Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Журнал 2007, 247

"Трест": легенды и факты

9 мая 1927 г. в рижской эмигрантской газете “Сегодня” появилась заметка под интригующим названием “Советский Азеф”. В ней сообщалось о бегстве из Москвы в Гельсингфорс некоего Стауница-Опперпута, на протяжении нескольких лет связанного с действовавшей в советском подполье монархической организацией. Но теперь Стауниц-Опперпут утверждает, что она была ничем иным, как... ловушкой для монархической эмиграции, созданной ГПУ.

Через неделю, 17 мая, в той же “Сегодня” откликнулся сам Стауниц-Опперпут. Он писал, что с 1922 г. состоял секретным агентом контрразведывательного отдела (КРО) ГПУ и в качестве такового являлся одним из главных действующих лиц гэпэушной ловушки, так называемой Монархической организации Центральной России (МОЦР), кодовое название – “Трест”. “Тресту”, утверждал он, удалось глубоко внедриться в самые высокие политические круги русской эмиграции правого толка и в значительной степени контролировать ее. Более того, люди “Треста”, действуя через некоторые эмигрантские элементы или напрямую, сумели установить связи с разведками и генштабами ряда европейских стран и нередко вводили их в заблуждение с помощью дезинформирующих материалов.

Письмо вызвало среди русских эмигрантов-монархистов нечто, подобное шоку. Когда потихоньку шок стал проходить, эмигрантскую прессу “прорвало”. Одни газеты не без злорадства напоминали, что уже давно высказывались подозрения в “гэпэушном” происхождении “Треста”, в его “советском азефстве”, и вот теперь все это, наконец, подтвердилось. Другие уверяли, что разоблачение Стауница-Опперпута как раз и есть какая-то новая ловушка ГПУ. Третьи утверждали, что представление о “Тресте” как капкане ГПУ – ложно, что ГПУ “промахнулся”, что в “Тресте” было много “искренних патриотов, которые кровью запечатлели верность белым идеалам”. По этой версии выходило, что чекистский “Трест” был как бы “крышей” для реальной контрреволюционной организации.

Чем же был “Трест” на самом деле? И кто такой этот Стауниц-Опперпут? Здесь надо вернуться на шесть-семь лет назад, чтобы ухватить конец той веревочки, которая привела Опперпута к Борису Савинкову, а от него – в ГПУ...

НСЗР и С

Подробно рассказывать о Савинкове нет нужды. О нем написано много. Этот человек прямо-таки демонизирован в исторической и художественной литературе, в кино. Он был среди тех, кто стоял во главе эсеровского террора начала XX века, после революции 1905 г. он – эмигрант, журналист и писатель. Когда пала монархия, вернулся в Россию, стал фронтовым комиссаром, а затем – фактическим военным министром Временного правительства. В Гражданскую войну вел активную боевую работу против большевизма. Восстание в верхневолжских городах 1918 года – его рук дело. Потом – у Верховного правителя А. Колчака. Когда к концу 1919 г. белые повсюду стали терпеть поражения, Савинков находился за границей в составе Русского политического совещания, представлявшего Белую Россию на Версальской мирной конференции...

В январе 1920 г. Савинков получил письмо от Ю. Пилсудского, своего старого, еще школьного, товарища (Савинков родился и вырос в Варшаве), а теперь “начальника Польского государства”. Пилсудский предлагал Савинкову обосноваться в Польше. Было очевидно: предстоит война Польши с Советской Россией (она действительно началась в марте 1920 г.).

Прибыв в Варшаву, Савинков летом 1920 г. создал Русский политический комитет и тогда же получил согласие польских властей на формирование русских воинских частей (было указано, что все расходы будут зачисляться в долг России). Дело это оказалось довольно “тонким”. Савинков еще не порвал с Белым движением, которое теперь представлял генерал П. Врангель, все еще удерживавший Крым. Савинков должен был с ним считаться. Между тем, Врангель с подозрением смотрел на Польшу, чьи захватнические планы шли в разрез с белым лозунгом единой и неделимой России, и к формированию русских войск на польской территории относился без одобрения. С другой стороны, поляки, усматривавшие во Врангеле “реакционность”, опасались полного подчинения ему “своей” русской армии. И этого Савинков не мог, конечно, не учитывать.

Тем не менее политические коллизии все же отходили на второй план перед общим движущим мотивом: борьбой с большевизмом. Однако участвовать в войне с Советской Россией русским войскам, создаваемым в Польше, не пришлось. Их формирование в основном было закончено в октябре 1920 г., как раз тогда, когда поляки и большевики согласились на перемирие (мир был заключен в марте 1921 года в Риге).

Сформировались два крупных отряда, общая численность – 25 тысяч штыков и сабель. Один находился под командованием генерала С. Булак-Балаховича, другой – под командованием генерала Б. Пермикина (по другим источникам – Перемыкина). По условиям перемирия войскам Балаховича и Пермикина следовало покинуть Польшу. Но на совещании Русского политического комитета решено было военные действия продолжать “на свой страх и риск”.

Булак-Балахович назвал свое воинство “Народной демократической армией”, себя объявил демократом, не подчиненным белому генералу Врангелю. Пермикин же, напротив, заявил, что подчиняется не полякам и даже не Русскому политическому комитету, а главкому Врангелю. Врангель присвоил пермикинцам имя 3-ей армии. Савинков впоследствии писал, что если балаховский отряд был анархическим, то пермикинский – монархическим, и утверждал, что Русский политический комитет не в состоянии был оказывать существенного воздействия ни на Балаховича, ни на Пермикина. Это не совсем так. Формирование русских вооруженных сил в Польше шло под политическим главенством савинковского Политического комитета. Обеспечивая Пермикину движение на Украину, в направлении Черкасс, Савинков установил связь с Петлюрой, а в рядах “демократической” армии Булак-Балаховича, двинувшейся в Белоруссию, в направлении на Мозырь–Гомель, сам пошел “добровольцем”.

Пермикинская 3-я армия действовала недолго. В ноябре 1920 г. Врангель эвакуировал войска из Крыма и Пермикин ушел в Польшу. Более удачным оказался рейд Балаховича. Его “Народная демократическая армия” дошла до Днепра. Но и она к началу декабря 1920 года вынуждена была отойти за польскую границу. В Польше оба отряда были интернированы в концентрационные лагеря. “Перемыкинщину” и “балаховщину” Савинков позднее назвал “последней ▒белой’ попыткой свержения коммунистической власти”.

Белая Россия уходила в эмиграцию. Демократические (левые) круги эмиграции все больше склонялись к мысли о том, что военный путь борьбы исчерпал себя, что отныне ставку надо делать на антибольшевистские силы внутри самой России, даже на самоизживание большевизма. И это не было беспочвенным. За границей хорошо знали о шедших в России изменениях. Так, один из корреспондентов (его письмо было опубликовано в парижских “Современных записках” за 1921 г.) писал: “Все больше растет слой тех, для кого коммунизм в сущности – доктринерство, блажь старых вождей, только формула и лозунг, а главное – есть власть, закрепление позиций, отвоеванных в Гражданской войне... Примазавшихся больше, чем помазанных”. Введение нэпа усиливало этот поцесс. Ослабляя напряженность и давление “военного коммунизма”, нэп, либерализируя режим, нес для него и опасность. Рост буржуазии при определенных условиях мог укрепить ее политические позиции.

Правая, в основном монархическая, часть эмиграции по-прежнему исповедовала необходимость силового свержения Советской власти, притом не без поддержки иностранных держав. Эта тактическая линия позднее получила название “активизма”. Белая борьба должна была быть продолжена, это “неотъемлемое право и священная обязанность”. Да и эмигрантское положение было гнетущим, как писал А. В. Карташеву один из его корреспондентов: “Настроение таково, что громадное большинство пойдет на любую авантюру, лишь бы повоевать, особенно против социалистов любых цветов и оттенков”.

В Гражданскую войну Савинков, хотя и небезусловно, но все же ориентировался на белых генералов, видя только в них действенную силу победы над большевизмом. Теперь, во второй своей эмиграции, он оказался перед выбором. И – отверг позицию демократической эмиграции. Она, по его словам, просто “в изнеможении опускает руки”. Однако отмежевывается Савинков и от правых. Они “бьют о стену головой, думая, что можно ее прошибить”.

В эмиграции без конца спорили о причинах краха Белого движения. Высказывались разные точки зрения. Савинков же пришел к выводу, что это произошло потому, что Белое движение не являлось “народным”, демократическим. Отныне должен быть взят новый курс: не красные, но и не белые. Существует, помимо них, еще третья – “зеленая Россия”, Россия крестьянская. Это она не дала победы белым, “воспитанным на Карамзине” и в душе стремившимся восстановить самодержавие. Это она, считал Савинков, поднимается, восстает теперь против красных, против их комиссародержавия.

“Зеленое”, крестьянское, движение – по Савинкову – это новая революция. Она не связана ни со старыми, дореволюционными партиями, ни с эмиграцией. Она возникла стихийно, снизу, и задача состоит в том, чтобы “создать оргцентр ▒зеленой борьбы’”, объединить “зеленые отряды” в России “политической программой, продиктованной желаниями крестьян”, и развернуть новую борьбу с большевизмом.

Весной (март – апрель) 1921 года “зеленый оргцентр” был создан. Он получил название “Народный союз защиты родины и свободы” (НСЗР и С). Фактически это было восстановлением савинковского “Союза защиты родины и свободы” 1918 года, который поднял тогда восстания в Ярославле и других верхневолжских городах. В июне 1921 г. Учредительный съезд в Варшаве утвердил Программу Союза. Она требовала отказа от всякой интервенции против Советской России, широкой автономии для всех народов, ее населяющих, узаконения передачи всей земли крестьянам и указывала, что власть в России может быть “установлена только путем свободного избрания ее съездом свободно же избранных Советов”. Идея Учредительного собрания, указывалось в Программе, скомпрометирована опытом 1918 года. Крестьянство привыкло к Советам и потому власть должна принадлежать им. Тут, по-видимому, сказались лозунги Кронштадтского восстания.

Савинковский Союз засылал своих агентов и резидентов в разные города и области России. Там создавались его ячейки и комитеты, устанавливались связи с уже подпольно существовавшими ячейками, а также с действовавшими повстанческими отрядами. Среди этих повстанцев (Савинков называл их партизанами), да и среди самих савинковцев имелось немало просто бандитского элемента, занимавшегося грабежами, погромами и убийствами. Савинков получал множество донесений с мест о насилии, чинимом “партизанами”. Он уверял, что Союз старался очиститься от них, но в то же время сам пропагандировал налеты, нападения на советские учреждения и террористические акты против советских руководителей всех рангов. Поощрялись им и диверсии против средств жизнеобеспечения, а также в частях Красной Армии, куда савинковцы особенно старались проникнуть.

Как уверял сам Савинков, относительно быстро Союзу удалось установить контакты с теми организациями “зеленых”, которые возникли раньше Союза. Были, якобы, заключены соглашения “с карельскими и ингермандландскими партизанами, с так называемой Морской организацией петроградских и московских моряков и рабочих, с партизанами Псковской губернии, с белорусскими тайными обществами, в частности, с Белорусским военно-политическим центром, с советами крестьянских, казачьих и горских депутатов Кубани и Северного Кавказа. Искал договоров и с окраинными правительствами. Подписал военную конвенцию с Украинской народной республикой (С. Петлюра – Г. И.). Хотел заключить конвенции с Грузией, Арменией, Азербайджаном. Заключил соглашение с Донской демократической группой (в Болгарии) и пытался установить прямую связь с ▒зелеными’ армиями Антонова в Средней России и Пепеляева в Сибири”. Хотя Союз, утверждал Савинков, и не сумел объединить пока еще все “зеленое движение”, но к декабрю 1921 г. он уже – не отдельное тайное общество, а “союзное объединение многочисленных тайных ▒зеленых’ обществ, как великорусских, так и иноплеменных”.1

Трудно сказать, что в этой тираде от действительности и от политической пропаганды, рассчитанной на подъем престижа и значимости савинковского Союза не только в “зеленом движении”, но и также в антисоветски настроенных кругах стран Европы и их спецслужб. Тем не менее остается фактом, что к концу 1921 – началу 1922 г. ГПУ признало Савинкова одним из основных врагов Советской России и разработало специальную операцию “Синдикат-2”, имевшую цель “вывода” Савинкова на советскую территорию для его захвата. 2

По имевшимся в ГПУ данным, на территории Советской России НСЗР и С имел три областные организации – комитеты: Северный, Северо-Западный (или просто Западный) и Юго-Западный. Наиболее активным считался Западный, центр которого находился в Гомеле (Белоруссия). Здесь, в этом Западном областном комитете, мы и встречаем Э. Стауница-Опперпута – человека, который в мае 1927 г. опубликует письмо о “Тресте”, вызвавшем шок в Белой эмиграции.

АЗЕФ ВТОРОЙ

Опперпут представлял тот тип людей, которых вынесли на поверхность жизни Мировая война и последовавшие за ней революция и Гражданская война. Оторванные от родных корней, измотавшиеся по чужим краям и в бесчисленных боях, ожесточившиеся душой, позабывшие о нравственности и морали, по природе смелые и решительные, они плохо подходили для обыденных условий жизни. Такой тип широко представлен в художественной литературе. Когда летом 1921 г. Опперпут был арестован ГПУ, он написал В. Менжинскому письмо, в котором нарисовал, так сказать, свой автопортрет: “Моя жизнь, – писал он, – с 1915 по 1920 годы исключительно складывалась так, что я вынужден был вести образ жизни, полный самых опасных приключений и острых ощущений... Непрерывная цепь приключений и опасностей в конце концов так расшатали мои нервы, что вести спокойный образ жизни я уже не мог. Как закоренелый морфинист не может жить без приемов этого яда, так я не мог жить без острых ощущений или работы, которая истощала бы меня до обессиления. Моей энергии в этих случаях удивлялись все...”3

Такое о себе трудно выдумать. Родился этот человек в 1895 г. в Латвии, в крестьянской семье. Настоящая его фамилия – Упелиньш (иногда пишут Упелинц, Упенинц или Упелинец). Во время германской войны был призван в армию, получил чин подпоручика, воевал на Кавказском фронте. После Октябрьской революции приехал в Петроград, а в 1918 г. вступил в Красную Армию.

Далее некоторая неясность. Но в октябре 1920 г. мы видим Эдуарда Упелиньша в Смоленске, в должности начальника штаба войск внутренней службы Западного фронта. Только теперь он фигурирует под именем Опперпут. Почему и как это произошло – загадка. Впрочем, на дворе было время перемен – больших и малых. Возможно, изменение фамилии потребовалось нашему герою для того, чтобы скрыть в своей биографии нечто политически компрометирующее, а возможно, в тот момент он уже был как-то связан с ЧК и его “переименовали” именно там.

Тут, в Смоленске, с краскомом Опперпутом происходит идейное перерождение: он становится непримиримым противником Советской власти. Как, почему? Позднее, на допросах в ГПУ, Опперпут утверждал, что его завербовал как бывшего эсера однополчанин еще по царской армии некий Гельнер, который служил в штабе воинской части, дислоцированной в Гомеле. А еще позднее, когда в 1927 г. Опперпут бежал в Финляндию, чтобы рассказать там о своей работе в “Тресте”, он объяснил это так: “Мы все видели случаи, когда без видимых внешних причин выздоравливали безнадежно больные. Допустите, что и сейчас имел место такой случай. Это будет проще, понятнее и легче”. Недурное “объяснение”...

Но вернемся в 1921 год в Гомель. Осенью Опперпут оказался там на командирской должности. Там, в Гомеле, по его словам, он создал тайную организацию и играл в ней руководящую роль. Но необходима была связь с другими антисоветскими организациями и группами, находившимися в Могилеве, Смоленске, Витебске, Горках и Орше, а главное – с центром, т. е. с савинковским НСЗР и С в Варшаве.

В начале 1921 г. Опперпут нелегально перешел польскую границу и явился в Лунинец, где находилась ячейка НСЗР и С. Представителю этой ячейки И. Микуличу он представился Павлом Селяниновым, комиссаром 17-ой стрелковой дивизии, хотя на самом деле был помощником начальника штаба войск внутренней службы Западного фронта. Он также заявил, что возглавляет Гомельскую подпольную организацию и его цель – установить связь с Савинковым. У него был мандат, удостоверявший, что он командирован Центральной группой Западного областного совета Союза ЗР и С. Он уверял, что везет с собой секретные документы важного характера для ведавшего разведкой НСЗР и С Виктора Савинкова. Микулич сопроводил Опперпута в Варшаву. Встреча его с Савинковым состоялась в гостинице “Брюль”, причем у Микулича сложилось впечатление, что после этой первой встречи у Савинкова осталось чувство недоверия.

Об эмиграции Опперпут отзывался плохо. “Это все хлам, – говорил он, – облить бы бензином, обсыпать пухом и поджечь. К настоящей борьбе эмиграция уже не способна, главные антибольшевистские силы – в самой России”. Микулич молчал и только наблюдал этого “высокого человека с военной выправкой”, открытое лицо которого “скорее располагало, чем отталкивало”.

Когда Опперпут вернулся из Варшавы в Лунинец, у него уже имелась бумага от Савинкова, в которой говорилось, что Селянинов “проверен” и ему следует оказывать всяческое содействие. Микулич знал, что в Варшаве состоялась еще одна встреча Опперпута с Савинковым, прошедшая “один на один”. Что заставило Савинкова “скорректировать” свои первые впечатления об Опперпуте-Селянинове – сказать трудно. С собою в Россию Опперпут вез антисоветскую литературу, но, по уверению Микулича, не только ее. В его чемодане он заметил банки с кокаином и даже ядами. Когда Микулич спросил, зачем эти яды, Опперпут, якобы, ответил: “Бороться с коммунистами надо всеми способами! Надо отравлять красноармейские кухни, даже колодцы, чтобы вызвать возмущение населения”.4

Уже весной 1921 г. Опперпут играл чуть ли не главную, а может, и главную роль в Западном комитете и был кооптирован во Всероссийский комитет Союза. В конце мая он в очередной раз выехал в Варшаву, на сей раз для участия в учредительном съезде НСЗР и С, который, как нам уже известно, состоялся в середине июня. Но как раз тут успешное продвижение Опперпута в самые верхи савинковской организации сорвалось. На пути в Варшаву (в Минске) он был арестован ГПУ во время полного разгрома всего Западного комитета. Вместо зала заседаний съезда Опперпут оказался в тюремной камере.

Если во время службы в Красной Армии (в Смоленске и в Гомеле) “краском” Опперпут идейно переродился в савинковца, то теперь в тюрьме произошло обратное превращение: савинковец стал сторонником большевиков. Понять второе преображение Опперпута много проще, чем первое: тюрьма – подходящее место для идейных и политических трансформаций.

В ходе допросов Опперпут дал такие показания против савинковского НСЗР и С, которые уже в начале июля позволили российскому Наркоминделу направить Варшаве ноты с требованием изгнать Савинкова и его окружение из Польши, поскольку их пребывание там противоречит Рижскому миру. Нота предъявила обвинение и польскому Генштабу, связанному с Савинковым. Но одними разоблачительными показаниями следователям ГПУ Опперпут не ограничился. Добровольно или под давлением, но осенью 1921 года в тюрьме он написал обширную брошюру “Народный Союз защиты родины и свободы”, в которой представил савинковскую верхушку как морально совершенно опустившихся людей, без зазрения совести продавшихся иностранным разведкам и ведущим подрывную работу против Советской России. В показаниях и брошюре Опперпут утверждал, что особая ставка савинковцами делалась на диверсии и террор. Опперпут показал также, что руководство НСЗР и С готовилось применить яд для отравления пищи “надежных войсковых частей Красной Армии, батальонов ЧК, частей Особого назначения и т. д.”. Все это и многое другое (взрывы мостов, складов и т. д.) должно было готовить почву для вооруженного восстания, намеченного на сентябрь 1921 года.

Правду сообщал Опперпут или измышлял перед ГПУ? Есть разные мнения на этот счет. Некоторые историки считают, что Опперпут многое измышлял, надеясь заслужить хоть какое-то доверие ГПУ, а его брошюра была “состряпана” там и издана в 1922 г. Есть, однако, и иная точка зрения. Показания Опперпута относительно Савинкова и савинковцев не фальсифицированы. Это подтверждается, в частности, сравнением показаний Опперпута с показаниями других арестованных по делу НСЗР и С.

В уже упомянутом письме В. Менжинскому Опперпут просил освободить его, чтобы он мог “загладить свой проступок” и проступки вовлеченных им “в преступный заговор”. Он просил направить его в Варшаву, где “в месячный срок сумел бы дать Вам возможность полностью ликвидировать все савинковские организации”. ГПУ предпочло оставить пока Опперпута в тюремной камере. Но и без “отправки” в Варшаву своими показаниями он внес немалый вклад в процесс уничтожения последней политической организации Б. Савинкова.

В конце октября 1921 г. польские власти потребовали, чтобы некоторые лица из близкого окружения Савинкова и сам он покинули Польшу. Те пытались протестовать, тогда их выслали с помощью полиции. Начались скитания Савинкова по европейским столицам, встречи с некоторыми ведущими европейскими политиками в поисках поддержки для продолжения борьбы с большевизмом. Но уже шла так называемая “полоса признания” Советской России, и лидеры европейских держав не торопились “признать” Савинкова. Впоследствии, впрочем, он утверждал, что финансовой помощи не просил ни у кого. Разве что у итальянского дуче Муссолини.

Весьма возможно, именно в это время у “несгибаемого” Савинкова произошел какой-то духовный надлом, в конце концов приведший к тому, что “гроссмейстер конспирации” летом 1924 г. решился нелегально пробраться в Советскую Россию. С большими колебаниями, но он, в общем-то, “клюнул” на приманку ГПУ. Арестованные и перевербованные агенты Савинкова включились в гэпэушную игру, посылая своему лидеру сообщения о якобы существующей в России Либерально-демократической партии, выражающей желание, чтобы возглавил ее лично Савинков. Эта “игра” получила название “Синдикат-2”.

В сопровождении близких к нему людей, супругов А. и Л. Дикгоф-Деренталей, Савинков перешел польскую границу... и все трое 15 августа 1924 г. были арестованы в Минске. Позднее, уже находясь на Лубянке, Савинков писал своей сестре Вере Мягковой: “Почему поехал я в Россию? Милая Руся, ты-то знаешь, что я почти не сомневался, что провалюсь. Но будь я снова в Париже, я бы опять поехал. Я не мог не поехать. От эмиграции меня давно тошнило, в ее борьбу я уже не верил давно... Я жил последнее время со смутным, но тусклым сознанием своей – нашей общей – ошибки. Это сознание мне не давало покоя. Я не находил себе места”.5

В ходе судебного процесса Савинков осудил свою многолетнюю антибольшевистскую деятельность и признал Советскую власть отвечающей народным чаяниям. Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила Савинкова к расстрелу, который ВЦИКом (без прошения со стороны осужденного) был заменен на 10 лет тюрьмы. Савинков находился на Лубянке в особых, благоприятных для него условиях. Тюремная камера походила на гостиничный номер. Он писал, читал, встречался с Любовью Деренталь. Но жизнь в заключении была для него невыносимой. Он обращался к Ф. Дзержинскому и во ВЦИК с просьбой о помиловании и досрочном освобождении. Дзержинскому он писал: “Я помню наш разговор в августе месяце. Вы были правы: недостаточно разочароваться в белых или зеленых, надо еще понять и оценить красных. Я многое передумал в тюрьме и – мне не стыдно сказать – многому научился”.6 Савинков просил дать ему какую-нибудь работу, “пусть самую подчиненную”. Ему отвечали: надо ждать решения партийного съезда. 7 мая 1925 г., находясь в комнате чекистов (на 5-ом этаже) после прогулки с ними в Царицыно, Савинков неожиданно бросился к открытому окну и...

Имеется официальная документация ГПУ, свидетельствующая о том, что Савинков покончил самоубийством, выбросившись из окна. Нередко высказывалось мнение, что он был выброшен из окна самими чекистами. О том, как погиб Б. Савинков, свою версию недавно поведал очевидец событий чекист Б. Гудзь. “Неожиданно, – рассказал он, – Савинков рванулся к окну и перемахнул через низкий подоконник. Мой товарищ Гриша Сыроежкин едва успел схватить его за ногу. Все произошло в считанные секунды. Гриша пытался держать его, но была реальная угроза, что и он выпадет. Все стали кричать: отпусти его, отпусти! Савинков падал с 5-го этажа с пронзительным криком”.7

Но это будет позднее. Вернемся на 3-4 года назад. Опперпут летом 1921 – нач. 1922 гг. сидел в тюрьме. Сначала в Москве, затем его перевезли в Петроград. Там следователь ЧК Я. Агранов вел сразу два дела: по савинковскому НСЗР и С и “Петроградской боевой организации” проф. В. Таганцева. От Опперпута добивались подтверждения связей этих двух организаций. Мнения историков тут расходятся. Одни полагают, что Опперпут выступил как провокатор, доказывал, якобы, существование таких связей. Другие отрицают это, как и наличие самих связей. Опперпут, по его уверению, ждал расстрела: на свое письмо, видимо, не слишком надеялся, как и на антисавинковские свидетельства в показаниях и подготовленную им брошюру. ГПУ жестоко карало. Почти все, связанные с разгромленным Западным областным комитетом, были расстреляны. Опперпута, однако, миновала чаша сия. В феврале 1922 г. расстрел ему был заменен... свободой. Но до того к нему в камеру подселили еще одного кандидата на расстрел. Он представился как Александр Александрович Якушев. На вид ему было лет 50.

ЯКУШЕВ. НОВЫЙ МОНАРХИЗМ

Личность Якушева, несомненно, представляет немалый интерес, особенно в наше переходное время, когда, как и в революционные годы начала прошлого века, круто менялись привычные основы жизни, ее моральные ценности. Со Стауницем-Опперпутом, кажется, проще: нужно было “перестраиваться”, приспосабливаться, чтобы не только выжить, но и продолжать авантюры, ставшие потребностью его натуры. Идейный элемент здесь если и играл определенную роль, то все же не решающую. А с Якушевым, есть основания думать, все было как раз наоборот. Жестокие превратности революции и Гражданской войны, пережитые страной, оказали глубокое влияние на этого человека. Дальний родственник царского премьер-министра (ноябрь – декабрь 1916 г.) А. Ф. Трепова, до революции Якушев дослужился до чина действительного статского советника. По некоторым свидетельствам, одно время он был воспитателем в знаменитом Царскосельском лицее, хотя последующая его служба как специалиста коммерческого водного транспорта в Министерстве путей сообщения вызывает некоторые сомнения относительно его труда на ниве просвещения. Впрочем, все могло быть... После Февральской революции Якушеву предлагали пост товарища министра во Временном правительстве, но он отказался, мотивируя это своими монархическими убеждениями. Послефевральская российская демократия, видимо, не вдохновляла Якушева.

Тут мы должны для понимания мировоззрения Якушева и в интересах всей нашей темы несколько уклониться в сторону. Победа красных в Гражданской войне пришла не такой и не так, как представляли себе (по теории) их вожди – большевики-интернационалисты. Европейская революция, на которую делали ставку Ленин и его единомышленники, не произошла. Большевистская Россия практически оказалась в международной, внешней изоляции, а правящая партия большевиков – фактически и в изоляции внутренней. Социальная база партии значительно сузилась. Не столь уж многочисленный рабочий класс “распылился” в ходе Гражданской войны: частью погиб на фронтах, частью ушел в родные деревни в поисках пропитания. Оставалось “крестьянское море”, но крестьяне рассматривались большевиками как капиталистический класс. Получив землю, они отнюдь не стремились к поддержке большевиков в их планах радикальных социалистических преобразований. Эмигрантский публицист Э. Лунберг писал, что все сметавшая на своем пути большевистская машина остановилась перед покосившимся деревенским плетнем, у которого стояла, помахивая хвостом, худая крестьянская лошадка. “Кто кого? – спрашивал Лунберг. – Ленин ли сломает плетень или плетень отодвинет Ленина?”8

Таким образом, победа в Гражданской войне поставила большевиков перед выбором: либо уйти, либо сформулировать такую идеологию, которая могла бы расширить и укрепить их социальную базу, скажем, привлечь интеллигенцию, как тогда говорили – “спецов”. Отдать власть большевики не могли и не хотели, да и партий, способных “перехватить” власть, не осталось. Оставался поиск новой идеологии. Парадоксально, но очертания такой идеологии намечались почти одновременно как в стане побежденных (белых), так и в стане победителей (красных). Собственно, сама действительность “подсказывала” ее.

Идеолог Белого движения из стана Деникина и Врангеля В. Шульгин уже в начале 1920 г. не без некоторого удивления замечал, что “знамя единой России фактически поднято большевиками”. А это значит, что “белые идеи пересекли фронт” и укрепляются в новой, красной России. “Под оболочкой Советской власти, – утверждал Шульгин, – совершается процесс, не имеющий ничего общего с большевизмом”. Конечно, это был определенный перебор, продиктованный, возможно, и горечью поражения, но тенденция все же была подмечена верно. Идеология революционного интернационализма начала впитывать в себя элементы российского национализма.

Идеолог колчаковского Белого движения Н. Устрялов пошел еще дальше. Тенденции, подмеченной Шульгиным, он дал философское и социологическое обоснование, выводя постулат о необходимости политики сближения и сотрудничества с Советской властью. Идеологическая трансформация, которая совершается в Советской России и которая будет совершаться дальше, считал Устрялов, “диктуется” самой историей. Она, история, образно писал Устрялов, дохнула октябрьским морозом на “захмелевшую от свободы Россию” и превратила “огромный бунт в великую революцию”. Величие же ее в том, что “советская власть стала национальным фактором современной русской жизни” и ее интересы “будут фатально совпадать с государственными интересами России”.

Устряловский призыв к сотрудничеству с “перерождающейся” Советской властью с целью форсирования этого процесса, нашел отклик и в эмиграции, особенно в правой ее части. В начале 1921 г. в Праге вышел сборник “Смена вех”. Авторы – Ключников, П. Чахотин, Бобрищев-Пушкин, Устрялов и др. – уверяли, что интернационализм – это лишь большевистский камуфляж, а на самом деле большевизм – русское национальное движение, наследник “причудливо преломленного и осложненного духа славянофильства”. Бобрищев-Пушкин, в частности, задавался вопросом: для сторонников русской государственности суть состоит в том, является ли большевизм цементом, “склеивающим страну”, или “разъедающей ее кислотой”? Для Бобрищева-Пушкина сомнений нет: цемент! Кислота – это либерализм. Отсюда – лозунг сменовеховцев: идти к большевикам, к Советской власти, помогать строить великое российское государство, сокрушенное Февральским бунтом. “Идти в Каноссу!”

Большевистские верхи с большим вниманием и интересом отнеслись к сменовеховству. “Правда”, приветствуя выход сборника “Смена вех”, назвала свою передовую статью о сборнике “Знамение времени”.

Точки соприкосновения со сменовеховством были и у евразийцев. Основные положения евразийства были изложены в сборнике “Исход к Востоку”, вышедшем в Софии в 1921 г. Авторы сборника – П. Савицкий, П. Сувчинский, Н. Трубецкой и др. – утверждали, что Россия – не только Запад, Европа, но в еще большей степени – Восток, Азия. Поэтому у нее – свои национальные особенности, государственные интересы, диктуемые в значительной мере геополитикой. Этот постоянно действующий фактор со временем “выправит” и большевистскую революцию, вернув страну на “исконный” исторический путь.

Было бы, однако, совершенно ошибочно полагать, что сменовеховская или евразийская идеологии оказались как раз тем, в чем остро нуждался большевизм после своей “пирровой победы” в Гражданской войне. Решающим обстоятельством частичного пересмотра идеологической стратегии эпохи революции и Гражданской войны, как уже отмечалось, стала для большевиков новая реальность, в которой они оказались после победы. Чем можно было заменить “отработанные” факторы классового интернационализма? Действительность выдвигала на первый план факторы национально-государственного характера. Признание национального, народного характера Октябрьской революции и большевизма как силы, способствующей развитию России, было как раз тем, что привлекало большевистские верхи к сменовеховству. Было и еще одно обстоятельство, важное для Советской власти: возможность возвращения к ней так называемых “спецов”. Однако надо понимать, что цели сменовеховства – перерождение и изживание большевизма – были, конечно, совершенно неприемлемы. Большевики не могли отбросить свой “краеугольный камень” – интернационализм, поскольку это могло привести к глубокому кризису в партии. Тем не менее многие из них признавали, что невозможно игнорировать и дальше национальные факторы в идеологии и политике.

Из симбиоза этих, казалось бы, противоречивых мыслей и настроений рождалось то, что позднее получило название национал-большевизма. Его обычно “записывают” за Сталиным, относя рождение к 1924 году. Но национал-большевизм появился раньше. Впервые этот термин употребил К. Радек летом 1920 г., затем и Ленин в работе “Детская болезнь левизны в коммунизме”. Ленин проявлял большой интерес к сменовеховству, видя в нем начало признания Октябрьской революции интеллигенцией, а с практической точки зрения – возможность привлечения спецов к хозяйственному и культурному строительству. Но основную идею национал-большевизма Ленин отвергал. Особо ярым противником национал-большевизма принято считать Л. Троцкого, чуть ли не главного проповедника мировой революции. Это, однако, не совсем так. Троцкий приветствовал сменовеховство, считая, что партия в полной мере должна использовать национальные факторы в своей политике. Но использовать только как тактическую линию. Традиционно главным оппонентом Троцкого называют И. Сталина, представляемого чуть ли не “родоначальником” национал-большевизма. На самом деле, Сталин поначалу отвергал сменовеховство как враждебную буржуазную идеологию. Не был замечен он и в национальном “уклонительстве”. Лишь постепенно, в борьбе с троцкистской оппозицией в 1924 г., он осознал, что национал-большевистские факторы могут стать острым оружием в схватке за власть. Так появилась формула “построения социализма в одной стране”, нашедшая широкую поддержку среди членов партии, оказавшихся у власти после Гражданской войны. По словам одного из меньшевиков, во многих случаях члены партии были уже не “помазанные”, а “примазавшиеся”. Меньше всего они думали об идейной стороне большевизма, а больше всего – о привилегиях, которые тот обеспечивал им как членам партии.

В экономике уступкой капитализму был нэп. Национал-большевизм становился уступкой в сфере идеологии. Одной из практических сторон начавшегося идейного поворота стало все большее привлечение “буржуазных спецов” в различные сферы жизни Советской России. В сменовеховстве и национал-большевизме спецы, возможно, видели идеологию, оправдывавшую их переход от борьбы с большевиками к сотрудничеству с ними. Но главное все же было в другом: очень многие из них рассматривали себя “попутчиками” большевиков в национально-государственном возрождении страны – до той заветной черты, когда большевизм “испарится” под влиянием исторических и культурных традиций, а также геополитических факторов. Наш герой – “спец” Александр Александрович Якушев, сидевший, вспомним, в советской тюрьме в камере с Опперпутом, – относился, скорее всего, к людям такого “государственного” толка.

Зарубежный главком

В ноябре 1920 г. на заранее подготовленных судах генерал Врангель сумел эвакуировать из Крыма 75 тысяч “воинских чинов” своей армии и более 60 тысяч гражданских лиц. Солдат, казаков, офицеров разместили на турецких островах Галлиполи, Лемнос и др. Они жили фактически в полевых условиях, поддерживалась суровая воинская дисциплина, очень ограниченный продовольственный паек выдавался французами.

Эвакуация из Крыма пусть даже потерпевшей поражение Русской армии была значительным успехом Врангеля. Некоторые из его политических противников в среде как крайне-правых монархических кругов, так и левой, либеральной и демократической эмиграции, склонны были обвинять Врангеля в бессмысленности борьбы, которую он вел в Крыму, считая Белое дело после разгрома Деникина обреченным. Такой точки зрения придерживался, в частности, В. Маклаков, о чем он прямо писал Н. Чебышеву, близко связанному с Врангелем. Чебышев пересылал маклаковские письма Врангелю, и тот однозначно отвергал мнение Маклакова и его единомышленников. Врангель прекрасно сознавал, что “крымская эпопея” может окончиться неудачей, но борьбу диктовала стратегия. Нужно было реорганизовать, привести в порядок беспорядочно отступившие в Крым части Вооруженных сил Юга России (ВСЮР), подготовить все возможное на случай их эвакуации и отойти за рубеж в расчете на новый этап борьбы с большевизмом. При этом он, конечно, рассчитывал на ту или иную помощь союзников по Антанте.

С целью сохранения боевой силы армии (разделенной на 3 корпуса) и обеспечения политического руководства в марте 1921 г. в Турции был создан Русский Совет. В нем сразу же началась внутренняя борьба. Монархисты крайне правого толка стремились обеспечить себе побольше мест – для того, чтобы армия, возглавляемая Врангелем, открыто подняла монархическое знамя (они считали, что лозунг Белого движения – “непредрешение” будущего строя – был ошибочным). Однако Врангель, будучи сам монархистом, считал выдвижение монархического лозунга в армии большим политическим просчетом как с точки зрения внутрироссийской, так и внешней политики. Весной 1922 г. он писал А. И. Гучкову: “На затронутый Вами вопрос о своевременности провозглашения монархической идеи как лозунга для продолжения борьбы с Советской Россией, я повторяю, что неизменно говорил в течение многих месяцев: преждевременное провозглашение монархического лозунга я считаю пагубным именно в интересах восстановления у нас монархического строя. Ставка слишком велика для того, чтобы можно было его рискнуть. Если монархическая идея получит новое поражение, то это поражение будет особенно тяжким и надолго затянет обрисовавшийся в настоящее время кризис России”.9

Немедленное провозглашение лозунга реставрации монархии, считал Врангель, совершенно не учитывает положение в “подъяремной” (т. е. советской) России, которое эмиграция плохо знает, если знает вообще. Она теперь для белых “terra incognita” и, может быть, народ примет формулу “Монарх и Советы”. Лозунг восстановления монархии не учитывает и возможное негативное отношение союзников, которые связывают с монархией наступление реакции, ожидать же от союзников моральных побуждений в политике не приходится: они признают лишь свои интересы.

В Русском Совете Врангель видел “надпартийную организацию” (как и в армии). Он был против “нарочито шумного выявления нашей идеологии” для того, чтобы собирать “вокруг армии сочувствующие элементы русской эмиграции”. Так, писал он Гучкову, думают “все трезво мыслящие монархисты” и большинство чинов в армии, “на 90% состоящей из монархистов”. Монархист Врангель смотрел много дальше многих монархистов. Их жгли нетерпение, стремление к отмщению, к реваншу. Они не до конца понимали, что революция проложила такие борозды, которые уже не позволят вернуться на исходные позиции. Врангель это понял. Примешивался здесь, скорее всего, и личный момент: засилие монархических политиков и политиканов в Русском Совете могло привести к оттеснению его от армии.

На почве расхождения вокруг политической линии Русского Совета и вопроса о “партийной принадлежности” армии началась борьба. Еще зимой 1921 г. в Берлине был создан Временный русский монархический союз во главе с Н. Марковым-2, М. Таубе и А. Масленниковым. А в мае того же года в баварском городке Рейхенгаль открылся Общероссийский монархический съезд. На четвертый день заседания съезд принял резолюцию: “Съезд признает, что единственный путь к возрождению великой, сильной и свободной России есть восстановление в ней монархии, возглавляемой законным монархом из дома Романовых, согласно основным законам Российской империи”. В резолюции, правда, ничего не говорилось о форме монархии: мыслилась ли она самодержавной или конституционной? Однако Марков-2, выступая, напомнил о своем давнем совете в Думе знаменитому адвокату Ф. Плевако: русскому народу нужна не “римская простыня” (т. е. римская тога), а дубленый романовский полушубок, трехцветная опояска и крепкие ежовые рукавицы. В Высший монархический совет избрали Н. Маркова-2, А. Ширинского-Шихматова (отец того Ширинского-Шихматова, которому Артамонов отправил письмо о рассказе Якушева в Ревеле) и А. Масленникова.

Тем временем, пока выяснялись и решались политические споры, союзники прекратили оказывать продовольственную и иную помощь русским войскам в Турции. Правда, во второй половине 1921 года удалось договориться с властями славянских стран – Болгарией и Сербией – о переводе этих войск на их территорию. Там войска должны были сами зарабатывать на хлеб, главным образом, на тяжелых строительных работах. Однако и тут воинская организация сохранялась и поддерживалась. В Болгарии дело едва не закончилось участием врангелевцев (тут ими командовал генерал А. Кутепов) в свержении правительства А. Стамболийского. Подозревая русских, Стамболийский принимал меры, направленные на ограничение их деятельности. В здании военной контрразведки и у некоторых начальствующих лиц, включая самого Кутепова, были произведены обыски, некоторые из офицеров подверглись арестам. Болгарские власти заявили, что обнаружили документы, свидетельствующие о возможном вооруженном выступлении русских. Те, в свою очередь, доказывали, что документы – фальшивка.

Между тем, Врангелю действительно кое-кто советовал осуществить в Болгарии военный переворот. Так, в конце декабря 1922 г. А. Гучков писал Врангелю, что он уже давно убеждал: если мирными, политическими средствами не удастся обеспечить “сколько-нибудь сносного приюта для контингентов Русской армии”, то останется только одно: “насильственным захватом страны обеспечить себе такое правительство, такой строй и такую обстановку”, которая будет вполне благоприятной для армии. Тогда Врангель ответил отрицательно, даже с негодованием, а генералы Кутепов и Шатилов сообщили Гучкову: данные разведки говорят о том, что никаких шансов на успех “такого предприятия” не существует. Но Гучков сохранил убежденность в том, что “насильственный переворот является единственным и последним средством спасти русские контингенты в Болгарии... Только переворот может спасти, и сегодня переворот еще возможен. Теперь или никогда!” Гучков рекомендовал связаться с болгарской оппозицией правительству Стамболийского, разработать план переворота, “держа его в тайне до времени”.10

Когда в 1923 году правительство Стамболийского было свергнуто, Гучков писал Врангелю: “Сообщите мне, участвовали ли Ваши контингенты в какой бы то ни было мере в болгарских событиях?” Врангель решительно опровергал сообщения английских газет об участии белых.

Письма Гучкова, занимавшего крайнюю позицию в отношении борьбы с Советской Россией (не исключались и теракты; есть некоторые данные, что он стоял за террористами Кавердой и А. Полуниным, убившими В. В. Воровского), любопытны тем, что они иллюстрируют “ментальность” определенной части врангелевской армии и правых кругов эмиграции. Их ни на минуту не покидала мысль в “подходящее время”, как писал Гучков, “одним резким движением, одним порывом... сильным прыжком выскочить на твердую почву”. Сдерживала, вероятно, только рассудительность и осторожность главкома Врангеля.

Но рассудительность, с другой стороны, и работала против него. Уже с начала 1922 г. Врангель стал чувствовать скрытое недовольство, проявлявшееся по отношению к нему со стороны окружавших генералов и некоторых гражданских чинов. Так получилось, что именно в Югославии собралась наиболее активная группа крайне правых. Один из корреспондентов Гучкова писал ему в январе 1922 г., что эта группа в полном значении слова “терроризирует общественную мысль беженцев”. Фактически возродилась “ячейка” Союза русского народа, “завладевшая сначала русской прессой, а затем, владея деньгами, организовавшая во всех колониях наших”.11

Эти люди смотрели на Врангеля как на уже отыгранную карту. Он сделал свое дело: организованно вывел остатки Белой армии из Крыма. Однако теперь монархической эмиграции нужен другой вождь, не столь тесно связанный с Белым движением, с его победами, но и его поражением, а вождь, лучше оценивающий новые задачи Белого Зарубежья. Между тем, Врангель продолжал “цепляться”, как считали монархисты, за лозунг “непредрешения” будущего политического строя в России; к тому же он терял авторитет у правительств бывших союзников. Некоторые припоминали ему борьбу против главнокомандующего ВСЮР генерала А. Деникина в 1919 г., когда Врангель, явно нарушая воинскую дисциплину и субординацию, распространял в войсках свои “памфлеты”, дискредитировавшие Деникина. Все пошло в строку...

Проблема, однако, заключалась в том, чтобы обрести нового вождя. С весны 1922 года в правых кругах Русского Зарубежья стало муссироваться имя Великого князя Николая Николаевича. С началом Мировой войны он был назначен Верховным главнокомандующим Русской армии и пробыл в этой должности до лета 1915 г., когда его сменил Государь. Военные успехи не сопутствовали Великому князю, тем не менее он был довольно популярен в войсках. Отрекаясь от престола 2 марта 1917 года, Николай II одним из последних указов вновь назначил Николая Николаевича Верховным главнокомандующим, но Временное правительство дезавуировало этот указ. Почти весь период Белого движения Великий князь жил в Крыму. Несколько раз, впрочем, вопрос о том, чтобы возглавить Белое движение Николаем Николаевичем, поднимался в Добровольческой армии, но было решено, что эта акция несвоевременна. Николаю Николаевичу сообщили, что в данный момент “открытый монархизм может произвести нежелательное влияние как на некоторые антибольшевистские силы, так и на союзников”. Он ответил, что понимает обстановку. “Будьте покойны”, – сообщил он командованию добровольцев.

Но теперь, по убеждению монархистов-эмигрантов, все старые соображения отпали. Монархические настроения возобладали над политикой “непредрешения”. Оглядываться на союзников тоже не стоило, ибо они уже показали, что приоритетными для них являются только собственные интересы.

И Николай Николаевич, живший под Парижем, вышел из тени. Фигура это была настолько значительная (дядя убитого большевиками царя), что Врангелю пришлось определиться. Он долго считал, что выступление Великого князя как главы монархического движения не только преждевременно, но и вредно. Великий князь мог бы возглавить не монархическое, а национальное движение, “опираясь на обаяние своего имени”. Но многие воинские начальники, как и “армейская толща”, полагали, что Николай Николаевич “не имеет права отказываться от руководства”. В этом направлении на него и осуществлялось сильное давление.

Как часто бывает в таких случаях, не обошлось без столкновения амбиций, честолюбий и интриг. У Врангеля складывалось впечатление, что Великий князь заподозрил его в нежелании уступать свое место главкома и вождя Белого движения. Чтобы рассеять это подозрение, Врангель направил к Николаю Николаевичу генерала А. Кутепова, а также своего бывшего начальника штаба и товарища генерала П. Шатилова. Они съездили в Париж и вернулись с уверением, что Великий князь отнюдь не спешит заняться “политической работой”. Однако “знающие люди” говорили, что Кутепов и Шатилов скрывают истинное положение вещей: Николай Николаевич готов встать во главе “национального движения”, если его к этому призовут. Врангель оказался в двойственном положении. Нужно было решать. С одной стороны, казалось, следовало “остудить горячие головы”, требовавшие немедленного прихода нового вождя – Великого князя, с другой – демонстрировать свою готовность уйти ради “долгожданного объединения вокруг Великого князя Николая Николаевича”. В конце концов, Врангель послал Николаю Николаевичу телеграмму с выражением надежды на то, что он, Николай Николаевич, “согласится на руководство общенациональной работой”. Но кто был близок к Врангелю, знал, что в душе он и поныне держится мнения, согласно которому все еще не пришло время для политического выступления Великого князя. Открыто Врангель мотивировал свою точку зрения тем, что его, Великого князя, имя нужно сохранять для “громадной объединяющей роли на родине”.

Осенью 1922 г. Врангель назначил генерала А. Кутепова помощником главнокомандующего Русской армии, т. е. своим заместителем. Это было сделано несмотря на то, что Кутепов все явственнее “брал сторону” Николая Николаевича. Вероятно, таким образом Врангель хотел остановить этот “дрейф” и приблизить Кутепова к себе, но не получилось. Примешивались и личные мотивы. П. Шатилов говорил Врангелю, что Кутепов по отношению к нему имел “ревность”. Действительно, оба генерала были честолюбивы. Кутепов все ближе входил в окружение Великого князя Николая Николаевича, приобретая все большее значение. Непримиримость к большевизму вела Кутепова к странному, на первый взгляд, превращению. Но крайности, как известно, нередко сходятся. Неутомимый борец с революцией все активнее брал на вооружение ее революционные методы. Кутепов разрабатывал планы создания белогвардейской Боевой организации (чуть ли не по типу эсеров), которая должна была засылать в Советскую Россию молодых офицеров для совершения террористических актов и диверсий. Боевая организация (“внутренняя линия”), правда, начнет создаваться Кутеповым позднее, после того как в сентябре 1924 г. Врангель своим приказом создаст Русский общевоинский союз (РОВС), а в ноябре того же года передаст руководство всеми военными организациями Николаю Николаевичу (осуществляемое, правда, через Врангеля). Николай Николаевич возглавил РОВС, пусть даже номинально, т. к. фактически РОВСом руководил Кутепов (официальным председателем РОВСа он стал в 1928 г.). Это был большой успех Великого князя, ведь еще в феврале 1922 г. другой Великий князь, из “Владимировичей”, Кирилл Владимирович провозгласил себя “блюстителем Русского престола” (в 1924 г. – Императором).

Врангель терял былое влияние, особенно среди монархистов, и отходил в тень. Он понимал это сам. Генералу М. Скалону писал о том, что “давно от всякой политической работы отошел, ограничив свою деятельность заботой о своих соратниках”. Отношения его ухудшились не только с Кутеповым, но и с Верховным Монархическим Советом, который всецело поддерживал Великого князя Николая Николаевича. Все больше и больше времени посвящал Петр Николаевич Врангель писанию мемуаров (“Записок”), которые должны были стать объяснением его стратегии и тактики в годы Гражданской войны, особенно его борьбы против Деникина. Деникин уже издал 1-й том своих “Очерков русской смуты”. Врангель хотел оставить потомкам свое “Слово”.

“ТРЕСТ” ЗА РАБОТОЙ

В правящих кругах Советской России внимательно следили за тем, что происходило в различных политических группировках эмиграции. Ленин лично распорядился выписывать все крупные эмигрантские газеты, с которыми затем знакомились верхи партии и правительства. Наиболее важные материалы перепечатывались в отдельных сборниках и рассылались по обкомам и наркоматам. Но пресса давала, в основном, внешнее описание того, чем жила эмиграция. Задача ГПУ заключалась в том, чтобы заглянуть за кулисы этой жизни. И не только заглянуть, а сделать все возможное, чтобы парализовать деятельность правых эмигрантских центров.

Неизвестно, когда именно А. А. Якушев пошел на службу к Советской власти, конкретно – в Наркомат внешней торговли. Но известно, когда и в связи с чем он был арестован. Это случилось осенью 1921 г. после возвращения Якушева в Москву из служебной командировки в Швецию и Норвегию. По пути туда он сделал остановку в Ревеле (Таллинн), чтобы по просьбе живших с ним в одном доме на Арбате сестер Страшкевич встретиться с их знакомым Ю. Артамоновым. Конечно, это было небезопасно, но Якушеву сказали, что бывший белый офицер Артамонов – воспитанник последнего выпуска Царскосельского лицея, где Якушев когда-то работал. Теперь Артамонов – переводчик в английском консульстве.

Встреча состоялась. Как следует из документов, хранившихся в Пражском архиве (теперь – фонд ГАРФ), Якушев говорил о политике мало, но то, что он сказал, вызвало у Артамонова большой интерес. Якушев отозвался об эмиграции, а именно – о монархическом ее лагере – не без иронии, хотя заметил при этом, что сам является монархистом. Артамонов дал ему посмотреть несколько номеров берлинского журнала “Двуглавый орел” со статьями Г. Лукьянова “Мысли беженца. Советская монархия” и “Наши задачи”.12 В обеих статьях проводилась мысль о неомонархизме, своеобразном “советско-монархическом народничестве”.

Якушеву статьи понравились. “Вот с такими людьми я согласился бы работать!” – сказал он, заметив, что в России произошли большие перемены, с чем нельзя не считаться; что эмиграция в целом не понимает этого и что именно подпольные монархисты должны ее направлять на путь истинный.

Артамонов был просто-таки очарован Якушевым. Обаятелен, эрудирован, монархист... Позднее, в 1923 году, когда Якушев приезжал в Берлин, Артамонов даже попросил Якушева быть посаженным отцом на своей свадьбе. И Якушев охотно выполнил просьбу своего “молодого друга”. А тогда, в Ревеле, Артамонов тут же написал обо всем услышанном в Берлин своему приятелю Кириллу Ширинскому-Шихматову, брату Юрия, прося довести содержание разговора до сведения руководителей Русского Монархического Совета, в частности, его главы – Н. Маркова-2. Так и было сделано. И Марков-2 “повел дело”.

Якушев уехал, не зная, что Артамонов послал свое письмо диппочтой с эстонским курьером, который сотрудничал с ГПУ. Неизвестно, где письмо было перехвачено ГПУ: в Ревеле или уже в Берлине, но когда Якушев прибыл в Москву, ему показали копию артамоновского письма с его монархическими “пассажами”. После чего Якушев был арестован. Арест, на наш взгляд, не вяжется с существующей версией, по которой Якушев отправился в загранкомандировку и встретился в Ревеле с Артамоновым якобы уже будучи агентом ГПУ и, следовательно, с этой встречи и следует начинать историю “Треста”.13

Находясь в заключении, Якушев отрицал существование в России связанной с ним монархической организации. В общем-то, он отрицал даже, что является по убеждениям монархистом: в письменных показаниях называл себя “умеренным элементом”. Эти “▒умеренные элементы’, – писал он, – должны активно бороться с анархией, и если они этого не сделают, то не будут иметь права на существование. Должны найтись люди, должны найтись силы, чтобы спасти государственность, иначе Россия обратится в поле для удобрения для иностранцев, а ее территории в будущем станут колониями Антанты”. По поводу письма Артамонова, в котором тот писал о неомонархизме Якушева, отвечал, что просто немного прихвастнул, грешен, – уж очень хотелось выглядеть не “большевистской приживалкой”, а борцом с советским режимом. Вряд ли ГПУ было настолько наивно, чтобы поверить в подобные “объяснения” бывшего действительного статского советника...

Добавим: в показаниях Якушева хорошо просматриваются сменовеховские и евразийские мотивы. В ГПУ знали, что эти идеи разделяют многие “спецы”, работавшие в советских учреждениях. Этой части показаний Якушева можно было верить. Так, возможно, и возник у ГПУ деловой интерес к подследственному. И ревельский разговор Якушева с Артамоновым, и письмо последнего к Ширинскому-Шихматову, а также идеи, высказанные Якушевым в тюрьме, все это могло быть хорошей “наживкой” для белоэмигрантских политических и военных кругов. Они не должны были упустить возможности привлечь к борьбе организации своих единомышленников, находящиеся в советском подполье. Так что у ГПУ были все основания начать раскручивать легенду о “конспиративной” Монархической организации Центральной России (МОЦР), кодовое название – “Трест”.

Кому первому пришла в голову мысль об этом – сказать трудно. В литературе обычно идея операции “Трест” приписывается А. Артузову, начальнику Особого отдела ВЧК, а с мая 1922 г. – начальнику созданного в ГПУ Контрразведывательного отдела (КРО). Правда, высказывается и другая версия. Авторами “Треста” называют В. Кияковского-Стецкевича, перешедшего к большевикам бывшего польского разведчика, и бывшего начальника жандармского корпуса генерала В. Джунковского, пошедшего на службу в органы ВЧК (накануне революции Джунковский прославился как гонитель Г. Распутина, за что был уволен). Можно вполне допустить, что так оно и было. Однако независимо от того, кто первым подал идею, она не могла быть “взята на вооружение” без детальной “обкатки” в верхах ГПУ, а возможно, и в высшем партийном руководстве. В любом случае замысел “Треста” не прошел мимо А. Артузова, В. Менжинского и Ф. Дзержинского. И не мог пройти, потому что противник был противником общероссийского масштаба.

Оставался вопрос, кто возглавит фиктивную монархическую организацию? Кандидат на эту роль должен был обладать выдающимися качествами: умом, волей, обаянием, артистизмом. Ему предстояло сыграть смертельную игру. И если верить тому, что писал о себе Опперпут после разрыва с ГПУ в 1927 г., то была его роль. В начале марта 1922 г. Опперпута выпустили из тюрьмы, за несколько дней до того сообщив, что он зачисляется в сотрудники КРО ГПУ для использования в контрразведывательной работе. И с этого момента Опперпут... исчез. Зато появился Стауниц.

Поселили Стауница у сотрудника ГПУ И. Соеновского. Сюда частенько приезжали Кияновский, Пузицкий, другие чекисты и даже сам Артузов. Вели непринужденные беседы, играли в карты, но Опперпут-Стауниц понимал: к нему приглядываются, его оценивают. Рассказывали ему и об эмигрантских центрах, причем Стауниц поражался широте чекистской информации. Однажды Кияковский сказал ему, что начальство ГПУ готовит план создания большой легенды – организации, которая должна будет “подмять под себя все зарубежные монархические центры” и навязать им политическую линию, которая “гарантирует им разложение от бездействия на корню”.14 Но и это не все. Внедрив в монархические зарубежные центры свою агентуру, ГПУ планирует дезинформацию и дезориентацию штабов и спецслужб некоторых стран-лимитрофов. Кияковский и другие говорили, что борьба с монархической эмиграцией приобретает особое значение ввиду роста фашизма в некоторых странах Европы и попыток монархистов сблизиться с ним. В общем, речь шла о “Тресте”. Этой же весной 1922 года Стауниц – новый сотрудник КРО – стал одним из активных членов “Треста”. Но не его главой. Чекисты, повидимому, посчитали, что имеются обстоятельства, не позволяющие Опперпуту руководить столь масштабной легендой.

Конечно, Опперпута подвергали проверке и перепроверке. Но слишком большое стремление Опперпута убедить ГПУ в своей будущей преданности как раз работало не в его пользу. Главное же, пожалуй, заключалось в другом. Опперпут бесспорно обладал умом, смелостью, волей, владел пером. Но главе “Треста” предстояло поддерживать прямые контакты с политическими, военными и идеологическими лидерами Белого движения в эмиграции. А это по большей части были люди глубоко исторически да и философски мыслящие. Надо было тщательно обдумать и решить, какую именно политическую и общественную концепцию “Трест” может им предложить в качестве основы для переговоров. Короче, руководитель “Треста” обязан был быть эрудитом, обладать широким кругозором. И Якушев, сидевший с Опперпутом в одной камере, обладал всеми необходимыми качествами.

Находясь в заключении, Якушев естественно подвергался постоянной “обработке” со стороны сотрудников ГПУ самого высокого ранга: с ним беседовали В. Менжинский, А. Артузов, В. Стырна и др. Большую роль, конечно, играл и сокамерник Э. Опперпут. Вот как он описывал ГПУ уже после бегства в 1927 году: “При первом же знакомстве с аппаратом ГПУ бросается в глаза его мощь. Кажется он настолько всемогущим и всезнающим, что всякая борьба против него бесполезна. Куда ни глянь – всюду щупала ГПУ. Внутри страны все более-менее значительные антисоветские организации насыщены осведомителями ГПУ. Во всех заграничных организациях агенты ГПУ... всякими провокационными доводами склоняют эмиграцию прежде всего надеяться на советскую эволюцию, отказаться от террора, верить в пресловутый ▒внутренний взрыв’”.15

В эмигрантской литературе бытует версия, согласно которой Якушев стал “чекистом поневоле”, так как оказался в “железной клетке”. Так, к примеру, считал В. Шульгин. В таком утверждении, надо думать, есть часть правды. Не окажись Якушев в руках ГПУ, он бы вряд ли явился туда сам. Тем не менее чекистам все же удалось найти ключик к патриотическим государственническим чувствам Якушева. По мемуарным свидетельствам, Артузов писал Якушеву: “Вот Вы говорите, что являетесь националистом по убеждениям. Хорошо. А скажите, какая реально власть ныне способна с внутриполитической и внешнеполитической точки зрения восстановить и создать сильное Российское государство?..”

КРО ГПУ в Якушеве не ошибся. Кураторы “Треста” А. Артузов и В. Стырна понимали, что сменовеховская “философия” в чистом виде в широких эмигрантских кругах поддержки не найдет. Но “в чистом виде” никто и не собирался предлагать ее эмигрантам-монархистам. Главный же аргумент состоял в том, что внутри Советской России имеется антисоветская монархическая организация, не связаться с которой было бы просто преступно.

Сотрудники ГПУ рассчитали правильно. Объяви они программой “Треста” реставрацию дореволюционной монархии, их шансы значительно понизились бы. Искушенные идеологи и политики правых эмигрантских кругов понимали, что после происшедших социальных потрясений, внутри России такая организация вряд ли возможна. Некоторые правые видели в сменовеховстве средство для содействия внутреннему разложению и трансформации большевизма. “Сменовеховско-евразийский” вариант был, пожалуй, наиболее подходящей идеологией для “Треста”.

Помимо освобожденного из тюрьмы Якушева (ему дали фамилию Федоров) в Политсовет “Треста” решено ввести бывших царских генералов. Известно, что по разным причинам на службу к большевикам перешло несколько десятков тысяч офицеров и генералов, служивших ранее в Русской армии. Особенно вырос этот приток в 1920 году во время советско-польской войны. Тогда в мае было опубликовано воззвание группы генералов царской армии, призывавшее офицерство перейти на сторону красных. “Наши потомки, – говорилось в воззвании, – будут нас справедливо проклинать и правильно обвинять за то, что из-за эгоистических чувств классовой борьбы мы не использовали своих боевых знаний и опыта, забыли родной русский народ и загубили свою матушку-Россию”. Воззвание подписали А. Брусилов, А. Поливанов, А. Зайончковский, В. Клембовский, Д. Парский и другие крупные военачальники. На воззвание откликнулись многие.

Точно известно, что в руководство “Треста” ГПУ ввело генералов А. Зайончковского и Потапова (возможно, и еще кого-то). Зайончковский до революции симпатизировал правым, был монархистом. Он окончил Академию Генштаба, участвовал в русско-японской и мировой войне как командир полка, дивизии, корпуса, армии. В мае 1917 г. ушел в отставку, а в 1919 г., еще до публикации генеральского воззвания, вступил в Красную Армию, где занимал ответственные посты. В 1922 г. он (до кончины в марте 1926 г.) – профессор Военной Академии РККА, автор фундаментальных трудов по военной истории. Как и почему Зайончковский, генерал и крупный ученый, был завербован ГПУ, сказать трудно. Формально генерал Зайончковский считался председателем политсовета МОЦРа (“Треста”), но это было продиктовано, главным образом, его положением в царской армии, известностью его имени в эмигрантских кругах. Зайончковский председательствовал, заседал, но за рубеж ни разу не выехал.

Проще, пожалуй, было привлечь в “Трест” генерала Н. Потапова, одно время – сослуживца Кутепова по Преображенскому полку. До революции он долго работал военным атташе в Черногории, выполняя задачи разведывательного характера. Потапов перешел на сторону большевиков одним из первых среди генералов, еще в ноябре 1917 года. Его назначили начальником Главного управления Генштаба, в дальнейшем он снова в военной разведке. С сентября 1921 г. Н. Потапов – помощник главного инспектора Всеобуча и занимается военно-преподавательской работой.

Включение в руководство “Трестом” видных военных не было, конечно, случайным. Белое движение было в основе своей военное движение, и доверие белой эмиграции к военным (генералам и офицерам) было выше, чем к “гражданским”, даже членам антибольшевистских партий. В эмиграции знали (и не ошибались), что в верхах Красной Армии были командиры, сочувствовавшие Белой Армии. Вообще эмигрантские газеты были полны слухов о том, что тот или иной военачальник Красной Армии тайно связан с каким-либо эмигрантским центром. Часто желаемое выдавали за действительное... Вот довольно любопытный факт. В бывшем Пражском архиве хранятся записки публициста Н. Корженевского. В одной из них сообщается, что на совещании белых генералов упоминался “бывший офицер” Тухачевский, который ныне, якобы, связан с некоторыми эмигрантскими центрами и иностранными спецслужбами.16

Наличие в высших рядах Красной Армии скрытых сторонников монархизма должно было представляться эмиграции главной гарантией надежности и успеха подпольной монархической организации, если такая действительно существует. Организаторы “Треста” не могли этого не понимать. Кроме того, к “философии” решено было добавить “боевого элемента” – некоторые якобы намечаемые планы военного переворота.

В общем, программа “Треста” содержала три пункта. Во-первых, с помощью организации “втянуть” как можно больше контрреволюционных элементов внутри страны и тем самым поставить их под наблюдение и контроль ГПУ. Это была “внутренняя задача”. Имелись и две внешние: прежде всего, установить связи с правыми эмигрантскими центрами, чтобы контролировать их, а в идеальных случаях – разложить; кроме того, по возможности “выводить” лидеров на советскую территорию для ареста или необходимой политической дезинформации. Наконец, предполагалось войти в сношение с некоторыми иностранными разведками для выявления их агентуры, главным образом – из среды эмигрантов. Шел 1922 год...

В январе 1922 г. в Ревель к Ю. Артамонову нелегально прибыл бывший полковник Иванов, служивший теперь у красных. Он доставил Артамонову письмо от Якушева. Тот сообщал, что после возвращения в Москву из командировки у него имелись “неприятности”, однако теперь все “уладилось”. Главное же, он писал, что здесь, в Москве, создана небольшая подпольная группа “Монархическая организация Центральной России” (МОЦР), которую для конспирации называют завод “Металло-Объединенный Центр ▒Рельса’”. Иванов предложил пользоваться для связи почтой эстонского посольства, и, в частности, его сотрудником Р. Бирком (он был агент ГПУ – Г. И.).

Иванов уехал, а Артамонов сразу же создал заграничную ячейку МОЦР – ЗЯРМО. По некоторым сведениям, первое свидание Якушева с ЗЯРМО состоялось в декабре 1922 г. в Берлине. На встречу, кроме Артамонова, прибыл Ю. Ширинский-Шихматов, который, видимо, должен был “оценить” Якушева по поручению Высшего Монархического Совета. Участвовал в совещании и товарищ Артамонова, племянник Врангеля А. Арапов. Видимо, Якушев выдержал экзамен, так как вскоре была организована встреча Якушева и членов Высшего Монархического Совета. Сделано это было через К. Ширинского-Шихматова и представителя Врангеля в Берлине генерала А. фон Лампе. На некоторых деятелей Высшего Монархического Совета Якушев не произвел хорошего впечатления, но за него были А. Масленников и особенно А. Лампе. Решили поддерживать и расширять дальнейшие связи, условились о кодировке названий мест и действующих лиц, которые будут упоминаться в переписке. Так, Врангель становился Сергеевым, Кутепов – Бородиным, сам Якушев – Рабиновичем, Зайончковский – боярином Василием или Верховским, Потапов – Медведевым и Волковым, Артамонов – Посредниковым, Опперпут – Касаткиным и т. д.

В ГАРФ хранится огромный (собранный за много лет и с приложением множества писем и документов) архив А. Лампе. Из него, по записям начала 20-х годов, следует, что “Трест” поначалу “ориентировался” на Врангеля и врангелевцев, у которых отношения с ВМС не заладились. В дневнике Лампе имеется запись о встрече Якушева, на которой, помимо самого Лампе, присутствовали близкие к Врангелю В. Шульгин, Н. Чебышев и Я. Климович, у Врангеля ведавший контрразведкой. Лампе так передает основные тезисы доклада Якушева. В России происходит распад большевизма, “ищут замену Ленину”. Ставка делается на Г. Пятакова как на человека русского (в стране растет антисемитизм), а главное – “ярого антибольшевика”. Режим опирается на армию, ядро которой составляют части особого назначения, дислоцированные в Москве и Петрограде – “у Зиновьева”. В самом Кремле – “2 тысячи янычар-курсантов”. Ориентироваться надо на антибольшевистские силы Красной Армии. Белая Армия “свое уже отслужила”. Вообще, не следует преувеличивать роль эмиграции в борьбе с Советами. Далеко не вся она теперь нужна “дома, в России”. Что касается Верховного Монархического Совета, то в существующем виде он себя изживает. Нужны новые люди, ориентирующиеся на антибольшевизм в самой России. Федоров детально ознакомил собравшихся с “подпольной” работой “Треста”. Он назвал ряд имен бывших царских генералов, входивших в “Трест”. На этой и других встречах также решено было укрепить постоянную связь. Якушев уехал. И действительно, уже вскоре стали поступать сведения о том, что в России будто бы все “бурлит”. Полученные материалы печатались, в частности, в “Еженедельнике ВМС”.

Якушев еще несколько раз приезжал в Варшаву, Берлин и Париж, встречался с видными монархистами, в том числе с Великим князем Дмитрием Павловичем. Некоторые из них уже тогда обратили внимание, что в беседах Якушев слишком уж настойчиво проводил мысль о том, что, несмотря на “взрывное” положение в России, недопустимо вмешательство в ее внутренние дела иностранцев, интервенция – недопустима. Это настораживало: в эмигрантских монархических кругах еще не была изжита идея иностранной поддержки как важного фактора “белой борьбы”.

Возникли и другие сомнения. Якушев говорил, что “внутренние монархисты”, объединившиеся вокруг “Треста”, считают необходимым, чтобы эмиграция отказалась не только от иностранной интервенции, но и от связи с бывшими вождями Белого движения как людьми, не имеющими политического престижа в Советской России. Он шел еще дальше, проводя “идеи о вреде террора, вредительства и т. п.” Основная тяжесть борьбы, выработка ее стратегии и тактики, по его убеждениям, должны быть возложены на внутренние антибольшевистские силы. Эмиграции отводилась как бы вторая, вспомогательная роль. Якушев доказывал, что многие революционные преобразования уже необратимы, в их числе и система Советов. “Только под влиянием Федорова, – пишет Чебышев, – в ▒Еженедельнике ВМС’ стали появляться статьи о необходимости сохранения Советов, но ▒очищенных от коммунистов и противонародной революционной накипи’.”17

Несмотря на некоторые сомнения, по предложению Якушева было все же решено направить в Россию, на съезд внутренних, “советских” монархистов, представителя Высшего Монархического Совета. Вызвался ехать некий “доблестный офицер гвардии Г.” Ему было сказано, что по плану после него в Россию поедет сам Марков-2 (если Г. благополучно вернется). Что стало с Г. – неизвестно. Марков-2 в Россию не поехал, но Чебышев в своих мемуарах свидетельствует, что он, Марков-2, полностью доверял Якушеву. Когда однажды между Чебышевым и Марковым-2 возник острый спор относительно стремления ВМС навязать Врангелю “монархический лозунг”, Марков-2 заявил: “Вы не знаете, что делается в России. Красная Армия требует монархического лозунга. Монархическое движение переходит в России в стихию злобы”. “Мне стало ясно, – писал Чебышев, – это осведомление получалось прямо от Федорова.”

Конечно, находившийся в Сремских Карловцах Врангель получал от Чебышева, Шульгина, Климовича всю необходимую информацию о Якушеве, “Тресте” и его программе. Надо отдать должное Чебышеву и Климовичу: зародившиеся у них сомнения крепли. Но и Врангелю была свойственна проницательность. Неверно было бы думать, что “врангелисты” не имели никаких контактов с людьми из “Треста”. Имели. Более того, некоторые правоэмигрантские лидеры (например, П. Струве) вообще считали, что “Трест” вышел на Кутепова и кутеповцев, так сказать, по наследству от Врангеля. Так что он имел возможность присмотреться к “трестовцам” и в определенной мере оценить их. Одному из близких соратников он писал: “Обращение ко мне Федорова (Якушева) и Волкова (Потапова) и само содержание их писем усиливает бывшие у меня ранее подозрения. Я не считаю себе вправе не сообщить их Великому князю. Вместе с тем, эти подозрения все же не непреложная уверенность, а потому убедительно прошу тебя, буде Великий князь сочтет необходимым в интересах дела поддержать с ним (Якушевым – Г. И.) дальнейшие сноше-ния, чтобы это письмо и препровождаемые документы остались бы для всех, кроме тебя и Великого князя, неизвестными”. Врангель явно не хотел нанести хоть какой-либо ущерб авторитету Великого князя. А Великий князь, по-видимому, не был склонен разделять сомнения Врангеля. В этом его настойчиво поддерживал Кутепов, считавший, что Врангель вообще стал проявлять излишнюю осторожность, пассивность, тогда как время требовало решительных действий в контакте с людьми “Треста”.

Информация о том, что Якушев и другие “трестовцы” пытаются укрепить связи и с врангелистами, естественно, не могла пройти мимо Высшего Монархического Совета. Якушеву, по некоторым данным, были высказаны претензии: ведь связь “Треста” с монархической эмиграцией впервые была установлена через представителей Высшего монархического совета Ю. Артамонова, К. и Ю. Ширинских-Шихматовых и др. В конце концов решено было устроить Якушеву аудиенцию у самого Великого князя. Она состоялась при активном содействии Маркова-2 и Кутепова в августе 1923 г. Хорошо осведомленный бывший посол Временного правительства в Париже В. Маклаков позднее писал об этой встрече своему коллеге в США Б. Бахметеву: по имевшимся у него (Маклакова) данным, некоторые из “трестовцев” “приезжали сюда, были приняты Николаем Николаевичем и большими генералами; уверяли здесь, что для переворота все, если не готово, то подготавливается, и звали больших генералов съездить в Россию и посмотреть... Говорят, опять-таки, что им здесь дали деньги, но никто не поехал, а лично Врангель будто бы отнесся ко всей этой затее с большим недоверием”.18

СУПРУГИ “КРАСНОШТАНОВЫ”. МАРИЯ ВЛАДИСЛАВОВНА

Да, Врангель подозревал “Трест” в провокации и в доверительных письмах резко осуждал Кутепова за связь с “трестовцами”. После визита Якушева к Великому князю ГПУ стало ясно, что “сотрудничать” надо прежде всего с организацией Кутепова: именно она представляет собой группу боевиков, готовых к активным, в том числе террористическим, действиям против СССР. Ей и следовало уделить главное внимание. Из “больших генералов”, близких к Великому князю и Высшему Монархическому Совету, в Советский Союз никто не поехал. Но в октябре 1923 г. в Москву (через эстонскую границу) прибыли кутеповские эмиссары: супруги М. Захарченко и Г. Радкевич.

Из двух посланцев генерала Кутепова первую скрипку играла, конечно, Мария Владиславовна Захарченко. Это была неординарная женщина. Маша Лысова росла утонченной барышней. Родилась в помещичьей семье, окончила Смольный институт, и открывалась перед ней вполне благополучная и красивая жизнь. Ее жизнь перевернула Мировая война. Муж – поручик лейб-гвардии Семеновского полка Михно – умер от полученных в бою тяжелых ран. Тогда Мария Владиславовна добилась высшего соизволения на зачисление в уланский полк. Воевала храбро, отчаянно, получила боевые награды. После Февральской революции она вернулась в родовое имение и начала беспощадно бороться с революционно настроенными крестьянами, грабившими и поджигавшими дома помещиков. Она лично расстреливала уличенных. Второе замужество – за ротмистра Захарченко. Вместе с ним она воевала в войсках Деникина, в Крыму у Врангеля. В бою под Каховкой Захарченко был ранен и скончался от заражения крови. Мария Владиславовна с армией Врангеля ушла в Турцию, была в Галлиполийском лагере. Думается, что связь Марии Захарченко и Радкевича с генералом Кутеповым завязалась именно там, в Галлиполи. Многие авторы, писавшие о “Тресте”, называли и называют Марию Захарченко племянницей Кутепова, но это неверно. “Племянница” было ее кодовым именем в переписке с Кутеповым и другими лицами, сотрудничавшими с “Трестом”. Это, видимо, и внесло путанницу в некоторые мемуары и литературу. Отношения Марии Захарченко с Кутеповым были значительно более крепкими, чем родственные. Они основывались на ненависти к “совдепии” и большевикам, на совместной боевой работе, грозившей, в случае провала, смертью.

Врангель не являлся сторонником так называемого “активизма”, немедленного использования Белых сил для подрывной и террористической работы против Советской России. По всей видимости, он считал, что это способно привести к распылению наиболее ценных, боевых офицерских кадров или, того хуже, бесплодному приношению их в жертву ГПУ. За годы борьбы и эмиграции Врангель приобрел немалый политический опыт, что не могло не делать его решения взвешенными. Не таков был Кутепов. Он не хотел ждать. Отношения Врангеля и Кутепова, уже давно подпорченные, лишь ухудшались. Политические и тактические разногласия обострились и личной неприязнью. Врангелю не без оснований казалось, что при поддержке Великого князя Николая Николаевича Кутепов явно претендует на ведущую роль в Белой военной эмиграции. Якушев и посетивший Врангеля в Сремских Карловцах Н. Потапов это хорошо поняли, и “Трест” повел тонкую интригу, направленную на раскол между двумя наиболее авторитетными генералами эмигрантского Белого движения.

Еще до формального образования Врангелем Российского Общевоинского Союза (РОВС) в сентябре – декабре 1924 г. Кутепов по инициативе Великого князя возглавил особую организацию, которой поручалась “работа специального назначения по связи с Россией”. Она должна была заниматься тайной засылкой белогвардейских боевиков на территорию России для осуществления там подрывной деятельности и террора. Врангель, не одобрявший такую тактику, отношения к этой организации не имел. В ней безраздельно “царил” Кутепов. Понятно, что такая личность, как Мария Владиславовна Захарченко не могла остаться в стороне.

В Галлиполи или чуть позже, уже в Париже, она встретилась с другом своей юности Георгием Николаевичем Радкевичем, за которого вскоре вышла замуж. Радкевич был боевым офицером. По некоторым воспоминаниям, еще в конце 1917 г. и весной 1918 г. он входил в офицерскую группу, пытавшуюся освободить царя и его семью, сосланную в Тобольск. Радкевич воевал в Добровольческой армии и в Крыму.

В конце сентября 1923 г. с паспортами на имя супругов Шульц Захарченко и Радкевич перешли советско-эстонскую границу. С ними шел еще один человек – гардемарин Буркановский, но он не выдержал тяжести пути и отделился от группы. Всю ночь шли по топким болотам, рискуя погибнуть в них. Добрались до Луги, а оттуда – до Петрограда и, наконец, до цели – Москвы. У них была явка к одному из руководителей “Треста” – Э. Стауницу, который проживал на Маросейке. Тут им сменили документы. Из супругов Шульц они превратились в супругов Красноштановых. Стауниц стал Касаткиным. Итак, Упелиньш-Опперпут-Селянинов-Стауниц-Касаткин... В задачу Красноштановых входила проверка “Треста” как монархической организации и установление контактов с засылаемыми в Россию кутеповскими боевиками.

Из квартиры на Маросейке Опперпут перевез Захарченко и Радкевича в Малаховку, где они пробыли около двух недель. Кутепову через ведающего его канцелярией полковника А. Зайцева сообщили, что “впечатления от этой группы лиц (т. е. людей “Треста” – Г. И.) самое благоприятное: чувствуется большая спайка, сила и уверенность в себе. Несомненно, что у них большие возможности, связь с иностранцами, смелость в работе и умение держаться”. Захарченко и Радкевич сообщали также, из каких источников, по их мнению, “Трест” финансируется. Они считали, что крупные суммы поступают от контрразведок Польши, Эстонии, Финляндии и, вероятно, Франции. В определенной мере это было так. По специальному решению Реввоенсовета и Наркомата иностранных дел было создано особое бюро, занимавшееся изготовлением дезинформирующих документов, которые через “Трест” передавались иностранным штабам. Там этими “документами” весьма интересовались и платили за них хорошо. “Иностранные миссии, – писали Захарченко и Радкевич, – перед ▒трестовцами’ заискивают: по-видимому, их люди имеются повсюду, особенно в Красной Армии.”

Понятно, что главным источником финансирования “Треста” была организация, к иностранным спецслужбам отношения не имеющая. В письме к Кутепову Захарченко называла “ВИКО” (Всероссийский инвалидный комитет), основанный, якобы, Якушевым.19

Говоря о политических намерениях “Треста”, Захарченко и Радкевич указывали: “Их лозунгом является Великий князь Н. Н. и полномочия от него дать от его имени Манифест в момент, когда они найдут возможным”. И в других посланиях Мария Владиславовна особо предостерегала “от преждевременного выступления под давлением легкомысленных, действующих из личной выгоды людей”.20

Для легализации супругов Красноштановых “Трест” определил их на “работу”. На Центральном рынке открыли палатку по продаже мелкого ширпотреба, и Красноштановы стали в ней заправскими торговцами. “Куратор” Касаткин часто посещал тут Красноштановых. Чтобы укрепить доверие посланцев Кутепова к “Тресту”, Марии Владиславовне была предложена секретарская и шифровальная работа: отправляемая “трестовцами” почта теперь часто шла через нее. Несколько раз сама Мария Владиславовна через “окно” переходила границу, была в Финляндии, Польше, в Париже. Встречалась с Кутеповым. Одним (например, Шульгину) она казалась красивой женщиной с решительным характером. Другим, напротив, – малопривлекательной внешне, с обветренным, грубоватым лицом. Одевалась она просто: пиджак мужского покроя и сапоги. Так же через “окно” Захарченко возвращалась в Москву, становилась Красноштановой – продавщицей на Центральном рынке.

Хотя в момент создания перед “Трестом” было поставлено несколько задач (дезинформация иностранных разведок, отслеживание политической ситуации правых кругов эмиграции, раскол и разложение их и т. д.), обстановка сложилась так, что на первый план выдвигалась борьба с террористической деятельностью кутеповской Боевой организации. Один из агентов Кутепова вспоминал, что кутеповская вера во всесилие террора исходила, как ни странно, из... революционной практики. Он говорил, что террор революционеров привел, в конце концов, к краху монархии. Так и антисоветский, антибольшевистский террор закончится падением большевизма.

“Трест” во взаимоотношениях с кутеповцами вел тактику, которая, казалось бы, должна была насторожить Кутепова и которая действительно настораживала некоторых эмигрантов правого, монархического лагеря (например, Н. Чебышева, Климовича, да и самого Врангеля). “Трестовцы” постоянно и настойчиво доказывали, что террор, проводимый внутри Советского Союза, лишь помешает организации антисоветских сил, в частности, группирующихся вокруг “Треста”. Самое главное – как раз воздержаться от террористических выступлений, во всяком случае, до того времени, которое укажет “Трест”. Якушев в письмах к Кутепову прямо взывал: не мешайте нам своими разрозненными выступлениями, мы лучше знаем ситуацию, чем некоторые “мануфактуристы” (так в переписке называли эмигрантов).

Однако в “Тресте” не могли не понимать, что противодействие кутеповской Боевой организации, в конце концов, вызовет подозрения. Поэтому Якушев продолжал уверять Кутепова, что “Трест” держит курс в основном на него и Великого князя. Якушев писал эмигрантскому “трестовцу” С. Войцеховскому: “В отношении Бородина (Кутепова – Г. И.) можете, в частности, сказать, что мы ему доверяем и не предполагаем менять на Сергеева” (Врангеля – Г. И.). И Кутепов доверял “Тресту”. Дело дошло до того, что летом 1925 г. он согласился на предложенное ему Якушевым номинальное вхождение в правление МОЦР (“Треста”). Конечно, это было символическое объединение Боевой организации Кутепова с “Трестом”, но оно свидетельствовало о “взаимном доверии”.

С другой стороны, ГПУ решило внести в “Трест” “раскол” по вопросу о терроре. Собственно, раскол и в действительности существовал, но теперь следовало его “демонстрировать”, создавая впечатление, что в “Тресте” есть силы, отстаивающие террор, т. е. полностью согласные с Кутеповым. Ярой сторонницей террора была, конечно, Мария Владиславовна Захарченко. Отпор ей давал Опперпут и другие “трестовцы”. Надо сказать, что “Трест” переиграл своих эмигрантских подопечных. В течение всей его деятельности (1922–1927 гг.) терактов на территории Советского Союза не было. В 1923 г. был убит советский дипломат А. Воровский и ранены его помощники, но это случилось в Лозанне, а террористы дроздовец М. Конради и помогавший ему А. Полунин с кутеповской организацией связаны не были. Защиту террористов негласно организовывал А. Гучков. Летом 1927 г. террорист Б. Коверда застрелил советского посла Войкова в отместку за участие того в убийстве царской семьи в Екатеринбурге в 1918 г. и сокрытии тел убитых. Но и Коверда, как и Конради, похоже, действовал в одиночку, а теракт произошел в Варшаве. Кутеповская же Боевая организация и ее посланцы в “Тресте” намеревались вести террористическую деятельность в СССР. Скорее всего, под сильным влиянием “Треста” приходилось ждать...

У обосновавшихся на Центральном рынке кутеповских эмиссаров Красноштановых это ожидание вызывало повышенную нервозность. Когда однажды Стауниц (Касаткин) был вызван в милицию, в “Тресте” возник переполох. Ломали голову, что могло стать причиной, приступили к ликвидации некоторых писем и документов, готовились и к худшему. Отлегло, когда выяснилось, что Стауница вызвали по налоговому вопросу. Особенно мучительно переживала “бездействие” Мария Владиславовна, всегда рвавшаяся в бой. И только авторитет Якушева, перед которым она преклонялась, на время сдерживал ее. Но вот в начале 1925 г. блеснул луч надежды. Исходил он не из кутеповской организации, а от аса английской разведки Сиднея Рейли.

(Продолжение следует)

ПРИМЕЧАНИЯ

1. ГАРФ, ф. 5831 (Савинков Б. В.), оп. 1, д. 420. Брошюра “Июнь 1920 – ноябрь 1921 гг.” На правах рукописи, с. 21.

2. См. об этом “Борис Савинков на Лубянке”. Документы. М., 2001.

3. Цит. по: Б. Беленкин. Авантюристы великой смуты. М., 2001, с. 119-120.

4. См. И. Микулич. Савинков и Опперпут. “Новый Журнал”, 1964, с. 75.

5. Там же, с.169.

6. Там же, с. 132.

7. “Парламентская газета”. М., 20 декабря 2005 г.

8. См.: Р. Гуль. Я унес Россию. “Новый Журнал”, 1979, № 134, с. 113.

9. ГАРФ, ф. 5868 (Гучков А. И.), оп. 1, д. 265 л. 4.

10. ГАРФ, ф. 5868 (Гучков А. И.), оп. 1, д. 14, лл. 228-232.

11. ГАРФ, ф. 5868 (Гучков А. И.), оп. 1, д. 9, л. 12.

12. Г. Лукьянов – псевдоним Юрия Алексеевича Ширинского-Шихматова, одного из сыновей члена руководства Высшего Монархического Совета А. А. Ширинского-Шихматова. Позднее женился на вдове Б. Савинкова. Основатель и главный редактор журнала “Утверждения”. Погиб в фашистском концентрационном лагере.

13. Существует мемуарная запись, что на одном из заседаний руководства ГПУ осенью 1921 г. Ф. Дзержинский будто бы сделал заявление о раскрытии подпольной монархической организации, которую он, однако, предложил не ликвидировать, а инфильтровать туда агентуру ГПУ, чтобы проникнуть в верхи белой эмиграции. Однако документальных подтверждений этому факту не найдено.

14. См.: Флейшер Л. В тисках провокации. М., 2005, с. 55-56.

15. Цит. по: Л. Флейшер, Указ. соч.102, с. 295-296.

16. Записки эти (вместе со всем пражским архивом) в 1946 г. были переданы в Советский Союз и помещены в Литературный архив. С 1933 г. там директорствовал В. Бонч-Бруевич. Обнаружив бумаги Корженевского, он переслал их “дорогому Николаю Ивановичу”. На них штамп: “Доложено”.

17. Н. Чебышев. История одной легенды – “Возрождение” (Париж), июль – август 1935 г.

18. Цит. по: Л. Флейшер. Указ. соч., с. 230.

19. С. Войцеховский. “Трест”. Воспоминания и документы. Канада, Изд. “Заря”, 1974, стр. 45-46.

20. Там же, с. 48.

Монреаль

Версия для печати