Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Нева 2014, 7

Публикация Елены Зиновьевой

Глеб Горбовский

Глеб Горбовский. Человек-песня: Стихи, ставшие песнями (1953–2013). Прилож. к собр. соч. в семи томах. СПб.: Историческая иллюстрация; НППЛ «Родные просторы», 2013. — 544 с.: ил.


Эта книга является приложением к первому изданию Собрания сочинений Глеба Горбовского — легендарного, ныне здравствующего и по-прежнему творчески активного русского поэта. В нее вошли избранные литературно-музыкальные произведения Глеба Горбовского: стихи и тексты песен, положенные на музыку профессиональными и самодеятельными композиторами, бардами и просто любителями поэзии. Песни на стихи Горбовского звучали и продолжают звучать во многих кино- и видеофильмах, со сцен музыкальных театров и эстрады; распространяются в социальных сетях. Многие из этих песен — десятилетиями на слуху и устах у самой широкой аудитории, но имя автора текстов и авторов музыки знают и помнят далеко не все. Стихи, напетые самим поэтом, большей частью на популярные или компилятивные мотивы, «пошли гулять» по стране, начиная с легендарных «Фонариков ночных», с середины прошлого века. Они передавались из уст в уста, претерпевали различные изменения и дополнения в текстах и мелодиях, некоторые из песен стали считаться народными. В 60–80-е годы прошлого века многие стихи поэта были положены на музыку известными талантливыми композиторами и бардами России: В. Соловьевым-Седым, С. Пожлаковым, С. Слонимским, Г. Портновым, А. Петровым, Г. Фиртичем, Ю. Семеновым, А. Морозовым, Гр. и Г. Гладковыми, Е. Клячкиным и другими. В свою очередь, по просьбе авторов мелодий поэт озвучивал их музыкой слов, работая в тесном содружестве с композитором, иногда — специально для репертуаров певцов-мастеров эстрадного вокала (Э. Пьехи, Э. Хиля, М. Шуфутинского). Так появились и вокальные циклы, и многочисленные песни. В книгу помещены тексты, ноты песен. Каждому композитору-соавтору посвящена специальная глава, куда вошли сведения об их жизни и творчестве. Авторами справок являются и составители сборника, и сами, ныне живущие композиторы. Включены и фрагменты воспоминаний о совместном творчестве с Глебом Горбовском, и краткая автобиографическая справка человека, чья «душа всегда тихонько пела». Объем собранных материалов о композиторах — соавторах поэта и созданных ими песнях настолько велик, что в одну книгу поместить все это оказалось невозможно. Но дополняют книгу — библиография, дискография, фильмография. Это первая попытка познакомить читателей и слушателей с собранными из разных источников песнями на стихи поэта, созданными многочисленными авторами музыки за более чем полувековой период времени (1953–2013), попытка ввести читателя в музыкальный мир Глеба Горбовского.

 

Александр Ваксер. Жизнь, люди, эпоха. СПб.: Нестор-История, 2013. — 306 с.: ил. — (Серия «Настоящее прошедшее).


Воспоминания Александра Ваксера, доктора исторических наук, профессора, лауреата Государственной премии СССР, охватывают период с 1924-го по 1948 год. В предисловии он пишет: «Вокруг моего времени накручено столько нелепостей, сама эпоха за последние годы так оболгана, что невольно возникает желание внести хоть какой-то вклад, чтобы без прикрас рассказать о ней, — и прежде всего о тех, кто своим трудом, сердцем, энергией, жизненными неустройствами, трагедиями и достижениями делал историю страны на протяжении почти восьми десятилетий прошлого века. Делал ее и себя. ...Основной персонаж предлагаемых мемуаров — время. Сложное, напряженное, кровавое, но вместе с тем для юношей и девушек (по крайней мере, для той миллионной когорты, к которой принадлежал я) — чистое, полное надежд и свершений. Нельзя забывать, что для многих тысяч оно было отнюдь не таким. Но если бы оно для абсолютного большинства молодежи было другим, Великая Отечественная война и ее исход были бы совсем иными». Александр Ваксер родился в 1921 году в Омске — провинциальном сибирском городе, в большой, многопоколенной, интернациональной по составу семье. Потомки кантонистов — еврейских юношей, призванных на военную службу Николаем Первым, обосновались в Сибири, сформировав особую генерацию древнего народа, отличную от своих соплеменников в западных регионах страны. В 1939 году Ваксер поступил в Ленинградский военно-механический институт, уже через несколько недель после начала учебы был призван в армию, направлен в Краснознаменную военную авиашколу летчиков Качу, в Крыму, там его застала война. Школу эвакуировали в Поволжье, затем под Москву. А. Ваксер, мастер по приборам и спецоборудованию, за годы войны прошел, проехал, пролетел со своей частью путь от Москвы до Берлина, многое испытал, перевидал и передумал. Первые послевоенные годы — это поиск своего места в жизни, военная карьера, учеба экстерном в Азербайджанском университете, возвращение к семье. Книга богата подробностями, мимо которых обычно проходят мемуаристы. С энциклопедической тщательностью воспроизводит А. Ваксер быт провинциального города 20-30-х годов прошлого века: утварь — самовары, ухваты, печи, одежду, еду, житейский обиход, детские игры 1920-х годов и детский гардероб. Семейную и детскую повседневность сменяет школьный быт: работа первых октябрятских звездочек, пионерских отрядов, открытие Дома пионеров в Омске, концерты самодеятельности, танцы. Воплощения иного бытового уклада, иного стиля жизни, образа мышления. Он воссоздает психологию и нравы былых времен, емкие портреты людей разных поколений — родных, одноклассников, учителей. Омск — особый город, бывшая столица «верховного правителя» Колчака, где долгое время были ощутимы раны Гражданской войны, в наше время переоценок всего и вся удивительно звучит фраза очевидца: «попробовал бы кто сказать что-нибудь хорошее о Николае Втором, его семье, Колчаке — его разорвали бы в клочья». Время не было милостиво к семье автора, как не было милостиво и другим гражданам новой России. Голода не было, но не было и сытости. Родных притесняли, раскулачивали, сажали. Дед, занимавшийся до революции извозом, содержащий немалый извозный дом, после революции стал «лишенцем», без прав, без состояния. Отца дважды арестовывали как «валютчика», сажали в лагеря за торговлю и хранение николаевских золотых монет — во время голода он продавал семейные накопления, чтобы поддержать семью. У одноклассников исчезали родители. И все-таки А. Ваксер уверен, что нельзя отметать все светлое, что было в 30-е. Он наблюдал, как изменялся город, как реконструировался железнодорожный узел, перекладывались пути. Общее движение страны, гигантская стройка ощущалось даже в сибирской провинции. «Ныне многие публицисты, литераторы, историки закрывают глаза на эти разительные перемены и стараются уверить читателей, слушателей, зрителей, что просто большевики приучали смотреть на жизнь, как бы откладывая все └на потом“, втянули его в чертову игру под названием └Все будет не сейчас, а завтра“, по сути, людей лишили сегодняшнего дня. Это обычный политический обман. Мы не только слышали и читали о грандиозных планах, но и видели, как они превращаются в реальность. Именно реалии жизни стали одним из источников будущей стойкости, терпения и победы в войне. Видели ли мы при этом изнанку успехов? Видели. Но, конечно, не в полном объеме». Социальный оптимизм внушали ликвидация безработицы, доступность медицины и образования, Дома пионеров, занимавшие лучшие здания в городе, медицинские профилактические осмотры детей, что за два-три года резко сбавили заболеваемость. В школе учителя, «бывшие» и новоиспеченные, приучали к общественной работе, жизни в коллективе, к началам гражданской обороны, ответственности. Отсутствовали чиновничья опека, мероприятия для галочки. Особое место занимал культ труда: «Культ труда западал в сознание, утверждался как одна из неколебимых общечеловеческих ценностей. (Ценности социализма утверждались реально, исторически не с культа личности и насилия, а именно с культа труда, который был, есть и остается неколебимой ценностью. В └новой“ России об этом, похоже, забывают. Или делают вид, что забывают. И напрасно. Без труда, культа труда, культа людей труда — интеллектуалов, рабочих, предпринимателей — страна не поднимется с колен и занять достойного места в мире не сможет)». Так же скрупулезно, точно, детально, как о предвоенных годах, пишет А. Ваксер о войне: что ели, пили, курили, во что одевались авиаторы, как мылись, как развлекались, каковы были реальные взаимоотношения в авиации. И, конечно, о полевых аэродромах и самолетах, о том, как совершенствовались уступавшие по параметрам в начале войны немецким отечественные самолеты, осваивались радиоустановки, менялась тактика ведения боев. О боевых буднях и о том, как учились воевать — от первых до последних дней войны. О своих командирах — полемизируя с теми мемуарами, что появляются в наше время, — Ваксер пишет с неизменным уважением: дураки и негодяи войну бы не выиграли. «Война — время было страшное, кровавое. Но ответственность, дисциплина для всех — и рядовых, и генералов — была одинаковой». И вне зависимости от чинов нарушителей ждал трибунал. А. Ваксер не просто бытописатель, сопоставляя две точки зрения — бытовавшую тогда и настоящую, он говорит и о сложных проблемных вопросах: о выселении немцев Поволжья; о межэтнических отношениях (не существовавших в войну в Красной армии и обострившихся после войны); о роли ВКП(б) и комсомола до войны и во время войны; о культе Сталина и отношении к нему военнослужащих; о доносах и репрессиях; о зарождавшихся в последние годы войны симптомах бюрократизма. Книга А. Ваксера — это рассказ о людях, думах и эпохе, которые не должны быть забыты.

 

Лев Аннинский. Очищение прошлым. Портреты русских писателей: Литературно-критические очерки. М.: Институт журналистики и литературного творчества (ИЖЛТ), 2014. — 348 с.


М. Горький и А. Платонов, Н. Островский и В. Шукшин, Ю. Трифонов, А. Рыбаков, В. Гроссман. В этом же ряду создатель фильма «Покаяние» Т. Абуладзе. Лев Аннинский, высококомпетентный и многоопытный критик литературы и кинематографа, публицист, писал эти вошедшие в книгу очерки в перестроечное время, время «очередного безумия», когда затаптывали всех. Сталина, Дзержинского, Кирова, Ленина, Троцкого, большевиков, партийцев, сочувствующих, попутчиков. Менялись и «литературные ярлыки». На смену безумия коммунистического шло безумие антикоммунистическое. «Нам не привыкать: мы народ эмоциональный, у нас всегда крайности». Новое время позволяло многое. Например, быть откровеннее в оценках — когда-то, в 1965 году, его работа о Николае Островском была забракована как невозможная к печати и враждебная по идеям. В 1971 году выпущена в свет в изуродованном виде, но и в этом виде объявлена на комсомольских инструктажах того времени клеветнической, а в печати — путаной и субъективной, в 1981 году премирована Грамотой ЦК комсомола, а в 1988 году объявлена в «Комсомольской правде» лучшей работой об Островском за последние десятилетия. В начале 90-х годов она уже казалась иным читателям недостаточно радикальной и недопустимо апологетичной по отношению к одному из основных «мифов» сталинской эпохи. Новое время требовало переосмысления, поиска новых смыслов. И все-таки Л. Аннинский отказывался вертеться в этой флюгерной карусели, оставаясь на той позиции, на которую встал еще в 60-е: └Как закалялась сталь“ — ключевая книга советских лет нашей истории, в ней — разгадка того, что произошло с нами и Россией, — как бы ни относиться к автору, да и ко всему, что произошло». Он готов был уточнять формулировки, додумать следствия и осознать дельнейшие перемены климата вокруг своего героя, но позиции не менял. В конце 80-х–начале-90-х Л. Аннинский встал на защиту Н. Островского, заклейменного как «порождение сталинизма, модель фанатической одержимости, └винтик машины“… если не тот самый топор, от которого во время оно летели щепки». Он увидел в его текстах магию, что связана с магией коммунизма как народной веры, победившей в массовом сознании ХХ века. «По существу, эта вера вечна в истории. Коммунизм неизменно старше и сталинизма, и большевизма; коммунизм есть всегдашняя мечта человечества. Мы на этом пути ничего не достигли, вернее, мы достигли многого, но такой ценой, на которую не рассчитывали, а чаще всего мы получили вообще не то, на что рассчитывали. Но мечта-то остается. Достижима ли она? …В Островском и его книге заключена огромная правда — правда стояния народа. Коммунистическая вера была воспринята и русскими, и украинцами (мы же говорим об Островском), и другими народами, оказавшимися в этом историческом котле, не потому, что кто-то их обманул, а потому, что ХОТЕЛИ ОБМАНУТЬСЯ, ибо вера соответствовала мечте о счастливой жизни, надежде разом решить все неразрешимые проблемы, и даже не столько решить, сколько от проблем раз навсегда избавиться. …Я думаю, я хочу, чтобы он был осмыслен как человек, который за все платит сам. За веру, за ошибки, за насилие и за слабость. Он за все платит сам, и потому его дело чистое. И никакие сегодняшние критики этого факта не изменят. Островский был выражением этой веры и этого безумия». И Л. Аннинский утверждает, что пусть не коммунизм, любая другая идея, но тип личности, человека, готового впасть в экстаз веры, все равно останется. И в реве митингов перестроечного времени, когда клеймили все, что имеет отношение к коммунистической вере, он услышал рев того же тембра, разглядел ту же самую психологическую почву: готовность верить всякому, кто обманет, ту же жажду все переделить. И он полагает, что Островского будут перечитывать, и не раз. Как и Шолохова, и Горького, и всех, только новыми глазами и с ощущением того, что никто не сделает бывшее — небывшим. И перечитывая, непременно будут заново осмыслять, в том числе и тот «антисталинский», «антикоммунистический» контекст конца 80-х — начала 90-х. И вот так, следуя неотступной логике времени и времен, в контекстах прошлого, настоящего, будущего, осмысливает он личностное и творческое наследие других героев своих очерков. Историю взаимоотношений Максима Горького и Андрея Платонова, разминувшихся, поменявшихся местами в историческом времени: Платонов из полупонятого чудака и неудачника вырос в фигуру мирового масштаба; его главная книга, не понятая Горьким, оказалась в роли едва ли не самой великой русской книги о ХХ веке. Горький же — из провозвестника нового мирового этапа, из «буревестника» социалистической революции в творчестве, постепенно уменьшаясь, превратился в пленника кремлевской диктатуры, бессильного сказать правду, а то и в идеолога этой диктатуры, помогавшего царить лжи. Л. Аннинский предлагает читателю сначала фактограф, свод событий, а уже затем общий комментарий к истории взаимоотношений Горького и Платонова, позволяющий прояснить, что вывело Андрея Платонова в центр сегодняшних раздумий и почему мы сегодня так вчитываемся в него. Л. Аннинский пишет о В. Шукшине, о человеке, писателе и актере, передавшем нам свой уникальный трагический духовный опыт. Пишет как о «знаковой фигуре русского самосознания, тысячу лет разрывающегося между материнской, женственной, во Христе воплотившейся └ласковой“ человеколюбивой культурой и отцовским крутым, воинским, бунташным, не поддающимся никакой └ласке“ мужским нравом». И констатирует: изменений в этой тысячелетней ситуации не предвидится. В интонации повестей Юрия Трифонова (не писателя для интеллигенции, а именно писателя интеллигенции: защитника принципа, знатока типа, истолкователя опыта) Л. Аннинский обнаруживает нечто более важное, чем те или иные частные образные оценки: ощущение огромного, движущегося, всесильного исторического времени. А обращаясь к фильму Тенгиза Абуладзе «Покаяние», к романам «Дети Арбата» Анатолия Рыбакова и «Жизнь и судьба» Василия Гроссмана, исследует не просто сталинизм, а реализовавшийся в сталинизме народный феномен. Не многим дано так прочитывать, так видеть литературу в контексте времени и времен, так соотносить ее с нынешним духовным состоянием общества. Л. Аннинский выходит далеко за рамки литературной критики: в большой литературе прошлого он ищет ответы на вопросы, сегодня злободневные как никогда: Что же мы такое, почему такие? За что отвечаем сами, чем нагружены по наследству? И вообще: что с нами происходит?

 

Игорь Шумейко. Романовы. Ошибки великой династии. М.: АСТ, 2014. — 480 с. — (Все тайны истории).


Романовы — великая династия? Да, по мнению писателя, публициста Игоря Шумейко, Романовы — самая успешная династия монархов во всей европейской истории, факт, практически не замечаемый историками. Между тем за 140 лет в «рейтинге» европейских держав Россия вышла с предпоследнего места на первое. И если в 1648 году при заключении Вестфальского мирного договора, знаменующего окончание Тридцатилетней войны, где последовательность подписей под договором зависела от значимости государства, Россия шла предпоследней, то в 1814 году (Венский конгресс) лидерство ее как первостепенной державы было несомненно. И все-таки империя Романовых рухнула. И. Шумейко исследует причины кризиса российской империи, причины субъективные и объективные. Субъективные — это личности монархов. Тех, кто, усиливая крепостничество, осуществляя «большой заем» у крестьянства, решал насущные национальные задачи, как, например, Екатерина Вторая, которая выиграла пять войн, достигла Черного моря, воссоединила три ветви русского народа. И тех ее потомков, кто не сумел распорядиться богатым наследством, пожертвовав национальными целями для обустройства Европы (яркий пример — Священный союз), чье отношение к своей восточной соседке не менялось на протяжении столетий: «Общественное мнение Европы: Россия — бедствие, несчастье для всего человечества» (Н. Данилевский). Субъективные причины, сквозная тема первых девяти глав — это и духовный кризис, подточивший империю и династию к началу ХХ века, факторы нематериального характера: общественные настроения и мнения, истерия и декаданс, пораженчество. Появление большой популяции образованных людей привело к неизвестным ранее интеллектуальным эпидемиям: сформировалась антигосударственная, вненациональная, внецерковная интеллигенция. Всю противостоящую власти часть общества объяла логика террора, террор стал светской модой. Важнейшей развилкой явился 1881 год — убийство Александра Второго и последовавшие меры властей по подавлению терроризма. Как всегда, И. Шумейко рушит устоявшиеся исторические штампы. Он не разделяет восторгов по поводу освобождения террористки Веры Засулич, тяжело ранившей в 1878 году петербургского губернатора. И проводит многозначительные параллели: выстрел Засулич был осуществлен через три дня после взятия Адрианополя, высшего достижения русской армии за все триста лет турецких войн; приговор об освобождении Засулич был опротестован, но она скрылась на конспиративной квартире и вскоре, чтобы избежать повторного ареста, была тайно переправлена в Швецию. И. Шумейко видит в «безвредном» философе Владимире Соловьеве злейшего врага российской государственности, способствовавшего своей «истериофилософией», национальным пессимизмом разложению империи. Праздномыслие и безответственность — эта соловьевская инфекция, считает он, действует и в наши дни. И противопоставляет Соловьеву Елену Блаватскую, что со страниц своих теософских журналов, имевших влияние на западную интеллигенцию, защищала Россию от клеветы и наветов. И весьма негативно, как время русского саморазрушения, оценивает Серебряный век, назвав его Мельхиоровым (мельхиор — дешевый сплав меди и никеля, имитация серебра). Вторая часть книги посвящена объективным причинам кризиса империи. И главенствующими, имевшими глобальное, всепроникающее значение для России являлись нерешенность и «неразрешимость» крестьянского вопроса — в эпоху «развитого крепостничества», в период реформ, в послереформенное время. И снова И. Шумейко обрушивается на устоявшие штампы, на этот раз связанные с крепостничеством, особым хозяйственным институтом России. И приводит для убедительности мнение американского политолога Р. Пайпса: «По сравнению с большинством стран, русская деревня эпохи империи была оазисом закона и порядка». Мы действительно мало знаем об истинном положении русского крестьянина, а жил он в собственной избе, а не в бараках, как американские рабы, работал под началом отца или старшего брата, а не надсмотрщика и фактически, не имея права владеть собственностью, владел ею на протяжении всего крепостничества. И. Шумейко убежден, что наши природные условия, диктующие свой оптимальный ритм ведения хозяйства, создали и особый психологический тип русского человека, особое понимание свободы, где желанная свобода, кроме свободы выбора, включает в себя и более ценимую свободу от выбора. В сфере внимания Шумейко-исследователя оказываются и вопросы «технологических», «модернизационных» прорывов России в военной области: петровские реформы, турецкие войны XIX века. И тупиков, связанных с застоем: Крымская война, Русско-японская война. По результатам войн оценивает он государственных деятелей романовской эпохи, их позитивную и негативную роль. Как всегда, И. Шумейко активно использует мемуарные материалы, работы предшественников и современников. Он приводит обширные цитаты из воспоминаний сподвижника Александра Первого князя А. Голицына, из работ ученого-аграрника XIX века А. фон Гакстгаузена, Н. Данилевского и К. Леонтьева, В. Короленко и И. Бунина, Максима Горького и В. Распутина, А. Тойнби и И. Солоневича…. И критикует книги современных очернителей русской истории, подогнанные под определенные схемы. Оценивая события «давно минувших лет» в контексте тех самых лет, И. Шумейко в то же время раскрывает причинно-следственные связи, выявляет взаимосвязь прошлого и настоящего. Он пишет остро, задиристо, его сопоставления всегда неожиданны, как и оригинальные, нетривиальные выводы. Всеми своими историческими работами он опровергает известное клише, что история никогда ничему и никого не учит. Еще как учит, если есть желание учиться.

 

Вадим Эрлихман. Король Артур. Главная тайна Британии. М.: Вече, 2014. — 256 с. — (Человек-загадка).


Двести лет ученые исследуют артуровскую проблему. Кто он, легендарный герой, прочно обосновавшийся в европейской культуре? Мелкий правитель Британии времен англосаксонского завоевания? Фольклорный герой, происходящий от какого-то языческого божества? Создание средневековых писателей, подхвативших вымыслы кельтских бардов, сородичей Артура? А может, никакого короля Артура и не было? А если и был человек с этим именем, то кто он — бриттский аристократ, римский военачальник, удачливый командир, который возглавил борьбу бриттов с варварами германцами: англами, саксами, ютами, которых ученые объединяют достаточно условным именем «англосаксы»? Падение римской империи погрузило Британию, как и всю Европу, в эпоху «темных веков», эпоху упадка. Страна раскололась на мелкие враждующие между собой королевства, погрязшие в бесконечных междоусобных войнах. И в то же время под натиском завоевателей бритты, кельты отступили в окраинные области — Уэльс, Корнуолл, французскую Бретань, где и были записаны первые предания об Артуре. И только на рубеже V–VI веков нашествие вдруг прекратилось и возобновилось только полвека спустя. Обычно ко времени этого затишья и относят жизнь и деяния Артура, чье «государство в государстве» просуществовало несколько десятилетий — от битвы при Бадоне, принесшей победу над саксами до трагического Камлана (537 год), последней — снова междоусобной — битвы короля Артура, в которой погибли он сам и почти все рыцари Круглого стола. В. Эрлихман подробно рассматривает основные воплощения легенды о короле Артуре в литературе и фольклоре, обращается к реальной истории Британии, по крупицам извлекая из средневековых источников сведения о покрытых мраком временах. Погрузиться в мир Артура помогают труды очевидца и летописца истории острова в ключевые для истории короля Артура V–VI века — Гильдаса (он же Гильда Мудрый). Среди более поздних источников — «Церковная история народа англов» Беды Достопочтенного, «История бриттов» монаха Ненния, хроника «Анналы Камбрии», «История королей Британии» Гальфрида Монмутского (1138), в которой четверть книги занимает именно описание «деяний Артура». В. Эрлихман вольно гуляет по страницам рыцарских романов, восстанавливая легендарные биографии самых известных рыцарей Круглого стола, их связи с мифологическими персонажами, с великими кельтскими богами и полубогами. В течение столетий память об Артуре хранили только барды Уэльса и Бретани, украшавшие его историю все более причудливыми узорами вымысла. На рубеже XII–XIII веков фантастичность артуровских легенд оказалась востребована ищущей новые темы европейской литературой, а их моральная составляющая — идеологией рыцарства, «благородного сословия», которое объявило Артура своим предтечей. В. Эрлихман прослеживает, как шло освоение артуровских сюжетов в европейской литературе: за пять веков в разных странах Европы было создано до 150 больших и малых романов об Артуре и его рыцарях — от небольших по объему английских баллад до гигантских сводов. При этом все сколько-нибудь оригинальные сочинения на эту тему были написаны всего за шесть десятилетий (1170–1230), притом на широчайшем пространстве — от Исландии до Кипра. «Китами» артурианы являются Гальфрид Монмутский, заложивший основы артуровской легенды; Кретьен де Труа (XII век), чьи романы впервые ввели Артура и его рыцарей в мир куртуазной культуры, где главными были не кровавые подвиги на поле брани, а романтические приключения в далеких краях ради любви Прекрасной Дамы; Томас Мэлори, создавший в XV веке величайший шедевр артурианы — «Смерть Артура». Каждая страна и каждое столетие придавали легенде новые черты. Соответственно менялась и обстановка: Артура окружали то монстры и чародеи кельтской мифологии, то жестокие и прямодушные средневековые рыцари, то куртуазные придворные Ренессанса. Закат артурианы совпал с концом средневекового мира. Буржуазный век окончательно отверг легенды о нем, объявив их «нелепыми суевериями». В XIX веке романтики извлекли артуровские предания из забвения, сделав их знаменем борьбы за новое искусство (картины прерафаэлитов, поэтический цикл Теннисона, опера Вагнера «Парцифаль», философские утопии). Артуровская тема и сегодня сохраняет влияние на культуру (в том числе массовую), а образы самого Артура, Ланселота, Тристана и Изольды постоянно находят новое воплощение в романах, фильмах, сериалах. Особая «работа» нашлась королю на британской почве — там его сделали основателем английской монархии, создателем «предпарламента» в образе Круглого стола и вдохновителем колониальных захватов. Повышенный интерес к артуриане в Англии наблюдался в XV веке, когда к власти пришли Тюдоры, валлийский род: Генрих VIII считал себя потомком Артура. Что, впрочем, не помешало в период борьбы с католичеством и во время Английской революции продать на лом артефакты, связанные с именем короля Артура: меч Экскалибур, «корону» Артура — позолоченный обруч, драгоценный крест, содержащий частицу Креста Господня. Исчез даже хрустальный крест, якобы подаренный Девой Марией Артуру. По воле «потомка» короля Артура, Генриха XVIII, жесткими мерами внедрявшего в стране протестантскую веру, была закрыта самая почитаемая обитель Англии — Гластонбери, где якобы были захоронены король Артур и его королева. Эта книга — не только путешествие по страницам средневековых манускриптов и рыцарских романов. Используя археологические и антропологические исследования, наработки историков, обращаясь к религиозным представлениям кельтов, В. Эрлихман ищет прототипы героев артурианы: короля Артура, королевы Гвиневеры, чародея Мерлина и феи Морганы, мифической Владычицы Озера, рыцаря Ланселота, Персеваля и многих-многих других. Он распутывает сложные родственные связи Артура и уточняет местоположение артуровской Логрии и ее столицы Камелота (похоже, Камелот все-таки обнаружен в восточном Сомерсете). Он пытается восстановить, как же выглядел Круглый стол, по каким законам действовал рыцарский орден, каков был кодекс чести — вымышленный и реальный. Он прослеживает ход сражений, тактику ведения боя, обрисовывает рыцарское вооружение. В. Эрлихман уделяет значительное внимание магическим предметам, реликвиям короля Артура. И разочаровывает читателей, призывая смириться с тем, что граалевская эпопея рыцарей Круглого стола — всего лишь красивая сказка, и впервые Святой Грааль (переплетение христианских представлений о чаше Христовой и кельтских мифов о «роге изобилия») упоминается в романе Кретьена де Труа «Персеваль» (1185). А напоследок конструирует по известным фактам примерную картину жизни «исторического» Артура.

 

Вера Бокова. Отроку благочестие блюсти… Как наставляли дворянских детей. М.: Ломоносовъ, 2013. — 248 м. — (История воспитания).


Как вырастить своих детей? Как их надо воспитывать, чтобы они стали образованными, достойными, порядочными людьми? Этот вопрос всегда занимал родителей. Вера Бокова, доктор исторических наук, знаток канувшего в Лету быта, рассказывает о многом. Как юный дворянин должен был вести себя за столом и на балах, обращаться с себе равными и людьми низших сословий, относиться к старшим по возрасту и положению, как ему следовало говорить, одеваться, какие языки и для чего изучать, как, с кем и в какие игры играть. В книге речь идет в основном о средних и высших слоях дворянства, воспитание и образование которых в наибольшей степени выражали все особенности сложившейся в этом сословии воспитательной модели. В дворянской иерархии дети долгое время занимали одну из низших ступеней. Их жизнь текла отдельно от родителей, на детской половине, в окружении прислуги: нянь, кормилиц, гувернеров и гувернанток. В состоятельные дома брали для воспитания детей небогатых родственников, знакомых, соседей. Естественно, родители процесс контролировали. Воспитание могло быть «нежным» и «грубым». Нежили, как правило, больных, слабых. А вообще детей держали в строгости, пороли. Пороли преимущественно маленьких детей (лет до десяти) — за проявления «злонравия»: проказы, упрямство, ослушание, дурные манеры. Или для прояснения ума, укрепления памяти, для вразумления в науках… (Порол своих детей и Пушкин.) Жалели же своих питомцев няньки — заступались, прятали, утешали. Поощрения применялись реже, чем наказания. Меняться ситуация стала лишь после 1860-х годов, когда возникло увлечение новейшими педагогическими теориями, появилось множество специализированных журналов. Детей стали больше баловать, что не нравилось людям старого закала. Строгость к детям объяснялась не недостатком любви, а высокой требовательностью, которая к ним предъявлялась. Не только непослушание, но даже просьбы не поощрялись. «Нормативное» воспитание не столько развивало личность, сколько вырабатывало соответствие образцу: дети должны походить на родителей — так считало каждое сословие). Варьировался идеал в зависимости от близости к столицам и места рода на иерархической лестнице, семейных традиций, среды. Готовили к будущей жизни — к служебной карьере, к светской жизни. Учили дома, в пансионах, в гимназиях. Прививали необходимые навыки общения, давали необходимые знания. На первом месте — Закон Божий. Затем языки: и если в начале XVIII века некоторые владели и английским, и шведским, и финским, и голландским, то с середины XVIII века и весь XIX главенствовал французский, на рубеже XIX–XX — английский. Родному языку внимания уделялось мало, порой дворяне вообще не могли говорить на нем (в том числе и ряд тех, кого потом назовут декабристами). Моду на русский язык ввел Николай Первый: выйдя утром к придворным на следующий день после своего воцарения, он приветствовал их по-русски: «Доброе утро, дамы и господа». Его предшественник здоровался по-французски. С этого времени придворные обзавелись учителями русского языка. Усиленное внимание уделялось телесным упражнениям и «приятным искусствам». Тяжелой обузой, особенно для мальчиков, были танцевальные уроки — муштровали учеников профессиональные балетные танцовщики. Осваивали весь классический и модный репертуар, очень популярны были русские пляски. Учили детей также музыке, живописи, ремеслам, в том числе несложным деревенским работам: косить, жать хлеб, ухаживать за скотом. Число предметов сокращалось: отсекалось случайное, прибавлялось нужное и ненужное. Казалось бы, что нам, людям XXI века, можно извлечь полезного из множества милых подробностей далекой старины, воспоминаний людей, которых давно уж нет? Но можно. Так, в большинстве семей детей сызмальства закаливали и приучали к умеренности и физическому движению. Дети бегали босиком по морозу, барахтались в лужах, их обливали по утрам холодной водой, летом пускали бегать по воде, обязательными были длительные пешие прогулки при любой погоде. Не баловали едой: ограничивали в мясе, не давали возбуждающих напитков — чай, кофе. Для здоровья поили травяными чаями, отваром лопуха, молочной сывороткой. Изюм, чернослив, орехи, «конфекты» и даже свежие фрукты и варенья — все это были праздничные лакомства, в будние дни детям они перепадали редко. Не позволялось капризничать за столом и отказываться от какого-либо блюда, за общим столом детям предписывалось молчание. Характерны записки А. Лабзиной, воспитывавшейся в очень архаичной семье в середине XVIII века. Ее мать так отвечала на вопросы, для чего так грубо воспитывает дочь: «Я не знаю, в каком положении она будет; может быть, и в бедном, или выйдет замуж за такого, с которым должна будет по дорогам ездить: то не наскучит мужу и не будет знать, что такое прихоть, и всем будет довольна и все вытерпит: и холод, и грязь, и простуды не будет знать. А ежели будет богата, то легко привыкнет к хорошему». Достойны внимания и этические правила: не трусить, не жаловаться, не ныть, не хвастаться, не подлизываться и даже не покоряться чужой воле. Непростительны были ложь и грубость. Благородство расценивалось как умение ставить других людей, как минимум, не ниже себя, а достоинство — умение ставить себя не ниже других. Конечно, не всегда вырастали желаемые «плоды воспитания». Итоговая картина получалась пестрая: было место и низкопоклонству, и высокомерности, родовому чванству и духовной пустоте одних и доблести, обостренному чувству собственного достоинства, верности принципам (даже в ущерб благоразумию) и высокому сознанию ответственности других. Существовало и множество промежуточных типов. Были и двойные стандарты, например, уважение к женщине своего круга не мешало соблазнять крестьянок, мещанок. И все-таки, делает вывод В. Бокова, что бы ни вырастало, но смотреть на дворянина было всегда приятно, как и общаться с ним, хотя бы потому, что и в споре он не повышал голоса. Временной период, представленный в книге — конец XVIII века и век Золотой, XIX, подарившие множество достойных представителей русского дворянства, чьи имена составляют славу России: писателей, поэтов, воинов, дипломатов, нежных и преданных их спутниц. И все они прошли схожие «школы воспитания». И, быть может, главное, вынесенное из них, то, что каждый дворянин четко знал свое место в длинной веренице предков и родных, знал о подвигах отца и дедов. Каждый дворянин принадлежал не только себе, но и своему роду и сознавал, что от него зависят и существование этого рода, и его репутация, то есть родовая честь. Он твердо усваивал свои обязанности: не только проливать кровь за отечество, но и отвечать за всех «своих»: семью, детей, слуг, «подданных». Все они зависели от него — их благополучие, благосостояние, моральное и физическое здоровье — все это было делом дворянина, и он с детства знал, что за всех будет давать ответ Богу. В. Бокова, ярко, красочно рассказывая о быте благородного сословия, используя редкие мемуарные источники, протягивает важную ниточку от традиций дворянских семей к заботам современных родителей.

 

Публикация подготовлена

Еленой Зиновьевой

 

Редакция благодарит за предоставленные книги Санкт-Петербургский Дом книги (Дом Зингера) (Санкт-Петербург, Невский пр., 28, т. 448-23-55, www.spbdk.ru)

Версия для печати