела” Савинкова через подоконник и толкнула вниз?

Только показания Пузицкого, Сыроежкина и Сперанского являются показаниями очевидцев. Можно ли им доверять безусловно? Они представляют собой официальные документы, к тому же внутреннего, служебного назначения, и это свидетельствует в их пользу. Вместе с тем, сопровождавшие Савинкова не могли не понимать своей ответственности за случившуюся трагедию, и, вероятно, могли стремиться представить картину так, чтобы “сгладить” свою вину (если бы кто-то захотел поставить вопрос об их вине). Относительно недавно появился “почти очевидец” (как называет его корреспондент российской газеты) трагедии на Лубянке. Это старый чекист Б. Гудзь, отпразновавший свое столетие и скончавшийся несколько лет тому назад. Гудзь находился в соседней комнате, но, по его словам, сразу бросился в № 192, услышав шум. Гудзь утверждал, что Сыроежкин, якобы, успел ухватить Савинкова за штанину брюк и пытался удержать его. Но у Сыроежкина-де ранее была сломана рука и поэтому ему явно не хватало сил. Видя все это, присутствовавшие в комнате, по Гудзю, повели себя по меньшей мере странно: вместо того, чтобы броситься на помощь Сыроежкину, они (т. е. Пузицкий, Сперанский и сам Гудзь) стали кричать, чтобы тот не держал Савинкова, “отпустил” его, иначе он-де и Сыроежкина за окно утянет. Если все так и было, как описывает Гудзь, получается, что чекисты, желая того или нет, содействовали гибели Савинкова. Трудно сказать, как следует отнестись к свидетельству “почти очевидца”, данному через несколько десятков лет. Ни Пузицкий, ни Сперанский, ни сам Сыроежкин ни слова не говорят о попытке Сыроежкина удержать Савинкова. Почему? Понимали, что были фактическими соучастниками происходящего? Или просто в памяти столетнего человека что-то сдвинулось и ему представилось то, чего не было на самом деле?

Заместитель председателя ОГПУ Г. Ягода отдал распоряжение срочно провести расследование случившегося с Савинковым и “выяснить виновность в халатности охраны”. Расследование провел особоуполномоченный Коллегии ОГПУ В. Фельдман. Заключение его носило несколько странный характер. Оно констатировало, что “при наличии решимости Савинкова покончить жизнь самоубийством” (в случае неосвобождения) никакая охрана не могла бы это предотвратить. Поэтому никакой халатности со стороны сотрудников ГПУ допущено не было. Фельдман предлагал дознание прекратить, что и было сделано.

Не очень, однако, ясно, на чем основывалось безаппеляционное утверждение о “решимости” Савинкова покончить с собой. Даже не очень вооруженным глазом видно стремление снять с сопровождавших Савинкова возможное обвинение в халатности. Почему, например, после поездки в Царицыно арестованного Савинкова доставили не в его камеру, а комнату № 192, где он и чекисты пробыли более часа? Более того, в присутствии арестованного Сперанский решил полежать на диване, Пузицкий, по одним свидетельствам, выходил из комнаты, но скоро вернулся, а, по рапорту Фельдмана, в момент трагедии вообще отсутствовал. Савинков же в это время “разгуливал” по комнате, предаваясь воспоминаниям...

12 мая в ОГПУ А. Артузовым и С. Пузицким был написан текст сообщения для печати о самоубийстве Савинкова. Его отредактировал сам Ф. Дзержинский и затем окончательно утвердил И. Сталин. 13 мая сообщение опубликовала “Правда”. Но почти сразу же в России и эмиграции возникли слухи о том, что Савинков был убит в ГПУ. Недавно историк О. Будницкий, высказав сомнение в самоубийстве Савинкова, писал, что требуется установить, действительно ли ночью 7 мая душно было в Москве и было ли в связи с этим открыто окно в комнате № 192. Нужно также, полагает он, определить высоту подоконника, чтобы представить себе, как уже немолодой Савинков мог “перемахнуть” через него одним прыжком.

В ГПУ имелось много возможностей ликвидировать Савинкова. Если Савинков стал еще одной жертвой чекистов, то они избрали для этого объяснение, которое порождает, пожалуй, больше всего подозрений. Утверждение, согласно которому Савинков был выброшен из окна комнаты на 5-м этаже Лубянки (или другая версия: его столкнули с высокой лестничной площадки) документального подтверждения не имеет.

Ну, а что же случилось с теми, кто, как писал Савинков, “не побоялись разделить с ним его участь”? Что стало с Любовью Ефимовной и Александром Дикгоф-Деренталями? Когда Любови Ефимовне сказали о самоубийстве Савинкова, она в исступлении закричала: “Это неправда! Этого не может быть! Это вы убили его!”. Ее не тронули. Она жила в Москве, была амнистирована, получила советское гражданство и работала во Внешторге. Ее арестовали в конце 1936 г. как “социально опасный элемент”, и в 1937 г. осудили на 5 лет ИТЛ. Освободили Любовь Ефимовну из лагеря в 1943 г., но жить она могла в Магадане. Только в 1960 г. переехала в г. Мариуполь, где и умерла. Ее реабилитировали в 1997 г. Александра Аркадьевича Дикгоф-Деренталя освободили из тюрьмы в ноябре 1925 г. Он, как и его жена, получил гражданство СССР, трудился в ВОКСе и занимался литературной работой. Мало кто знал, что автором либретто таких популярных оперетт как “Фиалка Монмартра”, “Чарито” и других был ближайший сотрудник бывшего террориста Бориса Савинкова. В 1936 г. А. Деренталя арестовали. В 1937 г. он получил 5 лет ИТЛ тоже “как социально опасный элемент”. А через 2 года его расстреляли. Александра Аркадьевича реабилитировали также в 1997 г.

Бывшие савинковцы, с помощью которых ГПУ так блестяще осуществило операцию “Синдикат-2”, в разное время разделили судьбу А. Деренталя. Павловский, как мы знаем, был расстрелян еще в 1924 г. Л. Шешеня был резидентом ОГПУ и НКВД, но в 1937 г. и его расстреляли. Такая же участь постигла и большинство сотрудников ОГПУ – участников “Синдиката-2”. А. Артузова, Р. Пиляра, С. Пузицкого, А. Федорова, В. Фельдмана и др. расстреляли в 1937 г., Г. Сыроежкина на два года позже – в 1939 г. Репрессии пережил, кажется, один В. Сперанский – “порученец” Савинкова, прикомандированный к нему ГПУ. Его уволили из органов НКВД, и он тихо трудился скромным нотариусом. Таков финал.

 

До станции было 7 верст. Ваня пошел пешком... Ежась от холода и слушая, как посвистывает ветер в ушах, Ваня невольно вспомнил свою жизнь. Он вспомнил детство с колотушками, руганью, пьянством и мужицкой, неприкрашенной нищетой. Вспомнил юность, завод, лязг железных машин, снова пьянство и опять нищету. Вспомнил Володю, огромного, сильного, с властным голосом и маузером в руках. Вспомнил Пресню, мороз, баррикады, и Сережу, и училище, и драгун. Вспомнил Анну и Ипполита, и убийство главного военного прокурора. Вспомнил Абрама, и Берга, и Кольку, и Александра. И когда он вспомнил всю свою бесплодную жизнь, ему стало страшно. Безусловно разбиты... Если не смогли ни Володя, ни Сережа, ни Ипполит, ни Болотовы, ни Розенштейн, то кто же сможет? На кого надежда? Или вовсе нету надежды? Вовсе нету правды на свете?.. Он пришел на станцию в пятом часу. Еще не смеркалось, но было мглисто, и слезливо плакало осеннее небо. На платформе толпился народ. Артель пильщиков собралась в отъезд. Впереди стоял рослый, широкий в плечах длиннобородый мужик, издали напоминавший Володю. Его сосредоточенно-твердое, слегка рябое лицо и умный взгляд серых глаз поразили Ваню. Ей-богу, Володя, – подумал он и ясно увидел рабочую Русь. Он увидел Русь необозримых, распаханных, орошенных потом полей, заводов, фабрик и мастерских, Русь не студентов, не офицеров, не программ, не собраний, не комитетов и не праздную и празднословную Русь, а Русь пахарей и жнецов, трудовую, непобедимую, великую Русь.

И сразу стало легко. Он понял, что и чиновничий комитет, и хулиганство, и провокация, и бессильные баррикады, и дерзость Володи, и преданность Ипполита, и мужество Александра, и сомнения Андрея – только пена народного моря, только взбрызги мятущихся волн. Он понял, что ни министры, ни комитеты не властны изменить ход событий, как не властны матросы успокоить бушующий океан. И он почувствовал, как на дне утомленной души чистым пламенем снова вспыхнула вера, вера в народ, в дело освобождения, в обновленный, на любви построенный мир. Вера в вечную правду. (Из романа В. Ропшина (Б. Савинкова) “То, чего не было”. 1912 г.)

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1. У Савинкова было трое детей: Виктор, Татьяна, Лев. Виктор погиб во время репрессий. Лев жил во Франции, писал стихи; сочувствовал большевикам, по некоторым утверждениям был связан с советской разведкой. Воевал на стороне республиканцев в Испании, позднее участвовал во французском Сопротивлении.

2. Б. Савинков на Лубянке. Документы. С. 182.

3. Генерал Перемыкин долго жил в эмиграции во Франции, работал на заводе. Во время войны был у генерала Власова. После войны жил в Австрии. Булак-Балахович нашел себе прибежище в Польше, трудился на лесоразработках. В 1940 г. был застрелен немецким патрулем в Варшаве при невыясненных обстоятельствах.

4. Борис Савинков на Лубянке. С. 553.

5. Там же. С. 502.

6. Б. Савинков. Воспоминания террориста. М. 2006. С. 494.

7. ГАРФ, ф. 5831 (Б. Савинков), он. 1, д. 420. Брошюра “Июль 1920 г. – ноябрь 1921 г.”. На правах рукописи.

8. Борис Савинков на Лубянке. Документы. С. 71.

9. См. об этом Л. Флейшер. В тисках провокации. М., 2005. Сс. 55-56.

10. ГАРФ, ф. 5831 (Б. Савинков), он. 1, д. 381, лл. 1-2 об.

11. Там же, оп. 1, д. 406б, л. 1.

12. Там же, ф. 5831 (Б. Савинков), оп. 1, д. 408, л. 6-8.

13. Речь шла о покушении на наркома иностранных дел Г. Чичерина, остановившегося в Берлине проездом в Геную. У одного из террористов “не выдержали нервы”, и он не решился стрелять. Другой испугался и сбежал. Третий перепутал место, откуда должен был стрелять в Чичерина.

14. ГАРФ, ф. 5831 (Б. Савинков), д. 408, лл. 6-8.

15. Борис Савинков на Лубянке. С. 71.

16. Там же. С. 394.

17. ГАРФ, ф. 5831 (Б. Савинков), оп. 1, д. 408, л. 7.

18. В. Шанталинский. Свой среди своих. “Новый мир”, 1996, № 7.

19. Борис Савинков на Лубянке. С. 343.

20. Там же. С. 352.

21. Там же. Сс. 344, 348, 357.

22. Там же. С. 355.

23. Там же. Сс. 360-361.

24. Там же. С. 98.

25. А. Куприн. Указ соч. Сс. 369, 367.

26. Борис Савинков на Лубянке. С. 165.

27. Там же. С. 98.

28. Там же. Дневник Л. Е. Дикгоф-Деренталь. Сс. 218, 219.

29. Примечательно, что дневник Л. Е. Дикгоф-Деренталь составители публикации “Борис Савинков на Лубянке. Документы” опубликовали с купюрами.

30. Борис Савинков на Лубянке. Сс. 182, 186-187.

31. Там же. Сс. 169, 166.

32. Там же. С. 193.

33. Там же. Сс. 173, 172.

Монреаль

 



*Окончание. См. начало НЖ, № 254, 2009.

*См. о нем подробнее НЖ, № 247, 2007.

** См. НЖ, № 247–249, 2007.

Версия для печати