Каждый четверг к восьми часам утра
на Казанском вокзале, не самом столичном,
но в центре Москвы,
еще только спросонья влезающей в домашние тапки,
за платформой электричек, идущих на Куровскую,
к стоящему "столыпину", на котором написано "почтовый",
везут этапы.
Вдали видна голубятня
тоже когда-то почтовых голубей,
водокачка еще со времен паровозов,
за которой сразу же разветвленье
подъездных путей.
Щелкают капканами стрелки.
И грозно
кричит в рожок подающий вагоны.
Неспеша набирают ход электрички,
опоздавшими злорадно любуясь,
а конвой торгует женщинами -
тридцать рублей за любую.
Зеки глотают деньги - на нитку 
нанижут,
к зубу привяжут и судорожно глотнут,
так надежнее - кровные к телу ближе.
Дрогнут зеки.
Прохладно тут.
Одежда их внесезонна,
но в каждой - загашник.
Одеты - кто в чем,
с обязательным сидорком за плечом.
Обувь их без подошв - шмон не любит загадок,
опять же - ближе
к ступне им будет окраина,
вот только мороз залютует,
делая вид, что лижет,
пес голодный, он тоже служит в охране.
Неважные вести — их грузят в «почтовый».
Неспешные вести - дойдут ли?
Конечно, дойдут -
им всего-ничего потребуется, чтобы
в доходяг превратиться вдруг.
А пока их огибает вокзал суетливый рядом.
Руки, небось сплошь в наколках и мокрых делах,
порешить бы их всех разом -
и была не была!
А кто-то их примет за почтальонов.
Удивится - сколько почтальонов у нас!
И только очень внимательный глазом не смажет
по их глазам воспаленным
и выделит их из рваного сброда,
видимо, у него наметанный глаз.
Глубоко запрятавшие свою обреченность
(ее вместе с ними да в глубь страны) -
стоят и ноги их,
будто стебли черные,
растут из кованого горшка тюрьмы.

Нет, не с этого вокзала наведывался я к старику.
С прилизанного и чистого, где пассажиров не так стерегут,
с более западного к Пастернаку ездил
(денег на такси не хватало если).

Свистят электрички, будто соловушки в клетке.
Так в какой околоток вам, сударь, загон?
В Переделкино, до третьей отметки,
третья зона, она лучшая из всех ваших проклятых зон,
там живет Пастернак
меж далекой Европой и близкой Сибирью,
в зоне, назовем ее так,
между Нобелевской премией и секирой.
И тогда от станции через кладбище прямиком,
шагом быстрым, а то и бегом.
Три сосны на косогоре.
Это здесь он окажется вскоре.

Другое дело, если едешь к нему на такси
и говоришь - "Гони, но не слишком тряси!"
И тогда проезжаешь веселое место,
как все здесь, красивое,
где чуть ли не ногами резину месят
и делают презервативы.
Колпак цензуры -
незаметный и тем не менее зрячий,
всем братьям-писателям,
у кого губа не дура,
этот намек
непрозрачный.

Шелест гравия на повороте.
Здесь таксист замедляет ход, хотя нет никакого знака,
нехотя расступаются старые ели.
Слева у магазинчика - поселковый люд,
а по правую сторону - дом Пастернака.
А вот и он копошится на участке своем
И, завидев, рукою машет.
Видавшая виды кепка,
на все сезоны одна,
и глаз усталая голубизна.
Что и говорить - неважно выглядят у нас поэты…
А ты что хотел, чтоб он был в мундире при эполетах
и чтоб фанфары вокруг,
и бронзовый профиль в небе качался?..
Да спасибо, что без кляпа во рту
и еще не четвертован на части
на красной площади газетных полос,
опозоренный до седых волос.
Все это будет потом, а пока
не запечь ли нам для начала быка,
аппетит, прямо скажем, волчий,
воспаленно уже видит воочью
и серебрянные плошки с икрой,
и лотки с заливною рыбой,
куриный галантир и с шампанским ведро
и возглас: "Смотрите кто прибыл!"…
Далее - хрустальная менажница,
в ней паштет,
прикрытый черной испанской маслиной…

Да ничего подобного.
Был скромный обед
с гороховым супом в суповнице длинной.
Очень скромно жил Пастернак,
а главное - незащищенно.
Вот если б кремлевская здесь от Кремля стена,
с бойницей, изнутри закопченой,
и с малой ротой пусть неважных стрелков
(поэты и сами стрельнуть не промах),
и вообще, кто охраняет у нас стариков,
не в дурдомах, а когда они дома?

Да Боже упаси, никаких охран.
Поэт свободен, и дом его - храм.
Другое дело - немного счастья,
по части счастья всегда недобор,
а, впрочем, оно не делимо на части,
его или много или не видишь в упор.
И я представил кладовщика,
чья от счастья лоснится щека.
Интересно, какая у него поза,
когда он кидает нам счастья горсть?
Наверно, так Пастернак несет свою прозу:
- Вот мое счастье, дорогой мой гость!
Знал ли он, что убьет его счастье?
Разумеется, знал, но отчасти.
Тогда почему не сжег или не закопал?
- Шила в мешке не спрячешь.
Это точно, ищейки у нас - нюхом зрячи.
Только-только замысел начнет закипать
и что же прикажете - его закопать?
Да земли не хватит…
И я представил, как с лопатой идут на кратер.

Сирен завывание.
Кислородная маска к лицу.
Жизнь - не хроническое заболевание.
Хроника жизни подходит к концу.
"Боря, Боря,
ну хоть что-нибудь скажи…"
Когда-то он ею прекрасно был болен,
любимой сестрой была ему жизнь.

- Вы знаете три "М" буддистов?
- Нет, просветите.
- "Мозг для того, чтобы фиксировать мертвое.
Любой опыт уже мертв.
Мудрость в неизвестности…"
Я бы добавил - в стихийности…
(Это мое убежденье кричало:
стихийное - всегда начало).
- Это сказал Заратустра?
- Нет, простой буддийский монах,
но такой же шустрый
и в таких же красных штанах.
Тот самый даос, что пришел
на самую высь Тибета,
и крикнул что есть мочи богам:
"Ниспошлите мне кайф!"
И было услышано это.
Он даже был удивлен слегка,
когда вино ему ниспослали боги.
Добрый человек, он его разбавил.
Хотел, чтоб хватило на всех.
"Дурак ты убогий! - сказали боги, -
кто же вино разбавляет?!
Ты совершил величайший грех.
Теперь иы всю жизнь 
будешь пить свою бормотуху.
И не видать тебе кайфа,
как ушей своих, лопоухий…"
- Что это? - спросил Пастернак.
- Да так, - отвечал я, в ту пору непризнанный, -
если хотите - моя притча об альтруизме.
Далее будут строки
какой-нибудь тибетской частушки,
типа:
Я назло богам не вредный,
я и строен и поджар.
Хвост трубой стоит передний,
да и задний не поджат.
- Не пойдет, - сказал Пастернак.
Конечно, не пойдет.
Спросят: "Это что еще за монах,
да еще, как Буденный,
в красных штанах?
И как у него могут стоять два хвоста
в одно и то же время?"…
Какой-нибудь попросят убрать.
Я возмущусь, и тогда они спросят:
"А чего ты, собственно, хочешь, брат?"
А посему я сей замысел подарил французам,
будучи под впечатлением от их коньяка.
С тех пор мы, собственно, вместе живем и дружим
и нашу дружбу ничем не разлить пока.
- Это где же вы теперь живете?
- В МГУ многоспальном,
правда, в отличие от французов,
я живу нелегально.
Однажды по местному радио
я читал студентам стихи
(я их, между прочим, и без прописки пишу),
написанные с пылу с жару,
видимо, были стихи неплохи,
если вместо милиции - французы на меня набежали.
Знакомимся и тут же дружим и пьем.
Напрягаются, но понимают.
Немного мучаются, но секут,
а это, согласитесь, немало.
В нашем социалистическом тут,
для них непривычных комнат,
разделенных наполовину
и разбитых на блоки,
зоны и этажи,
где черт-те чем учащихся кормят
и где вообще охраняема жизнь.
Специально подобранные старые девы
там вершат свое гнусное дело,
наши советские бонны…
- А откуда французы-то?
- Из Сорбонны.
- А что они делают тут?
- Стажируются,
наших классиков изучают,
наши классики, видимо, что-то там излучают,
помимо того, что имеют какой-то метрический вес.
Рыжий Фрио - на Маяковском (наверное, коммунист),
на Достоевском - жгучий Луи Мартинес,
а другой Луи - на Толстом и далее - вниз.
Кого-то еще изучает четвертый, 
с кем-то на пару,
но эти трое просто отличные парни.
Может, и тот ничего - наших классиков зритель…
И оживился старик -
- Всех четверых везите.

Но привез я к нему одного,
да и тот оказался американцем,
он тогда только-только окончил Гарвард,
я это заметил по платиновому кольцу на пальце,
хотя какой из меня антиквар.
Оно ему был ок лицу,
это дополнение к кругосветке - тоже кольцу.
И я поймал себя на мысли, что вечно не туда поступаю.
Счастливец, он объехал весь мир,
только в Китай не впускают.
Да черт с ним - с Китаем,
хочешь, к Пастернаку скатаем!?

Боль и еще одна сверх.
Неотлучно врачам ассистирует смерть.
Вся в белом, 
она, как всегда, находится рядом,
всегда преждевременная и нарядная,
как девочка еще несмышленая и неопытная,
но спешащая жить.

Развратная сука - от нетерпения вся дрожит.
Лезет в постель, изнывая от дрожи.
Человек умирает - всегда умирать молодой,
а она с ним на ты, будто тысячу лет уже прожил.
Висит на волоске еще тяжелая жизнь.
Дрожит волосок, дрожит…
вот-вот улетит в пучину.
… - Вот, послушайте еще кусок,
по-моему, получилось…

Проза, мертвые души пишут ее,
как бы подчеркивая, что "Мертвые души" - поэма.
И я подумал: его поэзии она по колено.
Старости переломный, а посему очень хрупкий возраст,
уж не замаливать ли собрался грехи?
Проза поэта, какая, к чертям, это проза,
проза поэта - это пожилые стихи.
Первая фраза всему закоперщик,
но самое лучшее приходит под самый конец.
Он так думает,
а по мне все лучшее остается за первым,
самым первым листиком,
начинающим твой венец,
когда сама бесспорность кричала,
стихийное - всегда начало.
И это главный поэтов резон,
как молодость - самый плодотворный сезон,
где в порядке вещей считалось,
чтобы вся их жизнь в нее целиком умещалась.
Странные порядки творятся на небесном Олимпе.
Кажется, и мы в это дело влипли.
Краткость - медсестра таланта
со смертельной инъекцией в ручке галантной,
следящая тайком,
чтобы поэт не стал стариком.

И с силою, какою гнут оглобли,
или наоборот - птенцом в горсти:
- Молодость, молодость,
замах крыльев у тебя огромный,
а нечего тебе нести…

Но тут за меня заступился Ливанов -
великий актер трагедийного плана,
обожавший не только анапесты
и прочий шелк словесных струй:
- Борис, не предавай его анафеме,
ты сам приговорен к костру…

Слово, везде оно - слово,
а в России поступок.
Свободное слово,
оно свободно, если автор сидит в закутке.
Даже лирика здесь - паскуда,
сбежавшая из вендиспансера налегке.

Ему легко писалось с его орлиным-то зреньем.
Вот так крестьянин свою проходит межу.
Но его попросили спуститься на землю.
"Спускайтесь на землю, вас уже ждут".

На привокзальной тумбе для доморощенных объявлений
среди десятков продаж и обменов халуп подороже,
где обычно народа скопленье и всегда серый снег,
от руки написанная записка:
"Умер великий поэт.
Похороны по этой дороге…"

Три сосны над его могилой,
будто он заблудился в трех соснах.
Врет намек -
он достаточно пожил в лесу этом гиблом,
знал, что делал, и едва ли жалел,
да и жалеть было поздно.

Память, она с камнем за пазухой.
Государственная, знает когда и к кому запаздывать.
Нет, никакого зла она на него не держит -
нет ему памятника,
всего лишь стела от влаги бежевая.
И там, где печалится его профиль,
мрамор лопнул у самого глаза,
образуя что-то вроде ложбины,
куда, конечно же, сразу
и сбежались поплакать дожди.
Дитя до старости, балвень,
а вечно плачет глазница пустая,
будто зацепилась душа
где-то там за небесный шлагбаум,
где родина делает вид, что тебя отпускает.

ЭПИЛОГ

Аукцион Кристи.
Торговцы и менялы.
Письма Пастернака
с безусловной энергетикой оригинала.
Навсегда ускользающий почерк красив -
судьбы курсив:
Но спасибо тебе за все бесконечное!
Спасибо. Спасибо. Спасибо…
Время происходящего - Вечность.
Место - Россия.
Или нет,
это еще Грузия,
принявшая его по-дружески.
"Я хожу по Тифлису не так, как ходил по нему в прошлые свои наезды,
и гляжу на него не такими глазами, как смотрел на него, наверно, недавно Митя.
Я приехал сейчас не восхищаться, не вдохновляться, не произносить речи и пировать.
Я приехал молчать и скрываться, провожаемый общественным проклятием…"

"Но вот я утром вновь пишу тебе, радость и любовь моя, без надежды на то, что это письмо предупредит меня и я не прилечу (какие глаголы пошли, благодаря авиации) раньше…"
Цена лота 19 000 - 28 000 $.

"Моя болезнь сейчас в полном разгаре. Я страшно ослаб.
Отзывы сердца на любое ничтожное движение
страшно болезненны и мгновенны. Единственно, что доступно сравнительно без боли, это лежать плашмя на спине. Но поведение окружающих таково, что они по-видимому верят в мое выздоровление. Я не вижу паники кругом. Но все очень больно. Лялечка моя милая, всю жизнь я доставляю тебе огорчения!.."
Сколько стоят его мучения,
а также информация, что схвачен за глотку,
но глотка еще цела? -
16 000 - 23 000 цена лота -
стартовая цена.


*   *   *

Я чужбину  не выбираю -
она везде не родина вторая,
географии крайний случай,
она самой судьбы умнее…
Так вам сразу и отдала Россия
своих лучших,
их она и сама
убивать умеет.

Так что такое счастье?
Уже здесь, в Нью-Йорке, мне кто-то сказал, что оно в почве.
Ее только надо уметь реализовать.
Добрая душа, он даже поделился со мной секретом.
И еще советом меня одарил:
"Да брось ты поэзию и спустись на землю!
Нет ничего дороже родной земли.
Неважно, где она, чья она и сколько стоит.
Она твоя, ты же на ней рожден.
Ты не представляешь, какое это счастье - 
торговать родимой,
даже если ты только-только приехал сюда…"
И заплакал - так искренен был.
Я, конечно, догадывался, что на земле есть счастье,
но не совсем был точен - оно в земле.
                              Нью-Йорк