«Новый Журнал» 2005, №241
В последние два десятилетия в связи с публикацией трудов Павла Флоренского, а также материалов по русскому религиозному возрождению начала прошлого века возрастает интерес к личности этого удивительного человека, ученого, философа, священника. Универсальность его дарования и разносторонний вклад в науку, богословие и культуру, освященные его мученической кончиной, позволяют назвать Павла Флоренского символом ХХ века России с его величайшими постижениями и безысходностью утрат.
Большую роль в исследовании творческого наследия Флоренского играет изучение его эпистолярного наследия. Подвигом семьи стало сохранение его архива, в том числе и писем. Усилиями потомков П. А. Флоренского значительная часть его переписки теперь опубликована, прокомментирована, многое готовится к публикации.
Наименее исследованным оказался период, связанный с его студенческими годами в Московском Императорском университете, где П. А. Флоренский учился на физико-математическом факультете с 1900 по 1904 гг. Сам П. А. Флоренский скрупулезно исследовал свою генеалогию, оставил воспоминания, опубликованные в книге «Детям моим. Воспоминанья прошлых дней».1 Однако в его набросках и планах не содержится упоминаний об учебе в Московском университете, а в его письмах родным из заключения редки указания на этот период жизни. Сам Флоренский писал, что университет немногое дал ему в образовательном отношении, но многому научил в отношении нравственном. Такая максималистская оценка, какой бы преувеличенной она ни была, объясняется помимо ряда причин еще и тем, что, поступая в университет, Флоренский уже обладал сформировавшимся мировоззрением и имел четкие планы дальнейшей деятельности. Университет представлял для него одну из ступеней «лествицы» восхождения к всеобщему знанию. Его поступление в Московскую Духовную академию по окончании университета было звеном плана, созревшего если не в деталях, то по сути, еще в годы гимназического учения.
Предлагая вашему вниманию переписку П. А. Флоренского с родными в 1904 г., мы сочли необходимым включить в нее письма друга Флоренского А. В. Ельчанинова. Ельчанинов в это время учится в Петербургском университете. О некоторых аспектах их совместной деятельности и взаимоотношений, в частности, в связи с созданием П. А. Флоренским его первой крупной мировоззренческой работы «Эмпирея и Эмпирия» и планами по закладке основ православной педагогики, хотелось бы сказать особо.
Детство П. А. Флоренского прошло на Кавказе, в Тифлисе, где жила семья, трудился его отец А. И. Флоренский, инженер, талантливый ученый, высокопоставленный чиновник Министерства путей сообщения. Его мать О. П. Флоренская, урожденная Сапарова, была высоко образована, в юности училась в Петербурге на Женских курсах. Дети Флоренских получили прекрасное домашнее образование, знали иностранные языки, играли на музыкальных инструментах. В семье была обширная детская библиотека, родители выписывали много литературных и научно-популярных журналов, как российских, так и зарубежных, поощряли увлечение детей наукой. О своей учебе в гимназии П. А. Флоренский так сообщает в 1927 г. в своей «Автобиографии»: «Учился во 2-й Тифлисской классической гимназии. Класс наш считался выдающимся, и из него вышло довольно много деятелей (упомяну Д. Бурлюка, И. Церетели, Л. Розенфельда (Каменев/а/) и др.). Если не ошибаюсь, в классе было получено при окончании курса 6-7 золотых медалей и вдвое серебряных. Окончил я курс первым, но, думаю, по недоразумению, так как, занимаясь каждый день до 12 часов ночи своими делами, я довольно пренебрежительно отмахивался от уроков гимназических и учил их большей частью на переменах, в классное же время над партою обдумывал на бумаге постановку физических опытов».2
Большая дружба связала Павла Флоренского с его одноклассниками Владимиром Эрном, в будущем – религиозным мыслителем, и Александром Ельчаниновым. Интересы друзей определились в седьмом классе, когда в гимназию пришел новый учитель древних языков Георгий Николаевич Гехтман. Он организовал литературно-философский кружок, участники которого обсуждали важные религиозные, философские и этические вопросы. Кумиром юношей стал философ Владимир Соловьев, приверженности которому они не изменяли и в дальнейшем.
Студенческие годы развели друзей по разным городам: в Московский университет Павел Флоренский поступил на физико-математический, а Владимир Эрн на историко-филологический факультеты, а Александр Ельчанинов поступил в Петербургский университет на историко-филологический факультет. Тесные связи друзья сохранили и в годы университетской учебы. Флоренский и Эрн живут в одной комнате общежития студентов имени Императора Николая II, посещают семинарий на историко-филологическом факультете, участвуют в работе Историко-филологического общества, созданного князем С. Н. Трубецким. Ельчанинов стремится перевестись на учебу в Москву, ближе к друзьям, но он связан со стипендией, которую платят ему из Тифлиса, и только по окончании Петербургского университета соединится с ними в Москве, а позже присоединится к Флоренскому в Сергиевом Посаде.
Переписка П. А. Флоренского и А. В. Ельчанинова, начавшаяся в детстве, продолжается вплоть до начала гражданской войны и последовавшей за ней эмиграции А. В. Ельчанинова во Францию. Особенно интенсивной была она в студенческие годы. Молодые люди обмениваются впечатлениями о преподавателях, прочитанных книгах, студенческих волнениях, о новых знакомых. Впрочем, переписки как таковой нет, есть лишь письма А. В. Ельчанинова, сохраненные семьей П. А. Флоренского. Письма самого Флоренского Ельчанинову, судя по всему, не сохранились. Однако письма Ельчанинова – это отраженный свет посланий Флоренского, по абрисам которых мы можем различить мерцание мыслей, выраженных Флоренским, ощущение атмосферы того времени, когда молодые люди ищут путь, который их друг С. Н. Булгаков назвал позже путем «из Афин к Иерусалиму Небесному».
В 1902–1903 гг. А. В. Ельчанинов сближается с Д. С. Мережковским и З. Н. Гиппиус, с философско-литературными кругами Петербурга и становится звеном, связующим Флоренского с ними и журналом «Новый путь». О своих впечатлениях, о заседаниях Религиозно-философского общества А. Ельчанинов с репортажной скрупулезностью сообщает в письмах другу в Москву, на что, вероятно, получает не менее обстоятельные ответы. В то время переписка друзей представляла общественный интерес, о чем свидетельствует письмо Ельчанинова от 18 февраля 1904 года, в котором он передает Флоренскому просьбу Д. С. Мережковского подготовить письма для печати в форме диалога. Судя по всему, Флоренский не возражает против этого, оговаривая публикацию некими условиями, о чем мы косвенно узнаем из письма Ельчанинова от 4 марта 1904 года, приведенного в публикуемой переписке.
Идею оформления переписки в публикацию Флоренский осуществляет летом 1904 г. на Кавказе в виде диалога «Эмпирея и Эмпирия», который он посвящает своему другу Александру Ельчанинову. Вероятно, рукопись была отправлена в редакцию «Нового пути», но в связи с тем, что Мережковский и Гиппиус прекратили редактирование журнала, издана так и не была. К работе «Эмпирея и Эмпирия» П. А. Флоренский вернулся через два года, отредактировав обе ее части, но сохранив форму диалога. Однако рукопись пропала при обстоятельствах, которые он объясняет в 1916 году: «Последняя редакция этого диалога была переписана на ремингтоне, на целых листах и тщательно исправлена. Но кто-то взял у меня рукопись... и вздумал возвращать через швейцара, – она и пропала. Очень об этом жалею, не потому чтобы был доволен диалогом, но потому, что он выражал мои мысли и убеждения накануне поступления в Академию»3.
Весной 1916 г. П. Флоренский вновь возвращается к мысли о публикации и просит А. Ельчанинова выслать его письма, на что тот в письме от 10 апреля отвечает: «...Твои письма я пришлю, если найду – я давно их не пересматривал, а часть моих писем, не знаю как и я, – пропала во время многочисленных обысков и полицейских посещений. Твои письма я обычно прятал на квартирах друзей, и они не пропали, но у меня ли они – я сейчас не знаю...» Позже, в сентябре того же года Ельчанинов пишет о том, что в Москву отправляется выпускница гимназии Тамара Левандовская (будущая жена А. В. Ельчанинова). «С нею я посылаю нашу классную с тобой переписку, – там есть важные места. Письма твои (а равно и все остальные) мама куда-то спрятала в кладовую, но обещала разыскать. Тогда пришлю...» И снова публикация работы не состоялась. Тот факт, что Флоренский неоднократно возвращается к диалогу, несмотря на то, что к этому времени он уже создал свое фундаментальное произведение «Столп и утверждение Истины», свидетельствует о том, что он считает важным и необходимым передать атмосферу живой жизни, диалектику своего внутреннего состояния в тот водораздельный год, когда решалась его дальнейшая судьба.
Как и предчувствовал П. А. Флоренский, говоря о востребованности своего творчества потомками, произведение «Эмпирея и Эмпирия» было опубликовано лишь полвека спустя после его мученической кончины.4 В нем подводится итог одного периода жизни автора и заявляется о последующем, в конспективной форме содержатся мысли его будущих произведений. Построенное в форме классического платоновско-соловьевского диалога, оно передает диалектику поисков его участников, первый из которых уже пришел в церковь и полностью принял систему ее обрядов, а другой, будучи верующим, еще сомневается в полноте и истинности церковной жизни в понимании друга. «Эмпирея и Эмпирия» предвосхищает вехи пути, по которому вслед за Флоренским пойдет и тот, кому посвящен диалог. В 1926 году по благословению отца Сергия Булгакова А. В. Ельчанинов принял священство, о чем думал и к чему подходил еще в России, будучи рядом с Флоренским.
В представлении П. А. Флоренского и его друзей, ученый и мыслитель – это не пустынник в «башне из слоновой кости», взирающий на мир и людей с высоты своего знания, не только homo sapiens –«человек мыслящий», но и homo faber –«человек делающий». Ни сам Флоренский, ни его ближайшие друзья юности этому принципу не изменяли. Флоренский реализовал принцип единства «думания и делания», став исследователем, изобретателем, ученым, священником, философом. Даже в тягостные годы заключения он работал, став одним из родоначальников мерзлотоведения в лагере на Дальнем Востоке, создателем производства йода и агар-агара в Соловецком концлагере. Филолог и историк Владимир Эрн был одним из организаторов «Общества христианской борьбы», деятелем так называемого христианского социализма. Александр Ельчанинов, педагог милостью Божией, посвятил жизнь своим ученикам. Среди тифлисских гимназистов он создал кружок учеников младших классов, которых называли «ельчаниновцы». Они сохранят ему верность на всю жизнь, а некоторые станут прихожанами отца Александра в эмиграции, во Франции, где он руководил Русским Студенческим Христианским Движением, был духовником и наставником русских изгнанников.
Оканчивая университет, Флоренский и Ельчанинов размышляют о дальнейшем пути, в письмах делятся своими планами. Флоренский думает о монашестве, и Ельчанинов – один из первых, кому он сообщает об этом, судя по реакции на это решение в письме Ельчанинова от 1 марта 1904 г. Что касается самого Ельчанинова, он мечется, то собираясь отправиться к кавказским пустынникам для размышлений, о чем сообщает Флоренскому в письме от 29 сентября 1904 г. и что причудливым образом найдет свое отражение в незаконченной поэме Флоренского «Святой Владимир»,5 то ищет пути и формы, чтобы посвятить себя педагогике и советуется по этому вопросу с другом. Вероятно, друзья о многом говорили, многое обсуждали летом 1904 г. на Кавказе. Именно там и тогда П. А. Флоренский создает свой диалог «Эмпирея и Эмпирия», посвятив его А. В. Ельчанинову, а позже, в 1916 году, работая над диалогом, Флоренский указывает точное место его создания: «Вершина Цхра-Цхаро. (Над Бакурианами. Там жил я перед поступлением в Академию)». Это место обладает для друзей неким символическим смыслом. Именно туда, на Цхра-Цхаро, совершили они восхождение летом 1900 г. перед тем, как отправились на учебу в столицы.
А. В. Ельчанинов и в студенческие годы, и позже стремился к близости с Флоренским, мечтал поселиться рядом с ним в Москве или в Сергиевом Посаде, соединить усилия в создании православной педагогики, христианской школы нового типа, которая сочетала бы в себе то, чем они вместе занимались в гимназии и к чему стремились в своем жизненном призвании. Разразившаяся Первая мировая война, революция и последовавшая затем гражданская война помешали осуществить эти планы. Тем не менее, нам интересны их поиски, обретения, обстоятельства, в которых обсуждали они эти вопросы.
Конкретный план совместной деятельности возникает у друзей весной 1911 г., когда Павел Флоренский становится священником Благовещенской церкви села Благовещение недалеко от Сергиева Посада. В ответ на предложение друга приехать сюда и преподавать в сельской школе, Ельчанинов пишет ему из Тифлиса 8 мая 1911 г.:
«Дорогой Павлуша, прежде всего поздравляю тебя с началом твоей деятельности: как хорошо все у тебя выходит: одно к одному; у тебя действительно удивительное чутье к своей судьбе; кроме готовности идти к ней навстречу.
Твое письмо для меня было так необходимо, хотя ничего нового по содержанию там для меня не было: я давно уже, вероятно под твоим влиянием, осудил себя за свои скитания и решил во что бы то ни стало определиться житейски в этом же году. Но в твоем письме на меня пахнули какие-то мистические дуновения, которые поддержат меня в моем решении. Для этого решения у меня не хватает одной данной, без нея очень трудно решать, но я не стану ея дожидаться, так как ее может и вовсе не быть. Кроме твоего предложения (оно для меня самое заманчивое из всех), у меня есть еще три пути: 1) недавно я получил письмо от незнакомой мне дамы Гриневич, которая, по рекомендации Эрна, Новоселова,6 Бердяева7и Аггеева,8 предлагает мне стать во главе основываемой ею школы (в Крыму, или под Москвой); школа должна быть христианской по духу. Я согласился бы на это, если бы не последнее условие: у меня, конечно, не хватит наглости быть основателем христианской педагогики (ибо таковой еще нет, если не считать монастыри). Второе – казенные гимназии, которые усиленно тащат меня к себе и 3) школа Левандовского. Выбор я должен произвести в течение двух-трех недель.
Если соберешься писать на этих днях, то напиши несколько слов о твоей школе – есть ли там учитель, это во-первых, не придется ли его гнать, если я захочу преподавать в этой школе, от кого школа зависит? Возможно ли будет выходить из программы или менять ее, вводить учебники, не указанные в программе, и т. д. Жить около Преподобного и работать вместе с тобою для меня представляется верхом благополучия душевного, но, во-первых, я очень боюсь именно этих препятствий, а, во-вторых, мои родные очень не хотят меня пускать отсюда (брат, Маруся, мама, Женя). Они уверяют, что я им нужен здесь, и я сам вижу, что нужен...
...Пока кончаю. Всего светлого всем вам, а тебе кроме того здоровья. Помолись обо мне.
Твой Саша Е.»
В письме идет речь о Гриневич Вере Степановне, поэтессе, переводчице, дом которой на Остоженке был одним из культурных центров Москвы. В ее доме жили Бердяевы, тут бывали Волошин, Эрн, Булгаков, Ивановы. Там же она безуспешно пыталась организовать школу нового типа, о чем пишет П. А. Флоренский в незаконченном, а, возможно, и неотправленном письме к Ельчанинову:
«1911.VI.6. Сер. Пос.
Дорогой Саша! Пишу тебе наскоро, т. к. весьма занят. Прежде всего относительно M-me Гриневич. Ее несколько знает М. А. Новоселов и он рекомендовал тебя ей, но не особенно рекомендует ее тебе. Il pense, que cette dame est une seconde Madame la comtesse Bobrinsky, ou simplement une femme avec vexations et caprices. Elle ne veut pas construire une йcole religieuse ortodoxe, elle ne veut pas avoir affaire avec Eglise, mais ses vues – c’est une йcole9«вообще-христианская». Она предполагает иметь дело с аристократическими или, по меньшей мере, богатыми детьми и все прочее. Главное же – она вовсе не намерена видеть в тебе руководителя, а лишь исполнителя своих предначертаний. Нет сомнения, что ты с ней не споешься и она «прогонит», как прогнала Базинская Рачинского,10 Эрна и др. Новоселов указывает тебе еще одно предложение, но удобно ли оно тебе – суди сам. В Пекуле имеется учительская Семинария, и директор ее, знакомый Новоселова, поклонник Рачинского (педагога). Теперь он у нее чувствует себя старым и желал бы иметь себе помощника и заместителя, именно в лице инспектора. М. А. Новоселов и предлагает тебе это инспекторство, т. е. не столько предлагает, сколько доводит до твоего сведения.
Ты спрашиваешь о программах и проч. школы в Благовещенском. Но ведь сейчас она – церковно-приходская и, след., программа известна, хотя они очень [нрзб.] Что же касается до всего прочего, то это будет зависеть от тебя: дополнительные занятия, организация другой школы и т. д. Детишек в ней [нрзб.] сейчас – 10, а было 20, но их разогнал местный священник-учитель...»
А. В. Ельчанинова не покидает мысль создать школу, основанную на новых педагогических принципах. Через три года из Тифлиса он просит В. Ф. Эрна посодействовать ему в этом. О неуспехе таких попыток Эрн сообщает Ельчанинову 24 мая 1914 г.
«...Когда пришло твое письмо, в Москве был разъезд во всем разгаре. Герцык с Бердяевыми и с Гриневич «рассыпались» в начале апреля. Поэтому, несмотря на все мое желание быть тебе полезным по поводу твоих педагогических desideri, мне удалось заявить только в одном месте, тем более, что твое письмо пришло в тот момент, когда я уже начал укладывать чемоданы. Накануне отъезда Гершензон, желая почтить мое удаление из Москвы, а также близкое исчезновение Булгакова, собрал маленький soirйe, на котором собрались: Вяч. Иванов с семьей, Булгаков, Шестов, влюбленный в Вячеслава, художница Кругликова, которая в этот вечер очень искусно резала со всех присутствующих силуэты, позже пришла г-жа Орлова, родственница С. А. Котляревского. Вот в этой компании я рассказал к слову о твоих «предположениях», но, увы, эта компания была чрезвычайно не педагогическая! Булгаков с живым интересом расспрашивал о тебе, но не о деле. Жаль, что Орлова пришла после того как я уже на эту тему переговорил: она занимается, сколько я знаю, педагогиею и, кажется, богата... Во всяком случае твоего желания не забуду и на будущий год при встречах со всякого рода людьми буду твердо о нем помнить...»11
В 1915 году А. В. Ельчанинов теряет поддержку у преподавателей гимназии Левандовского, руководителем которой он был в то время, и собирается переехать в Москву. Вот что пишет он Флоренскому 14 июня 1915 года:
«...Редкий день, что я не вспоминаю тебя, но писать не чувствую никакого смысла кроме как по делу. Хотелось бы быть с тобой. Я боюсь говорить что-нб. окончательно, но [нрзб.], мне кажется, я переселюсь в Москву или Посад. Денег у меня много (не надо ли?) и до приискания постоянной работы я проживу. Я бы не хотел бросать педагогического дела, т. что ты имей меня в виду. Но только на роль учителя я если и подойду, то только временно – мне хотелось бы дела самостоятельного. Если ты не оставил мысли о каком-нб. своем педагогич. деле, то помни и меня. За 4 года работы у меня накопился порядочный опыт, а этот год (управление гимназией) – в особенности. Но это все не важно, важно то что какую-нб. возможность правильной жизни я представляю себе только около тебя...»
Затем, судя по всему, получив ободряющее послание друга, Ельчанинов пишет:
«Милый и дорогой Павлуша, Христос Воскресе!
Твое письмо я принял как чудо и Божье указание – суди сам. В страстную субботу я, как всегда с трудом, пробегал мысленно обычный для меня уже лет пятнадцать путь: размышляя о себе, своих детях и школе, я неизбежно приходил к мысли об общине и церкви, и раздумывая, где это можно осуществить, как собрать вместе всех милых и любимых людей (идея, предвосхищенная еще Маниловым) с несомненностью пришел к мысли, что помимо и без тебя мне не прожить. Последнее время я страшно увлечен огородом и в госпитале обработал сажен 20 квадратных и поэтому и представляю себе дело так: церковь, [нрзб.], огороды, а кроме того – мастерския, коровы и т. д. Сегодня, в Светлое Воскресение, я думал об этом все утро, а около 3 часов получил твое письмо. Я не сомневаюсь, что это указание, на которое не может быть апелляции, таких указаний я получал в жизни несколько, одно из них – твои просьбы о моем поступлении в Моск. университет, но я – ты тоже это знаешь, обычно смотрел в сторону прямо противоположную указаниям Судьбы. Теперь ты должен помочь мне не уклониться.
Но я прошу подробно посвятить меня во все. Представляешь ли ты мое участие в деле? В каком виде? До окончания войны я не могу, но после я могу быть вполне свободным. Как я благодарен тебе за те слова, что ты хочешь меня видеть – а как я хочу видеть тебя! Но ведь я не могу к тебе приехать, разве еще какое-нибудь чудо; а ты? Я думаю, ты бы мог. Ты бы и отдохнул дорогой. Хотя я не знаю точно твоих многосложных обязанностей, но кроме журнала всякую срочность можно растянуть на любой срок, особенно по обстоятельствам военного времени...
1916.IV.10. Светлое Христово Воскресение».
Свидетельством того, что Флоренского также не покидают мысли о школе, является письмо 11 сентября 1916 года, где Ельчанинов напоминает ему: «...Я очень интересуюсь твоими планами (школа) и домом...», а позже он присылает Флоренскому свой план организации такой школы:
«1918. IV.21.
Проэкт общеобразовательной школы типа гимназии.
В основу школы кладутся четыре начала: земля, античность, национальность и православие, из которых вытекают все подробности организации.
I. В основе большинства изучаемых наук и быта школы лежит практическая работа над землей и обработкой ея продуктов. Поэтому школа должна быть непременно не в городе, в местности пригодной для разнообразных культур и с климатом, допускающим работы в саду и огороде большую часть года, сл., по возможности, на юге. Это же предполагает, что воспитанники живут в школе, что неизбежно кроме того во всякой школе, ставящей себе и воспитательные задачи.
II. Второй цикл наук располагается вокруг понятия античности (Египет и Греция и Библия), лежащей в основе европейской и русской культуры. Сюда относится один древний язык, история античного мира, гл. обр. со стороны религии, культуры и быта, искусство.
III. Третьей основой школы будет понятие русской национальности, которая объединит преподавание русского языка, литературы, истории, с обращением главного внимания на изучение (в ист. литературы) славянофилов и примыкающих к ним литературных и философских направлений, изучение народного языка, мировоззрения и фольклора, с практическими работами по собиранию и изданию материалов.
IV. Завершением этих трех отделов жизни и изучения явится православие, с одной стороны как воспитывающая сила (Церковь при школе, православный уклад школьной жизни, участие в богослужении), а с другой как итог и вершина изучения античности и народа. Все остальные подробности вытекают отсюда вполне естественно и настолько сами собой разумеются, что я о них не пишу сейчас (Управление школой, методы преподавания, состав преподавателей и т. д.).
Если явится материальная возможность такой школы, то я согласен в ней работать на любых ролях, в том числе и на должности преподавателя.
Мне кажется, что ко всему этому очень близки вы все московские. Будь деньги и место, дело можно было бы начать с осени, ведя подготовительные работы летом. Преподавателями отсюда могли бы быть Цветков, Георгий Николаевич и я, остальных можно найти в Москве. Политические обстоятельства вряд ли смогут этому помешать, если делу придать вид кооператива и т. п.»
Увы, в силу известных обстоятельств, планам этим не довелось осуществиться. Удивительным образом намерения А. В. Ельчанинова реализовались во Франции, куда привели его эмигрантские пути. В первые годы эмиграции, поселившись на юге Франции, он занимался сельским хозяйством, был окружен учениками и друзьями, а затем принял священство. Отец Александр является одним из создателей Русского Студенческого Христианского Движения, строившегося по тому самому кружковскому принципу, столь свойственному русской педагогике, которую они «проходили» вместе с Эрном и Флоренским еще в Тифлисе. Дело это продолжил недавно почивший сын отца Александра Ельчанинова Кирилл Ельчанинов. Впрочем, это отдельная, увлекательная и поучительная тема.
ПримеЧаниЯ
1.Флоренский Павел, священник. Детям моим. Воспоминанья прошлых дней. М., Моск. рабочий. 1992.
2. П. А. Флоренский. Автобиография. Наше наследие. 1988. №1. С. 75.
3. П. А. Флоренский. Эмпирея и Эмпирия. // Богословские труды. Сборник двадцать седьмой. Издание Московской Патриархии. М., 1986. С. 294.
4. П. А. Флоренский. Эмпирея и Эмпирия. // Богословские труды. Сборник двадцать седьмой. Издание Московской Патриархии. М., 1986.
5. Павел Флоренский и символисты: Опыты литературные. Статьи. Переписка // Сост., подгот. текста и коммент. Е. В. Ивановой. – М., Языки славянской культуры. 2004.
6. М. А. Новоселов (1869–1939?) – профессор Московского университета, один из организаторов «Братства взыскующих христианского просвещения», издатель «Религиозно-философской библиотеки», после Октябрьской революции принял монашество, в 1928 г. арестован и сослан в Сибирь, где скончался или был расстрелян.
7. Н. А. Бердяев (1874–1947) – философ, литератор, публицист, религиозно-общественный деятель.
8. К. М. Аггеев (1868–1919) – православный священник, богослов, участник религиозно-философских собраний в Петербурге, Московского и Петербургского религиозно-философских обществ.
9. «Он думает, что эта дама является второй мадам графиней Бобринской, или просто-напросто женщиной деспотичной и капризной. Она не желает создавать религиозную православную школу, иметь дело с Церковью, по ее замыслу это школа...» (франц.)
10 Г. А. Рачинский (1859–1939) – религиозный публицист, редактор и переводчик.
11. Взыскующие града. Хроника частной жизни русских религиозных философов в письмах и дневниках С. А. Аскольдова, Н. А. Бердяева, С. Н. Булгакова, Е. Н. Трубецкого, В. Ф. Эрна и др. – М., Школа «Языки русской литературы». 1997. С. 578-579.
Мы предлагаем вниманию читателей переписку П. А. Флоренского с семьей и близкими в 1904 г. Письма приводятся с некоторыми сокращениями, по возможности сохранена орфография подлинников. Чтобы не выносить в примечания наиболее часто упоминаемых персонажей переписки, приводим краткие сведения о них:
Папа – Флоренский Александр Иванович (1850–1908) – отец П. А. Флоренского.
Мама – Флоренская Ольга (Саломэ) Павловна (1859–1951) – мать П. А. Флоренского.
Люся – Юлия Александровна Флоренская (1884–1947) – сестра П. А. Флоренского. В 1904 г. находилась с тетей Р. П. Сапаровой на учебе в Швейцарии.
Лиля – Елизавета Александровна Флоренская (1886–1967) – сестра П. А. Флоренского.
Саша, Шура – Александр Александрович Флоренский (1888–1938) – брат П. А. Флоренского.
Валя – Ольга Александровна Флоренская (1890–1914), сестра П. А. Флоренского.
Гося, Агуся, Гусенька – Раиса Александровна Флоренская (1894–1932) – сестра П. А. Флоренского.
Андрей, Андрюша, Андрейка, Андрик – Флоренский Андрей Александрович (1899–1961) – младший брат П. А. Флоренского.
Лиза, тетя – Елизавета Павловна Сапарова, в замужестве Мелик-Беглярова (1854–1919), сестра матери П. А. Флоренского. Дядя Сергей – ее муж Сергей Теймуразович Мелик-Бегляров, их дети Маргарита и Давид, Христофор Александрович Оганьян – муж Маргариты Сергеевны Мелик-Бегляровой.
Соня, тетя – Софья Павловна Сапарова, в замужестве Карамян (1966–1939), сестра матери П. А. Флоренского. Николай Ростомович Карамян – ее муж, их дети Хамаяк, Маргарита, Елизавета.
Ремсо, тетя – Репсимия Павловна Сапарова (1865 – ранее 30-х годов), в замужестве Тавризова, Коновалова, сестра матери П. А. Флоренского.
Сапаровы: Тамара Аркадьевна, в замужестве Арманд, Нина Аркадьевна и Елена Аркадьевна (Еля) – двоюродные сестры П. А. Флоренского.
Семенниковы: Николай – соученик Флоренского по гимназии и по Московскому университету, Варвара Николаевна – его мать, Альбина Константиновна – бабушка.
Худадовы: Николай Алексеевич, «доктор Худадов»– друг А. И. Флоренского по 1-й тифлисской гимназии, врач, общественный деятель радикальных убеждений, основатель в Тифлисе общества трезвости, воскресных школ грамотности для рабочих, его жена Анна Владимировна, урожденная Тизенгаузен, их дети Мария (Маня), Владимир (Володя Худадов), Александр (Шура Худадов).
Андросовы: инженер Василий Иванович, его жена Мария Николаевна, их дети Соня и Ваня.