Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Журнал 2008, 251

Стихи

Всю жизнь под ногами, как листья сухие, носились шурша
клочки пожелтевших бумаг, фотографий обрывки, и в каждом
листке, лопоча потихоньку, своя мельтешила душа.
Но лет шестьдесят шел, не слушая, и... оглушило однажды.

Так в фильме немом – вор-налетчик врывается лихо, влетает орлом
в дешевый кабак. Ищет весело жертву из публики в зале.
Но вдруг замирает, наткнувшись на зеркало, – смотрит тайком
на ряшку свою обалдевший орел, и мутнеет хрусталик.

Так в баре буфетчик отдельно от тела стоит своего,
трет мокрою тряпкой стакан и следит за вором увлеченно.
Пустое лицо. Крупный план. Он не видит сейчас ничего.
Плывет в тишине, пересыпанной тихим бутылочным звоном.

Так муха внутри недопитой бутылки в слепом исступленьи
стучитcя о стенки и, крылья ломая, от ужаса воет.
Не зная, что нужно лишь кверху глаза повернуть, что спасенье
в кружочке из желтого света над ней. Прямо над головою...

Весь фильм – о беспомощных... Кадры плывут... в перебивке зеркал
сплелись отраженья – буфетчики, воры, огромные мухи –
узлы на веревке, свисающей в вязкую память... провал...
Cпускаешься... ноги касаются дна... сердце бухает глухо...

Стрекочущий треск киноленты... стук сердца... Замедленной съемкой
огни электрических рыб, упыри и летучие мыши –
живые клочки студенистого страха всплывают в потемках.
Вокруг миллионом невидимых ртов что-то скользкое дышит...

Шары из огня расцветают сквозь липкий туман испарений.
Ты медленно падаешь и беззащитною, тихою сапой
уходишь на время из времени. Мечутся рваные тени,
роятся в горящих бутонах, и ветер несет их на запад.

Блестящие гады морские тебя обнимают за плечи.
Поток неподвижный уносит всех вместе. Вверху над рекой
обрывистый берег и три фонаря, как железные свечи,
горят под огромной иконою неба... Но ты на другой,

чужой стороне темноты – между этим вот светом и тем.
Прозрачные люди сидят над обрывом у самого края
и радостно машут плывущим. Потом исчезают совсем...
Сквозь шелест расстеленных крыльев на небе глаза проступают.

Во взгляде, стекающем нитями звезд, растворилась бесследно
короста из слипшейся грязи, гудящий зазор между кожей
твоей и рекой – распеленутой мумией в кадре последнем
выходишь из фильма, который увидел ты раньше чем прожил.

* * *
1
Ту яму, в которую месяц назад
ушел ты сквозь землю на небо Господне,
оставив в ней тело, тот черный квадрат
засыпало снегом холодным сегодня.

От двери к тебе и следов не осталось
в осевшей земле. Лишь кричит воронье
над краем таблички дверной из металла,
где черным по белому имя твое.

         12 февраля 2006
2
Я знаю, на этом же месте, за черной стеною
тяжелых гранитных надгробий, однажды зимою
увижу табличку, покрытую солнечной медью, –
письмо от отца, что он жив и сегодня приедет.

            25 января 2007
3
Ты лежишь здесь со всеми в подземной палате
под одной простыней. И не слышишь меня
девятнадцатый месяц. Вокруг белизна,
и торчат только черные спинки кроватей,
на которых соседей твоих имена.

Темный фельдшер с опухшим лицом ходит между
узких коек из камня, качаясь слегка
и вращая глазами в квадратных очках.

Он следит, чтобы все совершенно как прежде
сохранялось до времени, чтобы, пока
простыню не отдернут над ними, ни звука
не проникло сюда.

         19 сентября 2007
Сад утром
Ночью ветер вцепился в сирень под дождем
и теперь не отвяжется – как ни проси я.
Лепестков лепетанье в саду за окном,
словно бьющихся в медленной эпилепсии.

В вертограде чудес просыпаются тени,
и дыхание птиц набухает в росе...
Не насытится зренье росой и сиренью...
Видно, я от себя не завишу совсем,

видно, что-то сломалось внутри этой ночи,
и сквозь трещины-окна совсем уже рядом
клокотанье колючих, бликующих клочьев –
блеклых гроздьев во тьме – наплывает из сада,

где засохшие нити дождя, паутиной
обметавшие куст, в серебристой листве,
в темных коконах-гроздьях блестят нестерпимо.
И глаза наполняет роящийся свет.

            14 января 2007
* * *
Прикоснулся рукою – и робко прижалась
сердца линия в теплой ладони твоей
к моей линии жизни. Прильнула плотней,
стала влажной, горячею, затрепетала,
нежно охая, ахая, ойкая – звуки
распустились в касаньях. Их лепет живой
заплетается, сделать нельзя ничего.
Это нить жизни–сердца связала нам руки.

      7-10 октября 2003

Версия для печати