Сергей Александровский

		Друг друга отражают зеркала...
	       			 Георгий Иванов

Пылай, огонь, пылай: Кого привлек?
И что возникнет пред упрямым взором?
Быть может, заповедным коридором
Летит потусторонний мотылек?

Кто близится? Его ли ты искал?
Ужель ошибся кругом или слоем -
И нетопырь, взбешенный адским зноем,
Метнется между спаренных зеркал?

Эфирные вращаются шары - 
И чутко внемлешь их разноголосью,
Восставленный перед волшебной осью,
Пронзающей незримые миры.

Хранящая подъемлется ладонь,
Беду отводит, не дает в обиду, - 
И шлет голубокрылую сильфиду,
Которую не опалит огонь.

Друг друга отражают зеркала,
Строка стремится в анфилады света,
И Муза опекает мысль поэта,
Пока свеча не догорит дотла.

		    
   СОНЕТ

		              И в наши дни пленяет он поэта...
        		       			         Пушкин

Гекзаметра священные напевы,
Протяжный строй классических баллад,
Терцин чеканных неразрывный лад -
Вы, звонкие, изысканные - где вы?

Возвышенной словесности посевы,
Как быстро вас незримый выбил град!
Теперь беспечный стих не ждет наград
От нежной недоступной королевы.

Как вольный грех, беспечен вольный стих;
О где вы - Ад, Чистилище и Рай?
Благую рифму пожирает Лета:

Но жив сонет, свидетель дней иных!
Чекань его, поэт, не презирай:
Суровый Дант не презирал сонета.
	      

 ЖАЛОБА РИМЛЯНИНА

Имперские поруганы останки,
Былого блеска некому сберечь:
На стогнах - готы, а в чертогах - франки.
Все, как один, корежат нашу речь.

Несмысленным извергнутые лаем,
Витают получуждые слова,
А мы понять отчаянно желаем,
И сдерживаем гнев едва-едва.

Воинственны, безжалостны и тупы,
Вандалы пьют ячменную бурду,
Латинских слов изглоданные трупы
Выхаркивая в яростном бреду.
И тонут падежи в безумье пьяном,
Спряженья гибнут под нестройный гул:
И, как под слоем лавы Геркуланум,
Под слоем пыли кроется Катулл.

Но снидет новый век. И будет Хлодвиг,
И будет песнь, звенящая, как сталь,
И Нибелунги выступят на подвиг,
И двинется Роланд на Ронсеваль.

Заискрятся изысканные вина,
Заплачет лира в варварской руке:
И зазвучит Commedia Divina
На нашем искаженном языке.


СИНИЙ ТРОЛЛЕЙБУС

              Геннадию Зельдовичу

Твои пассажиры - матросы твои...
Булат Окуджава

Задняя дверь отнялась у троллейбуса.
Выйти - что выдать решение ребуса!

Публика зычно взывает к водителю,
Будто ребенок капризный к родителю.

Здесь поголовно становятся ловкими,
Крепкими - между двумя остановками.

Публика рвется сквозь крики и прения,
Публика борется с силою трения,

Публика смята, зажата, раздавлена;
Здесь торжествует учение Дарвина.

Двери берутся младыми и старыми,
Словно ворота Рязани татарами:
Людям не терпится выбраться первыми,
А не за разными прочими стервами.

В синем троллейбусе душно от ругани, 
В синем троллейбусе дети испуганы,

В синем троллейбусе - давка и паника.
В синем троллейбусе - гибель "Титаника".

                                 Харьков

Владимир Лазарев

Спасибо народу и Богу, 
Что в бездне скитаний и дел 
Глубинами слова родного 
Я всё ж насладиться успел.

Мне что-то дано от рожденья,
Как свет, как полёт облаков: 
Мерцают в словах отраженья 
Судьбы, в них я слышу движенья 
Всех вод, и земель, и веков.

И свежее слово недаром 
Всё дышит, как поле и лес: 
Корою и соком древес, 
И пахотной сыростью пара, 
И звёздною тягой небес.

Окатами вешнего грома 
Омыто, - вступает в права, 
Неведомой силой влекомо, 
Как ранняя спорыш-трава.

Щебечут присловья, как птицы, 
Поют изреченья свои, 
Как будто щеглы и синицы, 
Малиновки и соловьи.
Я внемлю Числу и Преданью. 
Мне нравится стих января. -
Морозно дымится заря. -
Иду я к целителю Далю 
Сквозь вихри его словаря.

И, взвитые ветром из снега, 
Мгновения в слове блестят. 
И севера зимняя нега 
Исходит от слова, как взгляд.

Спаси-Бог, поэты России 
До самых далеких предтеч! 
Вы в песнях своих огласили,
Вы сказово гнули, месили, 
Ковали раскованно речь.

Её истязавшие хмуро 
Почти довели до беды -
Остались рубцы и следы -
Не только злодейка-цензура, 
Террор и цензура среды.

Я речью музейною хрупкой 
Обвит был и - жаркою рубкой, 
Где слов изверженья слепы, 
И - бранью, и яростью хриплой 
В замесе, во чреве толпы. 
Ломая настилы и трапы, 
Над хитросплетённостью всей
Бездомность вздымается с храпом 
Ста тысяч безумных коней. 
И эти несчастные души 
Я всем существом своим слушал, 
И - то еле слышное слово, 
Что светит из резкого слома, 
И соли последней щепотью 
Присолено... Богом дыша, 

Борясь с истончённою плотью, 
Его излучает душа.

И слово угрюмого духа -
Оно не для нежного уха -
Вошло в нас из мерзостной тьмы:
Его привели голодуха
И морок сумы и тюрьмы.

Но всё ж недоступно для мысли -
И тайна сия велика, -
Как, сладясь, прошли сквозь века 
Разбитость, раздробленность жизни 
И гулкая мощь языка?

Слова исчезают, признаться, 
Замглятся... Но снова зардятся, -
Благая в них светится весть. 
И праздники в них веселятся, 
И - тёмные омуты есть.

Застольное свищет веселье, 
Где каждый - сорви-голова, 
Где вспыхнут, увенчаны хмелем, 
Ожгут молодые слова.

А в сёлах - церква при погосте, 
А в сёлах при всякой погоде, 
Страданий, бескормиц-разлук -
Частушки негаснущий звук 
Особую тягу заводит: 
И слева и справа заходит, -
В костре его как бы находят. 
Как уголь, пылая, - из рук, 
Он рвётся и тащит на круг, 
И, вольно сверкнув на народе, 
Он в пляске летит - под каблук...


Бессмысленны жуткие смеси 
И жалких правителей - ложь, 
И - эти мужицкие смерти 
В кровавой беде - ни за грош.

Сражаются с хаосом числа. 
Мерещится Логос вдали. 
И Слово живое лучится, 
Всем сором и жемчугом чистым 
Являя нам душу Земли.

Простите, что я не без лени, 
В борениях бездны смертельной, 
И в лучший свой час и в смятенье, -
Но всё ж упиваться готов 
Глубинной игрой светотени 
И снами неведомых слов.

               25-30 марта 2000 г.,
                          Калифорния

Валерий Рыбаков

29 ЯНВАРЯ 1837 ГОДА

		I
Вдоль по улице буран летел-канал
Мимо Мойки да на Крюков на канал.

Не канал - скорей шнырял-нырял в дворы,
Набирался разных слухов да муры:

"Э т о т  в карты, да бумагу все марал,
Вроде жил легко - да трудно умирал.

Жизнь, как жженку, синим пламенем палил,
А потом вдруг расплескал да распролил.

А о н а-то нынче плачет, как никто,
Да теперь - что это значит? Значит что?
Заходилась-билась-хаяла судьбу...
Да Господь теперь ее видал в гробу..."

И осталось ей - лишь попусту рыдать,
А Ему - к Себе милого гостя ждать.

...Синей свечкою звезда упала в снег,
А душа ушла на вечный на ночлег.

		2
Все ушло, все отлетело - боль и страх,
Только тело холодело на санях.

Снова вьюга закружила... Вой, вьюга
Сани стонут, кони тонут, ночь долга.

С другом-спутником да странником-слугой.
Не подвязан колокольчик под дугой.

Поздно нынче занимается заря
На востоке под стеной монастыря.

Там уже готово место, в самый раз,
Там поди уж смерть-невеста заждалась.

Ни подружки и ни кружки - звон глухой
Над Михайловским, над лесом, над рекой.

Под звездою ясно-синей третий век
Голос твой по-над Россией - первый снег...


	 ПАМЯТИ ДРУГА

                       Д. С.
Божье царство открыто для всех -
Вот и ты в него внидешь.
А у нас налетел первый снег -
Ты его не увидишь.
Оглянуться успела душа -
И все выше и выше.
Ветер кровлей играет, шурша - 
Ты его не услышишь.

В царстве Господа много всего,
Что Земле и не снилось.
Но иное в том мире родство,
Непостижнее - милость.

Ожидают злодей и святой
Знака Божьей десницы...
А березовый клин золотой - 
Он и там будет сниться.

Там - покой, тишина, благодать
И небесное братство.
Лучше быть на земле - и терять,
И в слезах расставаться.

И по режущим зимним слезам
Той дорогой недлинной,
Может, скоро скрипеть полозам
И с моей домовиной.

                   Москва


Лев Халиф

И сказал Президент:
"Они вероломны и к тому ж не носаты".
Он имел в виду Хиросиму и Нагасаки.
Некто повыше, напротив, считал, что очень носаты,
К тому же развратны и смешны до уморы,
И обрушился на Содом и Гоморру.
А, собственно, что тут смущает вас?
Любая власть не подарок,
Даже Богу противопоказана власть,
А совсем не Богу - подавно.


                        * * *

Старость - явно за что-то месть - 
не рука отнимается, не нога - отнимаешься весь
от всего, что в глазах еще не померкло,
хотя и не слишком торопишься лезть
раньше времени к батьке небесному в пекло.

Старость - явно за что-то месть,
Старость - это молодость в камере пытки,
где всегда не хватает посадочных мест,
но зато лежачих в избытке.


    МОСКОВСКОЕ НАСТРОЕНИЕ

Космополит я поневоле,
Не прописан, как цыган.
Моя шапка горит на воре,
Но за мной идут по пятам.
Не прописан я в столице
Всякоглазой и скулолицей,
Проживаю жизнь беглой
Продуваемый до нутра.
И мысль о том, что не обедал,
Со вчерашнего сосет утра.
Мелко сеет дождь противный,
Увязавшийся за мной, 
Сквозь разорванный ботинок
Я ощущаю пульс земной.


               * * * 

По дождю в глаза закапав
И платочком протерев,
От восхода до заката
Тряс он яблоки с дерев,
Пока его не осенила,
А также не толкнула в лоб
Земного притяженья сила.
Ей не клади два пальца в рот.
Что ей два пальца, к цельному привыкшей,
Копилке Космоса, что совмещает гроб,
Где у каждого своя судьба и ниша,
Не высовываться чтоб.
Вот ветер дует с виду как поддержанный - 
Еле-еле выдыхает свист.
Земная тяжесть вся в падении
Всего, что так и тянет вниз.



             * * * 

Не опоздай Груши к Наполеону
И Наполеон бы сохранил корону,
Но вовремя с подмогой не пришел,
Опаздывать - нехорошо.
И венценосного с тех пор как уронили
И он с тех пор слегка ранимый.
А быть ранимым хоть отчасти
В ссылке сущее несчастье.

      			   Нью-Йорк

Ольга Кольцова

Старый Харон, лодку, ладью выводи. 
Стикс ли, Нева - только не надо повтора. 
Горький глоток, красный огонь светофора. 
На Патриарших - туман, и на Бронной - дожди.

На Патриарших - туман и на Бронной - туман. 
Усугубляется влага тягой земною. 
Кто-то крылатый медлит над мелкой волною, 
Веслам, теченью покорен, негадан-неждан.

Веслам покорен, воде - и ладони пусты. 
Губы обветрены. Струп - или черствая корка.
Хлебные крошки. Птицы. Оконная створка. 
Бьется стекло, и на Бронной разводят мосты.

Бьется стекло, и вскипает над Бронной вода. 
На Патриарших - туман, только кто-то крылатый...
Лодка, ладья проплывает, минуя закаты, 
Тенью заоблачной тихо скользит сквозь года.

Тенью заоблачной, абрисом, птичьим крылом, 
Клекотом, окликом - или без отклика кликом. 
На Патриарших - туман. В небе двуликом 
Облик двоится. Ветер свистит напролом.

Облик двоится. Время течет наугад 
Сдвоенным бликом, двойною игрой листопада. 
Ветер с Невы. Ветер из Летнего сада. 
На Патриарших - туман, 
И на Бронной - закат.
                       октябрь 2001

		           * * *

Над тяжелыми кронами ветер сгущается к ночи, 
Предвещая тревожную память, оглохший рассвет. 
Нас швыряет в воронку небес нежилых средоточье, 
Ветер времени свищет, безвидным покровом одет, -
В этот топот и гарь, в лязг и визг, в отупение плоти, 
В исступление похоти, в осатанелый разврат, -
Тени жмутся к земле, удлиняются на повороте, 
Замирают на взлете и вновь копошатся у врат.

Мусор, пригоршня праха, земное покинув жилище, 
Ветром времени взвихрена, брошена в кольца огня. 
Остывает зола, застывает в зрачке пепелище, 
О пустых небесах ненадежную память храня, -
Иль о полой земле, скорлупе истончившейся сферы, 
Где эфиром игольчатым легкие обожжены. 
Негативом пространства толпятся над миром химеры, 
Ветром времени, семенем мертвого света полны.

Поликрата проклятье - иль проклятый перстень Изоры. 
Dies Irae грохочет над толщей отравленных вод. 
Гаснут кольца огня и подернуты пеплом узоры 
Надоевших созвездий, царапающих небосвод. 
Только знаки одни, только призраки, сгустки пространства. 
Обрывается лодка... И вновь продолжается боль. 
Патефон, саксофон, ксилофон, белых нот постоянство. 
Ветер. Иней. Рассвет. По краям проступившая соль.

                                                  сентябрь 2001
                                                  	 Москва

Марина Кучинская

ЗВЕЗДНЫЙ ВОЛК

Волчий месяц январь: то ли выть под матерого Баха,
то ли дом охранять и прикинуться верной собакой?
Из трубы - дым столбом, под столом - сердобольные мыши,
жестяной петушок заправляет ветрами над крышей.
Мирно спят пастухи, спит охотник в обнимку с двустволкой.
Выходи, Звездный Волк, на добычу по лунным осколкам!
В яслях блеет овца, на дворе задремала кобыла.
Твое время пришло, твоя масть, твоя власть, твоя сила!

Ты ни молод, ни стар, ты не веришь ни в Бога, ни в черта,
и клыков твоих сталь не до звездного праха истерта.
В черном чреве тоски ты не сбил до кровавых мозолей
своих лап, серый хищник, собрат по лесам и неволе.
Тебе в стае злодейской не скрыть благородной личины,
плачет кол по тебе светло-русой болотной осины,
потому что впотьмах, между волком и грешной собакой,
ты из тех, кто вчера заглянул за круги зодиака.

Сирый сторож души, недоверчивый зверь звездоглазый!
Пес молчит на цепи, и лукавый запуган три раза.
Спит дитя в своей люльке, в гробу старец спит, как младенец.
Сеет в прошлое снег, бесталанной зимы отщепенец.
И шершавый, как наст, твой язык усложняется речью;
и - по белому черным - на след нападет первый встречный.
Тенью в логово, зверь! - затаись, разуверься, исчезни!
Волчий месяц январь называется звездной болезнью.

                            январь 2001, Хельсинки