Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Нева 2014, 7

Когда пена оседает

КОГДА ПЕНА ОСЕДАЕТ

Александр Большев. «Наука ненависти» (СПб., 2012); Олег Дервиз. «Мое дело — защищать» (СПб., 2013).

 

Книга Александра Большева названа по-шолоховски — «Наука ненависти»: автор с научной рациональностью исследует природу «конфронтационно-невротической ментальности», ненависти «с пеной на губах», которая «не подчиняется рациональной логике»: «Объекты ненависти необходимы людям, чтобы возлагать на них ответственность как за собственные неудачи, так и за несовершенство земного бытия в целом. Ненавидящий индивид одержим иллюзией, что если устранить ненавистное лицо (или явление), то сразу воссияет солнце благодати»; «Ключевые события мировой истории отмечены печатью доминирования аффективной ненависти, которая, охватывая миллионы людей, становится регулятором их поведения — в результате же происходят революционные катаклизмы и истребительные войны».

Лично мне, признающему массовые иллюзии главной движущей силой истории, подобные подкопы под ее «материалистическое понимание» всегда приятны. Согласуется с концепцией Большева и мое представление об оборонительной миссии иллюзий: они защищают нас от осознания нашей беспомощности перед неотвратимым миропорядком, — ведь гораздо приятнее считать причиной своих несчастий пусть могущественную, но все-таки устранимую фигуру или учреждение, чем неустранимую природу вещей. Или, тем более, собственную природу: обрушивая громы и молнии на очередного врага, человек старается заглушить в себе либо зависть к нему, либо ощущение, что и ему не чужды те же самые пороки.

В столь общей форме с идеями А. Большева, вероятно, согласятся многие, однако начинаешь невольно поеживаться, когда он начинает прилагать их к фигурам сакральным. Героическое Кенгирское восстание в «Архипелаге ГУЛАГ»: «Делать ножи и резать стукачей — вот оно!» «У Солженицына удивляет не сама по себе ненависть к стукачам, а откровенно невротический, исступленно-экстатический ее характер — у других авторов └лагерной прозы“ мы ничего подобного не найдем». И впрямь: на первом месте не радость свободы, но сладость мести. «Пикантность ситуации придает то обстоятельство, что автор-рассказчик настойчиво презентирует себя в качестве истинного христианина и не устает осуждать всякое насилие, особенно революционное». Но — «какие же стукачи — люди?!»

«Экстатическая радость в связи с массовой резней производит несколько странное впечатление еще и потому, что непосредственными исполнителями кровавой акции выступили в Кенгире блатари, уголовники — а к ним автор-рассказчик во всех остальных разделах книги относится резко негативно. Более того: мы узнаем, что в ходе кампании по уничтожению доносчиков погибло немало ни в чем не повинных людей — их убили по ошибке, ибо блатари особо не церемонились и не утруждали себя слишком скрупулезной проверкой. Но и это еще не все: оказывается, что убийцы стукачей, молодые бычки-└боевики“, требовали за свою вредную работу усиленного питания, а при отказе резали уже всех подряд — └Ведь навык уже есть, маски и ножи в руках“. Но, с точки зрения рассказчика, это мелочи: └…Несмотря на эти отклонения, общее направление было очень четко выдержано…“ А невинные жертвы, — лес рубят — щепки летят. Что уж говорить о степенях виновности, о смягчающих обстоятельствах, — революционный суд знает лишь одну меру — высшую».

И тут-то А. Большев заставляет еще глубже втянуть голову в плечи: солженицынская ненависть «носит проективный характер»: «Самого рассказчика несколькими годами ранее успешно завербовали в доносчики. …Он, убеждавший нас, что доносчики не являются людьми и заслуживают смерти даже в том случае, если их склонили к стукачеству побоями и издевательствами, сам встал на этот путь без пыток и серьезного шантажа. Героя испугала всего-навсего угроза направить его в более суровые условия, на Север.

…Правда, поначалу рассказчик соглашается └стучать“ лишь на блатарей: └Что ж, блатари — враги, враги безжалостные. И против них, пожалуй, все меры хороши…“ Но это лишь попытка самооправдания. Еще одна угроза └кума“ — и рассказчик подписывает новым псевдонимом: └Ветров“ позорное обязательство доносить о готовящихся побегах любых заключенных, а не только блатарей. └О, как же трудно, как трудно становиться человеком!“ От дальнейшего, уже безоговорочного и бесповоротного падения, связанного с регулярным доносительством, рассказчика спасает чудо — каким-то загадочным образом └органы“ теряют всякий интерес к вновь завербованному стукачу Ветрову».

«Казалось бы, — завершает А. Большев, — Солженицын, на себе испытавший, как легко человек, грешное и несовершенное существо, способен стать на путь порока, должен, опираясь на собственный опыт, призывать └милость к падшим“. В действительности же все происходит с точностью до наоборот: он жаждет крови». Но это, на мой взгляд, вовсе не отход от рациональности, а, напротив, рациональность без маски — стремление дойти до цели наиболее простым и надежным путем, и цель эта в данном случае — обретение чувства собственной безупречности, дарующего право «праведной мести» своим обидчикам, на коих не должно пасть даже легкого отблеска оправдания. Логика — она нужна лишь для того, чтобы убеждать других, во внутреннем же мире пророка царит один закон — целесообразность: все ужасы и поражения никогда не порождаются исторической закономерностью, но исключительно злой волей врага. Можно бесконечно изображать вечный наш бардак и кумовство в царской России, а потом объявить ее военную катастрофу делом большевиков. Можно именовать успехи «большевицкой» индустриализации дутыми, но, когда понадобится подчеркнуть военную бездарность власти, уверенно ссылаться на декларируемое ею фантастическое количество танков и самолетов…

Ну, а если уж что-то, скажем, победу в войне у нее отнять невозможно (настаивать, что это сам народ, вопреки власти, строил военные заводы, а потом стекался в армии, решаются лишь самые рациональные), — тогда нужно без оглядки на факты гвоздить врага монбланами жертв: закидали-де трупами, за каждого убитого немца отдавали три, пять, десять человек.

Но вот скромный журнал «Наука и техника» (№ 12, 2012), скучноватая статья Я. Ефименко и А. Скулина «Потери в Великой Отечественной войне в разрезе информационной войны»: столько было, столько стало, столько эмигрировало, столько умерло «естественной смертью», то есть не на поле боя, и в итоге 6,8 млн убитыми и 4,4 млн. попавшими в плен и без вести пропавшими, итого 11,2 млн. «Для Германии это число составляет 8 миллионов минимум. Прибавим к ним почти полтора миллиона ее союзников и получаем соотношение потерь 1:18. Таким образом, ни о каком закидывании мясом и соотношении потерь 10:1 речь идти не может». Правда, данные Н. Савченко (http://www.solonin.org/other_poteri-vov-v-zerkale), указывающие на огромную разницу в потерях мужчин и женщин, наводят на мысль, что все было гораздо страшнее. Но из-за невротиков, жаждущих не знания, а мести, теперь уже не отделаться от убийственного для науки вопроса: а на чью это мельницу?..

Как будто у советской власти мало истинных преступлений!

Прямо неловко читать в правозащитном журнале «Неволя» (М., 2012) статью Александра Сидорова «Планета чудес»: «Не соответствуют действительности домыслы о том, что через Колыму прошли └десятки миллионов“ заключенных. К сожалению, такая └статистика“ встречается даже у Варлама Шаламова. На самом деле, по данным исследователей, с 1932-го по 1953 год в лагеря Колымы было завезено всего 740 434 человека, а общее количество осужденных к дате упразднения └Дальстроя“ (1957 год) не превысило 800 тысяч человек. Из них умерших 120–130 тысяч, расстрелянных — около 10 тысяч человек».

Этого что, мало?!. Однако в сравнении с мифическими миллионами сотни тысяч как-то вроде уже и не впечатляют — обычный итог пропагандистской неправды.

Словом, начиная с главы «Диссидентский дискурс» и до конца «Науку ненависти» читаешь с грустью, но уже без шока. Такой пантеон — Владимир Буковский, Давид Самойлов, Евгения Гинзбург, Анатолий Кузнецов, Владимир Войнович, — и все они только люди, и чем больше они претендуют на непогрешимость, тем более страстно обличают тиранов и их прислужников именно в тех грехах, к которым причастны сами.

Скучно на этом свете, господа…

Впрочем, по мнению А. Большева, напротив, сделается скучно без праведников с пеной на губах: «Да, движущей силой исторического процесса всегда были и остаются до сих пор личности с дисфункциями, исступленно жаждущие избавления от персональных травм и в силу этого устремленные к гармонизации бытия в целом или отдельных его сторон».

Разумеется, не в нашей власти их остановить, однако в наших силах не служить для них пушечным мясом хотя бы по доброй воле, напоминая себе почаще, что наша судьба их волнует в последнюю очередь.

Зато я по-прежнему считаю их метод избавления от терзающей их жажды вполне рациональным: рациональность определяется соответствием целей и средств; есть рациональность мести и рациональность милосердия, одна рациональность помогает сражаться, другая — защищать.

Ее-то мы и наблюдаем в книге известного петербургского адвоката Олега Дервиза «Мое дело — защищать». Это обычная биография советского человека, родившегося в начале 30-х, то есть для любой другой европейской страны — невероятная. Сначала ссылка отца, принадлежащего к громкому роду фон Дервизов, затем блокада, эвакуация, отторжение от власти, рожденное, как всегда, не из собственного опыта (детям все кажется нормой), а из рассказов друга семьи «о чудовищных зверствах красных»: «...уже тогда я понял, что существующая власть враждебна мне и всем, кого я считал своими». Но — молодой человек избирает делом жизни не путь ненависти к государству, провозгласившему классовую ненависть основой всего сущего, а путь защиты людей от ненависти, — избирает трибуну «для использования почти совсем забытых в официальном обиходе понятий └милосердие“, └совесть“, └достоинство“ и т. п. Конечно, эти понятия клеймили как свойственные исключительно └буржуазному“ или └абстрактному“ гуманизму», — и все-таки адвокату «порой удавалось вернуть этим забытым или извращенным понятиям их исконный смысл».

Нынешний руководитель Агентства по защите прав потерпевших сам удивляется: «почему большевистская власть, прихлопнув адвокатуру сразу после октябрьского переворота, с приходом нэпа все же разрешила ей существовать? Ну ладно, допустим, при нэпе было можно, но потом-то, в 30-е годы почему сохранили? Вот коммунистический Китай обошелся без адвокатуры, и ничего, все были довольны, даже такие строгие по отношению к своим нарушителям прав человека левые интеллектуалы на Западе. Загадка, подобная многим другим и, видимо, неразрешимая».

Второе лицо Комитета адвокатов в защиту прав человека временами замахивается на самое святое: «Но кто и когда наконец в России поднимется против судебного произвола в защиту прав тысяч, если не миллионов простых людей, совершенно не интересных как Западу, так и отечественным высоколобым либералам? Вот куда было бы заглянуть доблестным нашим правозащитникам — в районные суды, посмотреть на рядовые дела… Но помилуйте, господа! Это же так скучно, все эти мелкие драки мелких людишек между собой: то ли он побил, то ли его побили. Все равно треть России по тюрьмам и лагерям перебывала, одним больше, одним меньше — какая разница!»

Обладатель нагрудного знака «За верность адвокатскому долгу», однако, и здесь верит в человека, думает, что дело в каком-то недопонимании: «Правозащитники же наши не понимали, да и сейчас, по-моему, не понимают, что сделать правозащитное движение по-настоящему массовым или, во всяком случае, пользующимся массовой поддержкой можно, лишь в равной мере отстаивая не только политические, но и экономические и социальные права».

Мудрый Эдип, разреши…

А я вам не скажу за всех правозащитников, но если говорить о личностях, жаждущих, по Большеву, избавиться от персональных травм, то защита человеческой плотвы с ее микроскопическими притязаньицами на скромное счастьице, — это как-то не воодушевляет: ведь мы невольно измеряем масштаб собственной личности масштабом наших врагов. Борьба с властью нас возвышает и исцеляет от чувства собственной мизерности, борьба же с мелкими прохвостами, страшными лишь своей массой, невольно ставит и нас на один уровень с ними.

Книга О. Дервиза чрезвычайно интересна конкретными «делами» (хотелось бы побольше!), но самое интересное в ней — сам автор, годами отдававший жизнь спасению неизвестных ему людей и так и не разочаровавшийся в своей миссии: «Успех по надзорному делу приносил ни с чем не сравнимое чувство удовлетворения, — ведь удавалось помочь добиться справедливости людям, у которых практически ни на что не осталось надежды».

Адвокату бы Ульянову так врачевать свои персональные травмы! Однако он предпочитал куда более радикальные и широкомасштабные средства личного исцеления и массового уничтожения.

 

Версия для печати