Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Нева 2013, 3

Протест-2012

Протест–2012

 

Минувший 2012 год стал в нашей стране не только Годом истории, но и, можно сказать, Годом протеста. Протестное движение, охватившее широкие слои молодежи и креативного класса обеих столиц в декабре 2011 года поразило масштабом и организованностью и показало высокий градус социально-политического недовольства, накопленного в обществе за первое десятилетие XXI века. Крупноформатные и мелкоформатные протестные акции вспыхивали в стране и на протяжении всего 2012 года.

Редакция журнала “Нева” обратилась к писателям, поэтам, философам, критикам, историкам с просьбой ответить на несколько вопросов, связанных с прошлым и будущим протестного движения в России.

 

1. Что лежало в основе протеста — реальная содержательная программа или “социальные грезы”, попытка диалога с властью или ожидание “сказочного чуда”, тоска по революционной утопии или жажда экзистенциального бунта?

 

2. Что явилось двигателем протеста — желание общественных преобразований или стремление к переделу власти?

 

3. Каковы креативные идеи, предложенные креативным классом обществу?

 

4. Могут ли традиционные для России формы протестного движения привести к позитивным результатам, или следует искать новые формы?

 

5. Рост протестного движения — свидетельство силы или бессилия гражданского общества?

 

6. Какие типы лидеров преимущественно воодушевляли протестное движение 2012 года: идеалисты, авантюристы, честолюбцы, корыстолюбцы, мстители или другие?

 

7. Принимаете ли участие в протестном движении лично вы? Если да, то по каким побуждениям? Если нет, то почему? Что вас могло бы туда привлечь — новые лидеры или новые идеи?

 

8. Насколько существенной была роль литературы как духовной скрепы в протестных событиях?

 

9. Каковы уроки протестного движения 2012 года и есть ли у него будущее?

 

 

Лев Аннинский, критик, публицист (Москва)

1. В наибольшей степени — “социальные грезы”, очередной раз ожившие на волне антисоветских перемен. В меньшей степени — ожидание “сказочного чуда”, потаенно и неистребимо живущее в русской душе, даже и высокообразованной. “Тоска по революционной утопии” — бессмыслица, если учесть опыт восстаний и бунтов истекшего столетия. “Диалог с властью” — самогипноз, всегдашнее прикрытие инстинктивной ненависти русского человека к власти. К любой власти и на любом уровне, от “нашего барина” до государя-батюшки и от батюшки-попа до Всевышнего. Вечная готовность к бунту. Вечный вопль о справедливости, которая недостижима, как мы уверены, из-за власти. Что эта жажда “экзистенциальна”, нам наплевать.

2. Ни то, ни другое — это все псевдонимы того протестного зуда, который и есть реальность. “Общественные преобразования” и “переделы власти” совершаются без конца, не решая проклятых вопросов, которые и дальше зудят и зовут к протестам.

3. Никаких. Протестуют, обещая в дальнейшем понять, против чего протестуют и чего хотят.

4. Новые формы вытаскиваются из мешка фокусниками протеста, после чего все идет дальше по вечному русскому сценарию между “благодатью” бунта и “законом” диктатуры, смиряющей этот бунт и готовящейся к новому.

5. Опять-таки ни то, ни другое. Ритм русских шагов по дороге Истории: кто там шагает правой? Левой! Левой! Левой! А потом — сменить ногу и вперед!

6. Более всего — авантюристы и честолюбцы, в меньшей степени — идеалисты и мстители. Про корыстолюбцев ничего знаю, ибо никакой корысти в этих акциях не признаю. Святая дурь и все то же русское блаженное неустройство. Но поскольку это фатально — терпеть. По возможности смягчая нравы и никогда не становясь “на сторону палачей”.

7. Никакого участия стараюсь не принимать. По причине все той же фатальной бессмысленности.

8. По-моему, никакой. Хватит с нас того, что родная литература двести лет воспитывала народ, готовя его к “штурму” власти, а потом сама нахлебалась крови, которую благословляла. Впрочем, в этой горькой роли она и выстрадала свое величие. Великая культура рождается из великих страданий. Это не утешение — это судьба.

9. Уроков нет. Пройденное повторяется. Будущее неотвратимо, пока Россия верна себе.

 

Вячеслав Рыбаков, писатель (Санкт-Петербург)

1. Для начала надо вспомнить, что четверть века назад знаменитая перестройка разгорелась и набрала силу исключительно под лозунгами “больше социализма”, “долой привилегии партократов”, “жилище — две тыщи” и подобными им. Людей и страну удалось раскачать, лишь пробудив надежду на создание более справедливого общества. Более бережного к людям, более заинтересованного в их талантах и способностях, более благополучного и благоустроенного, более свободного для порядочности и более несвободного для подлости. При том, что представления о справедливости, порядочности, подлости и подобных материях весьма индивидуальны, некие общие, неназываемые и неформулируемые ощущения по этому поводу культурная традиция хранит до последней возможности. Если таких интегрирующих чувств нет — стало быть, нет и самой культуры, стало быть, нет и народа. А он тогда вполне еще был.

То, что произошло затем, оказалось не просто несправедливым. Произошло вопиющее издевательство, надругательство над справедливостью. Наверное, более массового обмана надежд не знает мировая история. Вряд ли кто-то пошел бы кидаться под БТРы и спасать Белый дом, если бы знаменитая фраза “А все, у кого нет миллиарда, могут идти в жопу” была бы сказана уже тогда. Если бы ее произнес бы, скажем, Ельцин прямо с танка в качестве альтернативы воззванию гэкачэпистов.

Светочи нравственности четверть века издевались над лозунгом “Грабь награбленное!”.

А свою реформу провели по принципу “грабь построенное!”.

Символом всего советского они объявили шариковское “отобрать и поделить” и уж куражились над ним всласть — но сами не поднялись выше совсем уже простого, чисто бандитского “отобрать и поделить между своих”.

Реформаторы 90-х имели наглость попрекать большевиков за то, что те в лагерях числили уголовников социально близкими и натравливали на политических. А сами безо всяких лагерей взяли себе в социально близкие тех, по ком тюрьма плакала, и отдали им страну и трудовой народ на поток и разграбление.

Разумеется, себя не забывая...

Новоявленные владыки делили, продавали и перепродавали свою священную частную собственность — ту самую, что по безумным планам людоеда Сталина весь народ, кровью и потом исходя, на собственных трупах возводил ради защиты страны, ради будущего, ради детей и внуков... И снова делили и перепродавали, и выжимали последние соки из еще кое-как работающих старых машин и старых людей, не вкладывая в свою священную частную собственность ни копейки, и зажигали в Ниццах и Куршавелях. И на все лады честили кровавого Сталина, погубившего Русь своей индустриализацией, и тупых, с рабскими душонками совков, которые этому бестолковому параноику покорились. Можно было от этого не остервенеть?

Да вот хоть Даниил Гранин в “Моем лейтенанте” описывает, как, еще не очухавшись после блокады, еще в землянках долечивая раны и обморожения, питерцы, в очередной раз отрывая от себя последнее, раньше домов своих начали восстанавливать дворцы Пушкина. Получается — для того, чтобы в восстановленных блистательных залах разухабисто гуляла новая элита, пределом мечтаний которой стало за бешеные бабки выписывать на свои пьянки из-за кордона речистых насчет прав человека шоу-шлюх? Это можно было вытерпеть?

Большинство народа тогда спасалось тем, что привычно отнеслось к происходящему как к чему-то вроде очередной войны или блокады. Надо напрячься, переждать, поднырнуть, перетерпеть — а нормальная жизнь еще вернется...

Начало путинского времени и было воспринято как долгожданный прорыв блокады и первый намек на возвращение к нормальной жизни.

Но за десять нулевых лет ни справедливости, ни благополучия и благоустроенности, по большому-то счету, не прибавилось. Более того, помаленьку стало проясняться, что эта тягомотина под названием “ни два, ни полтора”, этот все нарастающий чиновничий и олигархический произвол под аккомпанемент без запинки льющихся отовсюду абсолютно правильных слов и есть отныне наша нормальная жизнь.

Когда из года в год приходится видеть, слышать и делать не то, чего ждет и требует твое естество, и во всех своих проявлениях приноравливаться к перевернутой с ног на голову, совершенно чуждой, будто инопланетной системе ценностей, люди неизбежно либо опускают руки, либо звереют. Отсюда такая апатия у одних, отсюда у других такой рост нетерпимости и прямой агрессии.

Изначальный, действительно массовый протестный всплеск был, я думаю, последним и, наверное, безнадежным боем российской культуры за то, чтобы удержать окончательно уходящую надежду на справедливость. И не какую-то общечеловеческую жюстис, а ту справедливость, которая так крепко и глубоко в культурную традицию впечатана, что без нее это будет уже совсем иная культура. В целом. Вся. Включая и выточенный веками российской истории набор взаимных прав и обязанностей государства и народа, который очень легко разрушить, но совершенно невозможно чем-то заменить.

Так что, наверное, экзистенциальный бунт...

И он, похоже, действительно хоть слегка, да встряхнул сомлевшую от внутренних игр власть, малость привел ее в чувство, заставил хоть вполоборота, через плечо, но оглянуться на реальность. Так ведь это и во всем мире так. Пока власть не встряхнешь — она о тебе не вспоминает. Надо это усвоить твердо.

Власть отрывает что-то от своих прерогатив и богатств и дает это народу только под давлением самого народа.

Но тут еще и второе. Выросло новое, совершенно иное поколение, для которого прежние ценности ничего не значат. Им четверть века втолковывали, что черное — это белое. Что трудиться — значит укреплять кровавый режим, а воровать — это общечеловеческая ценность и путь к процветанию. Что защищать Родину — это сталинизм, а предавать Родину — это демократия. Что равенство в бедности — это варварство и позор, а неравенство в богатстве — это апофеоз гуманистической цивилизации. Теперь очень многие молодые вообще не понимают, зачем жить в независимой стране, когда неплохо можно устроиться и в зависимой. Они не понимают, зачем наука, если безголосым эстрадным подвывашкам платят больше, чем ученым. Они, хоть убейся, в толк взять не могут, зачем вместе, когда можно и порознь. Им хоть кол на голове теши, а все равно невдомек, почему нельзя слепить лазерами пилотов, ведущих пассажирские самолеты на посадку, почему нельзя взрывать петардами футбольных вратарей, почему нельзя беситься в церквах — ведь прикольно же! И опять же полная демократическая самореализация личности...

Тусоваться под лозунгами, ломать ограждения и кидаться асфальтом тоже прикольно. Ничего не надо делать — дыши свежим воздухом, самореализуйся, дуй пиво и ощущай себя героем.

Когда тон на протестах задавать стали именно такие, когда стало заметно, насколько все происходящее похоже на Февраль Семнадцатого, искателям справедливости окончательно стало нечего делать на улице.

 

2. У порядочных людей — желание общественных преобразований. У вождей — стремление к переделу власти. У больных на голову и душу — жажда нескончаемо балдеть, изо дня в день находясь в центре внимания. У дрессированных интеллигентов — святая вера в то, что протест против власти есть благороднейшее из занятий всякого мыслящего человека вне зависимости как от действий самой власти, так и от смысла и целей протеста. У тусни — кайф. И так далее.

 

3. В том-то и дело, что никаких. Потому что бла-бла про свободу и права человека уже слышать невозможно. А единственное конкретное требование оппозиционеров — всех переизбрать на фиг — означает только одно.

Желание законсервировать бардак. Попытку сделать вечным и нескончаемым положение, когда все только галдят и светятся перед телекамерами, бушуют и топчутся, и никто ничего не делает, и любая работа стоит как вкопанная (из-за чего жизнь ухудшается, и, соответственно, протест нарастает — что и требовалось). Потому что только при таком положении уличные оппозиционеры могут быть заметны. Востребованны. Это их стихия, их работа. Надо признать, по нынешним временам достаточно престижная и высокооплачиваемая. Никто из них не хочет остаться не у дел, оказаться в прошлом. Поэтому... Все на выборы! Все на пикеты выборов! Долой результаты выборов! Креатив, ага.

 

4. Все осмысленные люди уже, по-моему, перемещаются кто в волонтеры, кто в ночные патрули, помогающие ментам-полицаям отлавливать пьяных водителей, кто домашние детские садики организует... Вот настоящее протестное движение. Против бессилия. Против хаоса. Против некомпетентности и лени. От слов к делу. От демагогии к конкретике. Быть ступеньками карьерной лестницы для Удальцова и Собчак, мерзнуть в качестве статистов на бенефисах Навального и Чириковой — судя по тому, как проходят последние марши миллионов, даже самым наивным уже невмоготу.

Но... Не от форм же протеста будущее зависит. Наоборот, от будущего зависят формы протеста.

В каком обществе мы живем? Кремлевские теоретики говорят: социальное государство с рыночной экономикой. Социальное государство — это социализм. Рыночная экономика — это капитализм. У нас до сих пор два строя в стране. Все, что как-то еще работает и что-то производит, мелкий и средний бизнес в том числе, живет при социализме. Потому президентам и приходится то и дело рулить производством в ручном управлении — это просто суррогат отмененного Госплана. А пресловутая невидимая рука рынка — впрочем, еще как видимая! — оказалась годна лишь для сдирания семи шкур с жалких остатков реально работающих.

В итоге ни социализм, ни капитализм ни за что не отвечают.

Поэтому бюрократия у нас гаже, чем при самом застойном социализме. А власть чистогана — злее, чем при самом зверском капитализме.

Или вот еще.

Жестокие наказания — не панацея от преступности, но соразмерное наказание преступления — нагляднейшее свидетельство пребывания общества в состоянии справедливости. Не могут те, кто еще работает, получать под видом оплаты труда нищенские вспомоществования, смотреть, как день ото дня все пуще куролесят уже целые армии обкумаренных мажоров, и смиренно верить причитаниям властей о том, что зарплаты резко повышать нельзя, а то случится инфляция. Не могут убийцы, пусть даже убийцы по неосторожности (по пьянке за рулем, например, — а вообще-то они добрые), получать условные сроки. Не могут казнокрады, разрушители страны, у которых в особняках валяются тонны долларов и кубометры золота, пусть даже преступления их, понимаете ли, не доказаны (особняки, золото и доллары есть, а улик, ясен перец, нету!), пользоваться как ни в чем не бывало услугами домработниц.

Холодная безжалостность наших законов к ни в чем не повинным людям и их головокружительный гуманизм по отношению к преступникам даже ангела заставят заподозрить, что сами эти законы писаны преступниками для себя на случай — чем черт не шутит — поимки.

Когда государство даже само себя не защищает, то с какой стати, в конце концов, это до бесконечности должны делать те, на кого оно плюет?

Если это вот вязкое, опостылевшее “ни два, ни полтора” будет длиться и тянуться, яростное и бессильное стремление просто все сломать к чертовой матери может и впрямь, мягко говоря, найти новые формы.

 

5. Не могу доказать своих слов, но мне кажется, что гражданское общество протестному движению — перпендикулярно.

Гражданское общество — это когда мирно шедшие по улицам французские католики, которым незваные украинские голосиськи сунули в нос “сперму Иисуса”, желая “показать религиозным зомби, что такое свобода и широта взглядов”, поймали голосисек и с чисто французской галантностью поколотили в кровь.

 

6. Честолюбцы. Думаю, властолюбцев среди последнего помета вождей вообще нет. Они пуще огня боятся реальных полномочий и реальной ответственности, они от власти побегут, если вдруг она рухнет им под ноги, как рухнула когда-то под ноги большевикам — потому что ведь при власти надо будет хоть что-то решать и делать. Они всегда будут только призывать к неповиновению и этим жить, и с этого стричь. Так проще и надежней.

Ну что это за лидеры, да вообще — что за люди? Ничего не хотят и не умеют, кроме как с героическими лицами то входить в полицейский участок, то выходить из него, то являться в суд, то не являться в суд? Тоска же. Я бы ни за какие деньги не стал тратить свою единственную жизнь на такую муру. А им нравится.

Даже в кошмарном сне не увидишь, что они могут натворить, если каким-то невероятным стечением обстоятельств получат возможность реально влиять на происходящее в стране. Не на улице происходящее, не на площади, не в телестудии, не в гламурных найт-клабах и не в приемной американского посла — а на заводе, на атомной станции, в депо, на ферме, в диспетчерской аэропорта, на буровой, в младшем классе провинциальной школы, в штабе флота, на погранзаставе, в котельной где-то на Камчатке...

 

7. Не принимаю. Какие бы идеи ни произносил очередной лидер, какой бы лидер ни произносил очередные идеи — в любой теперешней уличной тусовке будет слишком много безответственных бездельников. Не хочется находиться рядом.

 

8. Боюсь, ни насколько. Цитаты из классиков время от времени звучали в речах, но ведь это не более чем игра грамотеев. При желании даже у Ленина можно найти оправдание любому своему поступку. А сами литераторы, когда выходили на улицы, сразу превращались в тех же то ли честолюбцев, то ли бездельников.

 

9. Как говорил один из персонажей фильма “Свой среди чужих”: “Делом надо заниматься, делом!” Это, мне кажется, и есть главный урок того, что мы увидели в году, когда не настал конец света.

 

 

Роман Арбитман, литературный критик (Саратов)

1. На мой, взгляд, ни то, ни другое, ни третье, ни четвертое и едва ли пятое (ну разве очень отчасти). Это был скорее выплеск негодования неглупых и самостоятельных людей, которые поняли, что власть считает их одноклеточными покорными идиотами. Ответ на вопрос “Тварь ли я дрожащая или право имею?” отнюдь не всегда сопровождается стремлением взять в руки топор. Можно и плакат.

 

2. Стремление к тому, чтобы жизнь — и твоя в твоей стране, и страны вокруг тебя — стала хоть немного более осмысленной.

 

3. Не возьмусь формулировать за креативный класс, к которому принадлежу весьма условно.

 

4. Могут... Вернее, могли бы, если бы власть повела себя чуть более вменяемо. В принципе такой вариант еще возможен, хотя с каждым днем все менее вероятен. “Асимметричный” ответ на гражданские инициативы даже в чиновничьих координатах выглядит скорее едва ли разумным. Скорее, это похоже на реакцию очень примитивного живого существа — вроде гигантской амебы, — которое просто не умеет дифференцировать внешние раздражители. На пожар, тайфун и мирно заданный вопрос “Доколе?” реакция одинаковая: опасность, уничтожить.

 

5. И рост протестного движения, и его спад в сегодняшней России пока никак не связаны с понятием “гражданское общество”. Его пока нет.

 

6. Вопрос неточен: идеалист может быть и авантюристом, корыстолюбец может быть и мстителем, и честолюбцем. Когда человек совершает хороший поступок, не так уж важно, какова была первая побудительная причина. Она потом может трижды поменяться, а поступок останется. Это тот случай, когда результат важнее процесса. Спасибо всем, кто вышел на площадь. В том числе и тем, кто решил там “прогулять” новую шубку.

 

7. Принимаю по мере возможности. Побуждение простое: ощущение, что надо хоть что-то делать, — выйти на площадь, написать статью, подписать письмо...

 

8. Само словосочетание “духовная скрепа” вызывает у меня сейчас такое же отторжение, как раньше — “часть общепролетарского дела”. И литература не скрепа, и писатель — не духовный степлер. И слава Богу.

 

9. Будущее — есть, а вот какое именно — сформулировать не возьмусь: в нынешних условиях мягкая формулировка попахивает капитулянством, а жесткая формулировка — добровольным самодоносом.

 

 

Борис Колоницкий, доктор исторических наук, профессор (Санкт-Петербург)

1. Я не думаю, что вопрос поставлен корректно. Движение было очень сложным и по составу, и по динамике. Даже у отдельных акторов и мотивы, и повестка серьезно менялись. Очень огрубляя: кто-то хотел революции, а кто-то хотел предотвратить грядущую революцию, подталкивая власть к реформам.

 

2. Мне сложно представить какое-либо большое политическое движение, которое не предполагало бы известный “передел власти”. Но “передел” может быть разным: перегруппировка правящей элиты, политическая реформа, революция.

 

3. Я не думаю, что были предложены какие-то абсолютно новые программы и не вижу появления выдающихся политических игроков. Но — и это иногда весьма важно — многие участники протестного движения весьма творчески отнеслись к оформлению протеста, создавая новые тексты, образы, ритуалы, традиции. Было продемонстрировано, что креативность — это важный ресурс, участники протестного движения переигрывали власть на этом поле.

Любопытно появление термина “креативный класс”. Это удачный термин для самоидентификации, предполагающий особую “классовую солидарность” начала XXI века: кому не хочется быть креативным…

 

4. А что такое “позитивные результаты”? Даже у участников протестного движения тут большие разногласия.

И что такое “традиционные формы протеста”? По моему мнению, новая протестная традиция в России как раз сейчас создается, и истекший год в этом отношении был очень важен.

 

5 Думаю, что связь иная: протест оказывает серьезное воздействие на формирование гражданского общества, на особенности гражданского общества в России.

 

6. В истории общественных движений обычно представлены все. Особенно “другие”. Но классификация лидеров по этическим принципам нередко ведет к морализации политики, а это нередко влечет политизацию морали…

 

8. Не думаю, что литература играла роль “духовной скрепы”. Роль некоторых писателей была велика, но мне кажется, что их поступки были важнее, чем их тексты. И большую роль играли те писатели, которые являются медийными фигурами — наряду с иными медийными фигурами.

 

9. Мне кажется, что обилие прогнозов, связанных с этими протестами, зашкаливает. Разумеется, запомнятся лишь пессимистичные прогнозы, поэтому аналитикам выгоднее давать их. Прогнозам верить, разумеется, не следует, но думать над ними стоит, ибо важные тексты могут влиять на ситуацию: иногда они подсказывают решения, а иногда предотвращают их.

Бесспорно одно: Россию ждут новые кризисы, предсказать их особенности невозможно, но на них окажет воздействие нынешняя ситуация. При этом я имею в виду не тактические действия основных участников процесса, а меняющуюся культурно-политическую ситуацию.

Меня беспокоит одно обстоятельство: особенности политизации нового поколения. Представляется, что власть сейчас делает ставку на деполитизацию молодежи. Вряд ли это связано с какой-то одной командой “сверху”, очевидно, что подобный курс отражает некие общие настроения политической элиты: молодежь, вовлеченная в политику, радикализируется. С этим не поспоришь, но в долгосрочной перспективе подобный подход представляется неверным. Просто процесс политизации молодежи откладывается, но в условиях неизбежного кризиса политизация будет связана с еще большей радикализацией. В истории неоднократно бывало, что попытки предотвратить революцию, “заморозить” ситуацию приводили к тому, что политический кризис скатывался в революцию.

 

Владимир Елистратов, критик, переводчик, прозаик (Москва)

1. Конечно, в основе протеста лежал целый “штабель” причин. Пожалуй, не было только главного — реальной содержательной программы. Кто-то шел на митинг с “грезой”, кто-то с “тоской”, у кого-то чесались экзистенциальные кулаки, а кто-то хотел вразумить власть. Но все-таки, как это ни печально, доминантой всего происходящего, я уверен, было классическое сочетание сытости и скуки. Хлеб есть, хотим зрелища. Как гениально сказано у Пушкина: “Мне скучно, бес”. Это эпиграф ко всем русским бунтам и революциям. 2012 год стал годом сакраментального русского бунта — “бессмысленного” и, слава Богу, на этот раз не “беспощадного”. Беспощадным русский бунт становится тогда, когда его оседлал какой-нибудь Стенька, Емелька или Вовка (это про Ленина). А таковых не нашлось. Образ бандерлогов уже прозвучал в 2012 году. Но почему-то никто не вспомнил про другой образ, причем не киплингианско-зооморфный, а наш, родной, вполне человеческий, тот самый “шумим, братец, шумим”. Я бы назвал 2012 год Годом Репетилова.

 

2. Россиянам вообще свойствен гиперкритицизм. У нас все всегда плохо, даже если хорошо. Тосканские итальянцы называют свое дождливое небо “жемчужным” (“perla”), а мы небо того же цвета — “свинцовым” (“свинцовые мерзости русской жизни”). Настоящее у нас всегда ужасно. Как, впрочем, и прошлое. И мы шамански заклинаем будущее. Хотя и в него, кажется, уже не верим. Я сейчас работаю над текстами антинигилистических романов Лескова (на предмет составления словаря языка писателя): “На ножах”, “Некуда”… Вот это про 2012 год! Все хотят каких-то “кардинальных преобразований”, чего-то “прогрессивного”, нового. Как у Лескова — все говорят о “реальном деле”. А что это — сформулировать не могут. Или формулируют все теми же шаблонными либерально-шаманскими заклинаниями, типа “демократизация общества” или “гражданская позиция”. А спроси, что это такое — мутный лепет. А то, что на этой волне появляются некие “лидеры”, — так это закон природы. Но если люди власти удручающе серы, то “лидеры оппозиции” — просто паноптикум.

 

3. Что еще за “креативный класс” с “креативным обществом”? Это про брокеров с трейдерами, что ли? Или про политиков с “экспертами”? Креативный — значит созидательный. В этом смысле реально созидают учителя, врачи, сантехники. Один таджик сейчас в России креативнее всех российских политиков и экспертов, вместе взятых. Таджики работают, делают Россию чистой, а “эксперты” загрязняют и замутняют пространство СМИ и сознание людей. Никаких креативных идей в России сейчас нет. И никакое “Сколково” их не разрабатывает. Все “осваивают бюджет”. И не надо никакого якобы креатива. Надо “возделывать свой сад”. И “мести свою лестницу”. Вот и весь креатив.

 

4. Я недавно был в Берлине и наблюдал, как у Бранденбургских ворот круглые сутки какие-то озверевшие немецкие бабы истошным голосом орали, что требуют прибавки к зарплате в 7 %. Не в 6 и не в 5, а в 7. И им было не лень. Они точно знают, чего хотят. И они будут орать про свои 7 % год, два, десять лет. И им прибавят-таки эти 7 %. Это “их” протест. Их “традиционная форма”. А наш протест, наша “традиционная форма” — крикнув: “Путин долой!”, гордо заржать, одурев от собственной смелости, и пойти пить пиво. Я совершенно не готов ни к “их” протесту, ни к “нашему”. В России протест кончается либо ничем, либо кровью. К сожалению, это так. Про 7 % нам скучно. А про “Путин долой!” — интересно. Правда, если бы вместо “Путин” стояло “Сталин” — интерес бы быстро пропал.

 

5. Рост протестного движения — это всего понемножку. Немножко “бело-оранжевых” денег. Немножко провокационной игры со стороны власти. Немножко блогерско-цифровой анархии. Немного праздношатайства масс. Немного интеллигентского идеализма. Немного фанатского и радикального озверения. Кстати, единственный случай, когда власть конкретно “обделалась”, — это эпизод с фанатами в Москве. А “гражданское общество” — это мифологическое словосочетание. Социополитический терминоид. Словосочетание, представляющее собой так называемый сосуд коммуникаций. То есть: что хочу, то и волью. Типа булгаковских “контрреволюция” и “разруха”. Я бы сказал так: гражданское общество — это многолетняя, даже многовековая привычка большинства людей жить благоразумно, сыто и по правилам. То есть по правилам, а значит — сыто и благоразумно. Сейчас в России водители немного научились притормаживать перед пешеходами. И продавцы и даже чиновники немножко научились не хамить. Вот это и есть реальные ростки так называемого гражданского общества. Еще век-другой — и мы будем методично орать про 7 % у Триумфальной арки на Кутузовском.

 

6. Лидеры были самые разные. От мстителей до идеалистов. Но их отличительная черта — полное отсутствие хоть какой-то харизматичности. Наискучнейшая Собчак, Касьянов, которого весь мир знал как Мишу Два Процента (даже воровал по-молчалински скромно), совершенно безликий с лицом магазинного манекена Навальный… Кого они могут “воодушевить”? Они даже себя толком воодушевить не могут. Даже по сравнению с “системными” стариками Жириком и дядей Зю они — просто телепузики.

 

7. Я не принимал, не принимаю и, надеюсь, не буду никогда принимать участия ни в каких протестных движениях. Просто для этого нужно быть другим человеком. Протестант, революционер, оппозиционер — это особая популяция homo. Зачем насиловать свою природу? На митингах (я случайно пару раз очутился на митингах еще в перестройку) я чувствую себя крайне неловко. Как на пошлом и при этом “концептуальном” спектакле. И меня не привлекут в протестное движение никакие лидеры и никакие идеи. Я не люблю лидеров с их идеями. Как сказал Василий Розанов, “всем великим людям я бы откусил голову”. Это не гордыня — это психологический склад.

 

8. Думаю, литература не играла никакой роли. Быков со своими “гражданскими стихами”, конечно, собирал залы. Но это из серии “Шоу Чисто Поржать”. Вроде Курочкина и Минаева в XIX веке. Меня от социальной сатиры просто воротит. Пардон, конечно.

9. Основной урок: власть, при всей своей бездарности, “сделала” так называемую оппозицию, которая оказалась еще более бездарной. Оппозиция ввязалась в серьезную игру. Борьба за власть — это не игра в “салочки”. Тут: кто кого. Все по-взрослому. И дело не в “демонизме” Путина. Оппозиционерам надо почитать, скажем, Мишеля Поля Фуко с его работами о природе власти. Главное свойство любой власти — любой ценой удерживать власть. А здесь пришли какие-то туманные ребята, да еще наполовину “сделанные” самой же властью. Разношерстная протестующая толпа посмотрела на этих “лидеров” и, зевая, разошлась. И с “лидерами” власть поступила, надо сказать, мягко. Даже нежно. “По-отцовски”. Как лет 150 назад. Считаю, что яркого будущего у протестного движения — с лидерами в виде двух с половиной суетливых блогеров и полутора бывших обиженных думцев — нет. А уж какие еще нас могут ждать события и, не дай Бог, потрясения — этого не знает никто. Хотелось бы, чтобы как-нибудь обошлось без потрясений.

 

 

Андрей Заостровцев, публицист, профессор кафедры институциональной экономики НИУ ВШЭ (Санкт-Петербург)

1. В массе явно доминировало просто стремление хоть как-то отомстить власти за унижение, которое испытали голосовавшие против “Единой России”. Важен был сам факт выхода с протестом, а не его какие-то конечные цели. При этом доверие всем политикам очень низкое (независимо от партии). В этой связи очень характерен лозунг, который я наблюдал на одном из протестных митингов год назад: “Я не голосовал за этих сволочей (ниже эмблема “Единой России”), я голосовал за других сволочей” (ниже эмблемы всех остальных партий).

 

2. Из вышесказанного следует, что ни то, ни другое. Если, конечно, говорить о массе протестующих, а не о лидерах или постоянных “протестантах”.

 

3. Россия еще не прошла через настоящую буржуазную революцию, которая разбила бы симбиоз власти и собственности. При этом в этой связке сиамских близнецов первая очевидно доминирует. Номенклатурный государственно-криминальный капитализм России куда ближе к Османской империи, чем к Британской. В этой связи замечу, что все “креативные идеи” (понимаю этот термин в буквальном переводе с английского как “созидательные”) известны Европе еще со времен Джона Локка (Великобритания, XVII век). Лозунг же восставших американских штатов: “Нет налогообложению без представительства!” — лично видел на одном из митингов. Вывод: креативные идеи, которые предлагают и смогут предложить праволиберальные лидеры (выразители интересов так называемого “креативного класса”) — это повторение лозунгов давних буржуазных революций. Поскольку “креативный класс” (если этот введенный СМИ штамп наделить хоть каким-то содержанием) — это все те, кто осознал, что в силу каких-то своих личных качеств им было бы лучше жить в правовом обществе, чем в современной России.

 

4. “Традиционные” — это для какой России? Начала XX века? Или начала XXI века? “Позитивный результат” — это, надо полагать, правовое государство? Основы российской цивилизации с ним несовместимы. Вы представляете картину: Россия со всеми ее экзотическими автономиями влезает в Европу? Я — нет. А раз позитивных результатов не будет (см. ответ на вопрос 7), то и вопрос о формах бесполезен. Он явно обращен к действующему оппозиционному политику, страдающему социальной миопией из-за поглощенности борьбой. Я же таковым не являюсь.

 

5. “Гражданское общество” — это независимое от государства взаимодействие граждан, их прямые “горизонтальные связи”. Поэтому неуправляемое государством и стихийно организующееся массовое протестное движение и есть часть гражданского общества, его инициатив.

 

6. В лидерах протестного движения все эти качества могут сочетаться в разных пропорциях. А главным “воодушевителем” протестного движения были не они, а сама власть.

 

7. Мое присутствие на двух митингах было обусловлено в первую очередь профессиональным любопытством. Мотив “хоть как-то нагадить такой мерзости, как российская власть”, тоже присутствовал (кстати, во многом иррациональный, то есть идеалистический), но очевидно, что он не преобладал.

Привлечь меня в протестное движение (если не понимать под ним мою публицистику на интернет-сайте Fontanka. ru) не может ничто, так как я уверен в том, что в перспективе Россия обречена на социальный взрыв, распад и уход в небытие (где сейчас Арабский халифат?). Это рано или поздно произойдет и без моего участия. Я ищу индивидуальный путь спасения от надвигающийся социальной катастрофы, так как не вижу его в протестных коллективных действиях. Скорее, наоборот. Успех последних (эффективное расшатывание вертикали власти) неизбежно сыграет роль ее катализатора.

 

8. Литература как двигатель социальных перемен — это конец XIX — начало XX века. Сейчас эпоха Интернета. Вопрос, достойный осмеяния (особенно в части “духовной скрепы”: так и представляешь бревна со скобами). Литераторы явно страдают манией величия.

 

9. Обычно на вопрос об уроках я отвечаю так: “Уроки — в школе!” Опять вопрос (особенно в первой части) для действующего оппозиционного политика, которому надо корректировать программу действий. Хорошо. Воображу себя таковым. Успех протестного движения — это, как сказано, выше, подрыв вертикали власти. В сущности, российской власти как таковой. Тогда надо учиться у Ленина. Искать союза с националистами и сепаратистами внутри России и всячески способствовать возбуждению регионального национализма и сепаратизма. Кстати, в критический момент революции большевиков спасли латышские стрелки.

Если не у “движения 2012 года” конкретно, то у протестного движения как такового будущее всегда есть. Пока существует человечество. Борьба с властью и за власть — это альфа и омега человеческой истории.

 

Сергей Гавров, философ, политолог (Москва)

Протест протесту рознь. Одно дело, когда требуют чего-то конкретного, понятного и внутренне ощущаемого как справедливого. Так вполне понятен и даже симпатичен протест против проектов, не учитывающих экологическую ситуацию. Много лет советская и российская общественность протестовала, например, против Байкальского ЦБК. И если его в результате этих протестов закроют, то и слава Богу.

Мне лично менее понятен протест абстрактный, тот, что и привлек к себе внимание в 2012-м. Это не значит, что политический протест всегда и везде плох. Это означает лишь, что он далеко не всегда конструктивен. Он вообще часто был разрушителен в нашей истории.

Дал бы нам Бог поменьше “юношей бледных со взором горящим” в 1905-м и 1917-м, глядишь, до сих пор премьер-министры приезжали на доклад государю императору в Царское Село, а западная граница Российской империи по-прежнему находилась бы между Варшавой и Берлином. И никакой Второй мировой войны, во всяком случае с участием России, а Троцкий и Сталин как маргинальные персонажи, известные лишь узким специалистам по революционному движению.

То, что со всеми нами стало в ХХ веке, лежит на совести этих протестантов, несогласных начала прошлого века. В России запредельно высока цена массового политического протеста. Протестантами овладевает иллюзия, что, разрушив старое, они смогут построить лучшее новое.

И что, построили? Где лет через 20 оказались самые известные участники протестных событий? Где Каменев с Зиновьевым да Бухарин с Рыковым? Где, через исторический цикл, Сергей Ковалев с Александром Подрабинеком и иже с ними? Сегодня времена куда более “вегетарианские”, но они не у дел, это уж точно. Да и построить ничего схожего со своими “протестными идеалами” ни те, ни другие не смогли. Потом пришлось протестантов-революционеров поправлять. Так что стоит ли “игра свеч” для них лично? И уж точно не стоит для России.

И по порядку вопросов, поставленных перед авторами редакцией журнала “Нева”.

 

1. Конечно, “социальные грезы”, в терминологии известного русского писателя Александра Мелихова. Сначала собрались на внешней, полученной через радио “Эхо Москвы” и телеканал “Дождь” волне, потом стали спорить о том, зачем, собственно, собрались. Не случайно сколь-либо вменяемой программы не было очень долго. Не очевидно, что она есть и сегодня. И жажда экзистенциального бунта, конечно. Как в августе 1914-го толпа радовалась “очистительной” германской войне. Что стало потом с этой толпой. Как пел некогда Александр Галич: “Но это, пойми, потом...”

 

2. У меня есть стойкое ощущение, что протестная активность стала проявлением клановой борьбы за доминирование во власти. Когда одна из групп стала явно проигрывать, через подконтрольные СМИ вывели людей на улицы. Подумывали и о формате концертов звезд, вперемешку с “оппозиционерами” (заявка на митинг-концерт на Васильевском спуске). Не хотите идти на Навального с Быковым, приходите на коллективного “Тото Кутуньо”. А мы вас посчитаем.

 

3 Креативные идеи предлагаются обществу совсем не на улицах. Креативные разработки предлагают нам, например, компании “Samsung” и “Apple”. Они предлагают “корневые устройства”, коммуникаторы, меняющие наш образ жизни, позволяющие работать на условиях “фриланса”, например. Такая креативность позитивна. Здесь понятно, за что платишь и что получаешь.

 

4. Могут привести к позитивным результатам осознанные протестные действия, когда сами участники четко понимают, чего хотят. Вот в США существует четкая корреляция распределения голосов электората между Демократической и Республиканской партиями в соответствии с уровнем доходов. Как статистическая значимая тенденция, разумеется. Немного упрощая, выглядит это примерно так. Ты бедный, надеешься на социальную помощь государства, тогда тебе выгодно голосовать за демократов. Ты богатый и успешный, тогда тебе выгодно оставить налоги при себе, чем больше, тем лучше. Тебе выгодно голосовать за республиканцев. Голосовать, на демонстрации — “монстрации” — ходить, всячески поддерживать. Из этой статистики есть масса исключений, но тенденция очевидна.

 

5. Вопрос в определении того, в какой части исторического цикла реформ мы находимся. Я полагаю, что в стадии термидора, неизбежно после революции 1991-го. А в термидор революционерам приходится не сладко. То, что мы видели на улицах Москвы и Санкт-Петербурга, “арьергардные бои” тех, кто этого не понял или не принял. В СССР, в свое время, это были троцкисты. Троцкисты проявили в эпоху красного термидора личное мужество, но выиграть не могли по определению. Арьергард, прикрывающий общее отступление, может мужественно сражаться, но не может выиграть войну.

 

6. Каждый ищет в массовом движении свое. Об этом хорошо написано, например, у Сержа Московичи, в книге “Психология масс”. Массовое протестное движение всегда в истории собирает лидеров и участников разных типов, у всех своя личная мотивация для участия. От “прикольненько” до борьбы с “кровавым гэбистским режимом” всерьез. К тому же у нас, в отличие от США, не развит институт психоаналитики, психотерапии вообще. А это, как показывают события конца 2011–2012 годов, перспективный рынок со значительной емкостью.

 

7. Нет, личного участия не принимал и не поддерживал протестное движение ни в какой форме. Многое вообще упирается в манипулирование массами со стороны СМИ. Лекарство здесь одно: не забудьте выключить телевизор и “Эхо Москвы” заодно. Хотя, конечно, человек — существо биосоциальное, и к массе его тянет. Вспомним кинохронику 30-х из Германии, Италии, СССР. Лекарство от скуки и экзистенциального ужаса жизни. Ну что же, каждый делает свой выбор. По мне, так лучше оставаться автономной личностью вне толпы.

 

8. Бог весть. Литература сегодня не имеет того масштаба воздействия, как телевидение и интернет. Экранная революция, знаете ли. Да и время нужно, чтобы осмыслить и написать что-нибудь эдакое, “революционное”, в духе Маяковского или романа Горького “Мать”. Сегодня что-то вроде: “Презренный мещанин, почему ты не был на Болотной?” Мне здесь ближе пушкинское: “Не продается вдохновенье, / Но можно рукопись продать”.

 

9. Уроки протеста? В чем-то даже хорошо, что вышли. Глядишь, начнут заниматься общественной работой, ТСЖ, лампочками в подъездах. Оценивать пенсионную реформу с точки зрения, выгодна она вам лично или нет. А то и создадут одну-другую реальную политическую партию или на выборы станут ходить.

И плохо, поскольку показывает степень возможностей информационных манипуляций, воздействия на массы через СМИ. А это может быть в России очень разрушительно. Так что желательно свою голову на плечах иметь. Чтобы потомки не хватались за голову при чтении очередного “Красного колеса” нового “Александра Солженицына” и не сокрушались, да как же такое могло быть, какие странные люди жили в 10-е годы.

 

Михаил Кураев, писатель (Санкт-Петербург)

1. Не могу даже предположить “реальной содержательной программы”. Откуда ей взяться: из Грузии, из Киргизии, из беседы Каспарова с Немцовым или откуда-нибудь еще?

“Революционные утопии”, отвечающие чаяниям основной массы народа, как мы имели возможность убедиться, бывают последовательны и динамичны. А главное — целеустремленны. Да еще как!

“За честные выборы”. “За Россию без Путина”. “За Ксюшу в президенты”… Это ли повод предполагать “социальные грезы”, “диалог с властью” или целый “экзистенциальный бунт”. Ответ где-то в другом месте.

В замечательном немом еще фильме Вс. Пудовкина “Конец Санкт-Петербурга” изможденный мужик на пашне лупит обессилевшую клячу. Эпизод заканчивается титром: “Не туда бьешь!”

 

2. Стремящиеся к переделу власти и собственности пытаются, как мне кажется, себе на пользу употребить неизбывное “желание общественных преобразований”.

 

3. Неужели в американском посольстве сидит “креативный класс”? Не туда ли вожаки “протестного движения” ринулись, уворачивая лица от телекамер, за свежими “креативными идеями” к новому послу? И что они оттуда вынесли и предложили обществу? “Россию без Путина!” Креативно? Но не густо.

 

4. Каково движение, таковы и возможные “позитивные результаты”: Каспаров — президент! Удальцов — премьер-министр! Навальный — министр обороны! Толоконникова — министр культуры!

 

5. Далеко ходить не надо. Желающие видели “протестное движение 2012 года” в Комарове, где стояли грудью, ниспровергали, пугали, спасали Дом творчества, стенали: “Верните Фому!” (бывшего покровителя “тусовщиков”, провокатора и симулянта). Спасали “Лавку писателей”, потом спасали старый Литфонд, потом учреждали новый Литфонд… Фарс? Или свидетельство силы?

Судить не берусь. Весна покажет.

 

6. Чего гадать, взгляните на эти лица! Навальный. Удальцов. Каспаров. Ксения Анатольевна Собчак. Новодворская. Надежда Ельцина — Б. Немцов. Да, еще марш миллиардера!.. И демарш отставного министра финансов, пророчествующего ужасы… И готовый стоять до конца на своих сорока подмосковных гектарах бывший премьер-министр… Народ вроде бы в основном молодой, бойкий, задорный, а уже все какие-то бывшие.

Григорий Михайлович Козинцев, воспитавший немало прекрасных кинорежиссеров, говорил: “Режиссером может быть каждый, кто не доказал обратного”. Пожалуй, применим этот способ отбора и к политическим лидерам.

 

7. Очень бы хотел принять участие в протестном движении против “протестного движения” в его сегодняшнем “броуновском” виде. Только времени уже на такое времяпрепровождение не осталось.

 

8. Если бы столько же народа, сколько мы видели на улице в “протестном движении”, прочитало хотя бы избранные главы из “Красного колеса” А. И. Солженицына и на нашем собственном историческом примере увидело, кто и как “это” начинает и чем “это” заканчивается, можно было бы и про “духовные скрепы” поумствовать.

Обывательская же пустяковина, претендующая на свято место, может быть “скрепой” только на окололитературной “тусовке”.

 

9. На этот вопрос ответил А. С. Пушкин. Ремарки в последних сценах “Бориса Годунова” в свое время мне многое объяснили насчет “протестного движения”.

Ремарка первая: “Шум народный”. Вторая: “Народ несется толпой”. Третья: “Народ в ужасе молчит”.

Сегодня, как мне кажется, “протестное движение” от первой фазы подпихивают ко второй.

 

В заключение еще раз скажу: читайте “Красное колесо”. Это не проповедь и не отповедь, это зеркало, в котором нам предъявлены самые характерные и, как выясняется, пока еще неизлечимо болезненные черты “протестного движения” в России. Очень своевременная книга!

К примеру. “Как две обезумевшие лошади в общей упряжке, но лишенные управления, одна дергая направо, другая налево, чураясь и сатанея друг от друга и от телеги (как точно сказано! — М. К.), непременно разнесут ее, перевернут, свалят с откоса и себя погубят, — так российская власть и российское общество, с тех пор как меж ними поселилось и все разрасталось роковое недоверие, озлобление, ненависть, — разгоняли и несли Россию в бездну. И перехватить их, остановить — казалось, не было удальца.

И кто теперь объяснит: где ж это началось? к т о начал? В непрерывном потоке истории всегда неправ тот, кто разрежет его в одном поперечном сечении и скажет: вот здесь! все началось — отсюда!” (Александр Солженицын. Собр соч. в 30 т. Т. 9. М., 2007. “Красное колесо”. Узел II. Октябрь Шестнадцатого. Книга 1. С. 66. (“где” и “кто” у автора вразрядку, пунктуация тоже авторская. — М. К.)).

 

Калле Каспер, писатель (Эстония)

1–9. Хочу сразу отметить, что я человек посторонний, в России не живу, поэтому все мои рассуждения — чисто умозрительны. Если я все-таки пишу эти строки, то только потому, что, как сам знаю, иногда очень полезно посмотреть на себя со стороны. И к тому же мы все из одного прошлого, из советской страны, так что точка отсчета у нас если не одна, то схожая.

Я думаю, что Россия сейчас переживает очень сложный период своей истории. Изначально она — монархическая страна. Советский период, строго говоря, вообще нельзя причислить к российской истории. Ну что это за Россия, если русские в этой стране жили чуть ли не хуже всех? Советская эпоха — это пример совершенно другой, не виданной ранее цивилизации, в которой власть перешла в руки “коммунистического интернационала”. Да, постепенно в этой стране на руководящие должности выдвигалось все больше русских, но даже при этом суть идеологии осталась той же.

После краха советской системы Россия вернулась в то состояние, в котором она была до октябрского переворота. Это всегда так, когда некий народ освобождается от чужой власти — его развитие не продолжается с того момента, до которого его довели завоеватели, нет, народ как бы отбрасывается назад во времени (сравните судьбу африканских народов после окончания эпохи колониализма или среднеазиатских — после развала СССР). Вот и Россия вернулась в лоно монархии. Да, это не прямая монархия, а скрытая, но характер единовластия очевиден. Хорошо это или плохо? Для всех, кто принял религию демократии, конечно, плохо. Но я специально написал “религию” — поскольку не вижу никаких оснований заведомо считать такую форму правления наилучшей. Три главные системы власти — монархия, олигархия и демократия — были хорошо известны еще в Древней Греции, и, например, Геродот предпочитал остальным монархию. Чем он глупее того англосакса, высказыванием которого о преимуществах демократии размахивает сегодня каждый ее адепт? Нет, ни одна из этих форм не лучше и не хуже других, весь вопрос в том, какая подходит данной нации в данную историческую эпоху.

После такого вступления должно быть понятно, почему родилось “протестное движение”. Проблема монархии в том, что при ней не существует оппозиции. Но недовольные-то есть, они есть везде и всегда. Вот и принимает это недовольство совсем другие формы — дворцовые интриги и перевороты, фронда, бунт. Некоторым слегка карикатурным проявлением одновременно фронды и бунта и было “протестное движение”. Как все в нашем мире, оно уже тоже не совсем “всерьез”. Топорами, к счастью, тут не машут.

Зато есть телевидение, которое обожает события, где задействована толпа, и чем “круче”, тем лучше. Полицейские тащат кого-то, волочат по асфальту — как раз то, что надо. И фрондирующие бывшие высокопоставленные чины, и новоиспеченные властители интернетовых дум могут быть довольны — они или снова, или наконец в центре внимания. Не думаю, что среди активистов движения так уж много идеалистов, разве что Гарри Каспаров, и можно только удивляться, как он со своим великим шахматным умом не понимает, в какой стране живет, да и честолюбцев там, наверно, нет, вряд ли кто-то из этих персон искренне верит, что может когда-нибудь прийти к власти (кроме, пожалуй, Эдички), но вот быть на виду, почувствовать, что тебя знает вся Россия, — это, конечно, кайф, и можно только пожалеть власть за то, что она так глупо подыгрывала всему этому, в сущности, малозначительному, безыдейному шуму, своими неуклюжими, грубыми действиями только сопутствуя сверхзадаче “недовольных”.

Какое будущее у протестного движения? В таком виде, полагаю, никакого будущего у него нет. Наверно, надо обществу как-то привыкнуть к тому, что все главные решения в стране принимает один человек, и не пытаться его “скинуть” (что приведет к такому хаосу, какого вы и представить не можете), а помочь, мотивированно критикуя его там, где он заблуждается. При всем моем хорошем отношении к вашему фигуранту “на троне”, которого я считаю человеком исключительных интеллектуальных способностей, одним из немногих, кто понимает, что реально происходит в мире, мне кажется, например, что он совершает ошибку, слишком уж поощряя православную церковь. Да, возвращение православия тоже было объективным процессом, историческое время — на то и историческое время, что обладает некоторой совокупностью компонентов, друг от друга неотделимых, но русский народ в целом все-таки перерос религию, и ее передовой части должно быть обидно, что “монарх” опирается больше на церковников, чем на интеллигенцию. Не думаю, что России грозит “откат” совсем уж в средневековье, она все-таки не мусульманская страна, в ней развиты наука и искусство, но некая такая тенденция, особенно в течение последнего года, наметилась, и об этом стоит говорить откровенно — именно говорить, обсуждать, а не устраивать нелепые протесты в форме плясок, как бы это ни нравилось телевидению, ибо так прогрессу в этой области можно только навредить. В России немало людей, которые, удобно расположившись в задней, азиатской части “евразийского кентавра”, пытаются вертеть его европейской головой — хорошо бы, если б дела обстояли наоборот.

 

Ольга Кучкина, поэт, драматург, прозаик, журналист (Москва)

1–9. К сожалению, по нездоровью не могу ответить развернуто на каждый вопрос. Но могу свести свой ответ на них воедино.

Я выходила на московские улицы, площади и бульвары вместе со всеми и свидетельствую, что это было прекрасно. Сквозь воцарившуюся и все более торжествующую, насаждаемую властью атмосферу тотальной лжи, двоедушия, цинизма и прочих мерзостей отчетливо проступила противостоящая ей атмосфера человеческого достоинства, человеческой самодостаточности, проступил насущный запрос на правду и честность.

К размышлению предлагается: слили протест или не слили, ведет ли форма выхода на улицы к успеху или к поражению?

Что считать успехом, а что поражением. Ждать перерастания подобных действий в революцию, скажем, нелепо и ненужно. Процесс, на мой взгляд, начался более медленный и более глубинный. Это как отдаленный гул пластов, которые уже сдвинулись с места, но еще далеко до видимой картины изменений. В данном случае изменений природы общества, что неизмеримо важнее изменений природы власти.

Я отвечаю на вопросы журнала, когда позорная Дума приняла Закон Подлости, но не единогласно, нашелся с десяток неопозорившихся депутатов, хотя всем выкручивали руки, как никогда прежде; когда президент, по крайней мере, восемь раз крутился как уж на сковородке, поджариваемый энергией журналистов, не отступающих перед его лицемерием; когда Совет Федерации закрылся от журналистов, как будто стыдясь того же подлого решения, которое он торопливо принял.

В чем причина стыдливости? И в чем причина энергии?

А вот как раз в том самом. Уже началась наша кротовья работа, тех молодых и немолодых людей, что увидели друг друга в лицо и поняли, что не одиноки в своем неприятии вранья, коварства, тупого и жестокого насилия. Не приняли мы это и не примем, и тренд — в эту сторону. И значит, ничего не зря.

Да, сорвались с цепи новые голодные карьеристы. Известно, что хуже дурака только дурак с инициативой. Смех — сильнее их властного мандата. Мы смеемся над ними.

В который раз на обломках самовластья напишут наши имена. Да пусть и не напишут.

Мы делали это для себя.

 

Борис Фирсов, главный научный сотрудник Европейского университета (Санкт-Петербург)

1. Ответ содержится в преамбуле анкеты: социально-политическое недовольство, накопленное за первое десятилетие XXI века.

 

2. Если исходить из предложенного вами выбора, то речь должна идти о желании общественных преобразований демократического толка.

 

3. Надежд больших ни у кого не было, а креативные идеи вращались вокруг того, чтобы власть вернула то, что она отобрала у граждан своей страны (программа-минимум). Многого с худой овцы не возьмешь!

 

4. Нет, не могут, пока жизнью страны и граждан будет распоряжаться команда, пришедшая к власти. Подняться до осознания общенародных требований нынешние правители не смогут по определению.

 

5. Скажу не столь категорично, это — проявление гражданского общества, которого еще нет.

 

6. Протестовала масса граждан, требуя перемен к лучшему. В таких случаях ею двигают всякие мотивы, а протест является идеей, временно соединяющей этих людей ради достижения выдвинутой цели (вернуть общество к более свободному состоянию, которое было достигнуто общими усилиями).

 

7. Личного участия в протестном движении не принимаю. До сих пор не ответил самому себе, что тому виной: мой возраст, пессимизм или многолетнее (фатальное) отсутствие интересного лидера (лидеров).

 

8. Особой роли и заслуг литературы в протестных событиях 2012 года не усматриваю. Великие времена власти самиздата прошли. Чаемая литература исчезла!

 

9. Будущее есть, но над ним, скажу честно, я не задумываюсь.

 

Мария Ремизова, критик (Москва)

1. Да, конечно, социальные грезы и ожидание сказочного чуда. Знаменательно, что началось это перед Новым годом, в декабре — и сперва получило название Снежной революции. Как будто надеялись, что придет Дед Мороз и поможет. Не пришел и не помог. Придется справляться самим.

 

2. Ну, у VIP-персон, очевидно, передел, впрочем, не берусь судить, я с подобными господами малознакома, и душа их для меня глубочайшие потемки. А для людей — несомненно, желание общественных преобразований.

 

3. Главное, как мне кажется, это совершенно новый подход к выражению протеста, который явно берет начало в 60-х годах (европейских и американских, разумеется). Смех — вот сегодня “главное оружие пролетариата”. Поскольку, как прекрасно сформулировал Бахтин, “власть, насилие, авторитет никогда не говорят на языке смеха”. Очевидная карнавализация “революции”, которая ярко проявилась в Окупай-Абай, например, это свидетельство революции в сознании, куда более важной, чем просто политические акции.

 

4. Ничего из традиционного для России использовать больше нельзя в принципе. Хватит уже, и так уже века тормозим. Только новое. Старое вообще никогда не побеждает.

 

5. Свидетельство его формирования.

 

6. Воодушевляли идеалисты, остальные, увы, рулили, потому все получалось, как всегда.

 

7. Принимаю по мере сил. Потому что не люблю совка и маразма. Привлечь больше могло бы удаление с поля его самых главных идеологов и прекращение разыгрывания омерзительной националистической карты.

 

8. За исключением проекта “Гражданин поэт” и гениального стихотворения Леонида Каганова от имени памятника Абая, а также персонального участие некоторых известных литераторов, вроде Быкова и Акунина, весьма ничтожной, увы и ах.

9. Уроки можно было почерпнуть еще из “Слова о полку Игореве” — разрозненность удельных князей и тяга к личной политической выгоде оных. Будущее обязательно есть — от всей души надеюсь, что светлое.

 

 

Валерий Столов, историк (Санкт-Петербург)

1. Толчком к проявлению протеста стало начало предвыборной кампании в Думу, а затем и президентской. Фактически протест стал формой проведения этой кампании в условиях отсутствия полноценной оппозиции, имеющей планы прихода к власти. У нас такой оппозиции нет. Конечно, в этом не целиком ее вина; это и результат жесткой “зачистки” политического поля властью, проведенной еще по горячим следам украинской “оранжевой революции”. Но как говорится, что имеем — то имеем. В любом случае говорить о наличии у оппозиции содержательной программы не приходится.

 

2. Двигателем явилось желание общественных преобразований. Ибо реального стремления к переделу власти у лидеров оппозиции никак не просматривалось.

 

3. Мне о них не известно.

 

4. Если под позитивными результатами понимать общественные преобразования, ведущие к повышению эффективности функционирования государственной машины, то однозначно нет. Да и протестное движение очевидным образом выдохлось.

 

5. Протестное движение не выдвигало новых идей общественного устройства. Все его лозунги укладываются в рамки классической модели парламентской демократии. Однако именно в этих рамках оно не смогло предложить никаких действенных мер по изменению политической реальности. Поэтому можно говорить, что движение явилось свидетельством слабости гражданского общества.

 

6. Затрудняюсь ответить. Наверное, у разных людей по-разному. Но, разумеется, спрос на харизматичные личности в подобных ситуациях велик.

 

7. Я принимал участие в первом митинге 10 декабря. Тогда и правда показалось, что страна находится на пороге очень значительных перемен. Но очень скоро это ощущение исчезло.

 

8. Неожиданный вопрос, честно говоря. Даже не знаю — как на него ответить. Лично я с большим удовольствием читал сатирические тексты Дм. Быкова на “злобу дня”. Но насколько справедливо видеть в них “духовную скрепу” протестных событий — судить не берусь.

 

9. Я полагаю, что вопрос о том, куда мы пришли спустя 21 год после распада СССР, будет все чаще оказываться в центре общественного внимания. Этот вопрос является гораздо более значимым, нежели проблема смены правящего режима. В конце концов в случае действительно серьезного конфликта в правящей элите такая смена все равно произойдет. Однако если по-прежнему избегать серьезного анализа постсоветского периода, то едва ли можно ожидать от такой смены серьезных улучшений.

 

Вера Калмыкова, поэт, критик, литературовед (Москва)

1. Я думаю, что реальная содержательная программа. Просто никакой реальной содержательной программы без “социальных грез”, как мне кажется, не бывает в природе. Греза одна — “жить лучше”, в России она по-прежнему — “жить лучше ВСЕМ” (не знаю, надолго ли сохранится такое положение вещей). Программа — “как” сделать, чтобы лучше жилось. Ответ первый: убрать существующую власть, потому что она действительно как-то совсем уж… странно себя ведет.

Чтобы дать ответ второй, надо четко представлять себе, что Москва и Питер — это не вся Россия. И надо четко представлять еще, что у нас абсолютно, совершенно, стопроцентно легитимно избранный президент, нравится это жителям столиц или нет. Во многих городах страны большинство населения голосовало за него в здравом уме и трезвой памяти.

 

2. От “черного передела” как принципа жизни все устали. Ведь у нас этот принцип действует много лет и на всех возможных уровнях, начиная с того, что вчера садился вот отсюда в троллейбус, а сегодня остановку перенесли, вчера за хлебушком вот сюда заходил, а сегодня тут косметикой торгуют… Людям действительно хочется осмысленных преобразований, результат которых мог бы быть позитивным. Хочется двух простых вещей: значения и смысла. Чтобы все происходящее можно было бы просто и толково объяснить, ответив на элементарный вопрос “почему”. Сейчас это невозможно. Почему, вне зависимости от того, что говорится представителями власти, в России не развивается производство? Нет ответа. Почему обязательно должны уничтожаться музеи, галереи, учебные заведения, наконец? Не дает ответа. И так во всем. А ведь это надоедает. Невозможно все время жить в состоянии абсурда.

 

3. Давайте для начала разберемся, что такое “креативный класс”. Если смотреть определение из Википедии, то, в общем, получается, что это просто-напросто интеллигенция. Хотя показательно, что само это слово Википедия не употребляет. Зато говорит о “либеральной оппозиции” и “хипстерах”: понятия новые, объем и содержание их также весьма расплывчаты и невнятны.

Тогда первая из “креативных идей” — предложение считать интеллигенцию существующей и поныне, что уже немало: мы за последние годы как-то отвыкли думать, что она есть, в смысле, что мы есть. Ан нет, вроде бы хоть и под другим именем, но имеемся. Социально приятно и перспективно.

Потому что если мы “хипстеры”, то чем мы должны заниматься и зачем мы, неизвестно. А если интеллигенты — тогда да, без вопросов. С учетом требований времени (за крепостных крестьян больше не переживаем и др.) вполне симпатично. Наша забота — культура, наука, образование, законность, личное и профессиональное достоинство. Наш критерий — совесть.

И при таком понимании я вижу некие позитивные сдвиги. Уже начали говорить, что в культуре засилье того, что называется “современным искусством”, за счет традиционных живописи, скульптуры, театра, литературы — не есть гуд. Поздновато, но спохватились насчет образования, которое рушится в Европе и Америке и на грани разрушения у нас. Правда, на митингах, насколько я понимаю, об этом не говорили, но в печати выступления на эту тему уже стали нормой.

Есть другое понимание, что “креативный класс” — это те, кто поддерживает либеральные реформы, в целом — “└офисный планктон”. Всевозможные дизайнеры, парикмахеры всего и вся, советчики по любому поводу за наши деньги, специалисты по правильному расположению бокалов на столе. И прочие столь же “нужные” профессии. Тогда (в конце 1990-х годов. — В. К.) это решило проблему трудоустройства, но заложило основу сегодняшних проблем. Сегодня эти люди выходят на митинги, верят лживым призывам чиновников от политики из 90-х” (Николай Стариков. “Креативный класс” — что это такое. http://nstarikov. ru/blog/15458).

Если “креативный класс” — это вот эти люди, то тут самая “креативная идея” — это всенародно поддержать и защитить от агрессии Церкви невинно осУжденных из группы “Pussy Riot”. Это, пожалуйста, сколько угодно, но без меня.

 

4. Ой, осторожнее. В России очень много традиционных форм протестного движения. Личный террор, например. Или, если на личности не переходить, революция. Давайте без этого, хорошо? Пойдем уже, наконец, мирным путем. Митинги, встречи, переговоры et cetera.

Правда, смущает меня одна вещь, а именно отсутствие людей, которые были бы “за всех”. Даже не как Андрей Синявский во времена оны. Даже не как люди, которые вышли 25 августа 1968 года на “демонстрацию семерых”. Они ценой утраты личной свободы показывали, что не хотят жить в навязанной им социальной реальности. Или даже жестче: в навязанной социальной реальности не могли ощущать себя лично свободными.

Позже на место диссидентов пришли правозащитники. Один из моих друзей, которому сейчас 33 года (!), вообще не знает, кто это такие…

Оппозиция у нас есть, а реальных лидеров — не политических, а настоящих — нет. Это плохо, и это симптоматично. Пока изменение порядка жизни не в личных целях не станет чьим-то насущным личным интересом, дело не сдвинется, ни традиционные, ни какие-либо “новые” формы работать не станут. Потому что такие люди не сетуют: “власть-де нас не слышит”. А разве в ее интересах — слышать?! Но они заставляют прислушаться к себе. Причем их ведь немного нужно, десятка три-четыре на страну. Но ведь нет же! Это ведь экзистенциальная проблема.

 

5. В нашей стране — однозначно, на мой взгляд, признак формирования гражданского общества. Только формирования. У нас его пока нет. А уж каким оно окажется — сильным, бессильным, средне сильным — посмотрим, когда появится.

 

6. Всякой твари по паре. Тут как всегда. Без идеалистов не бывает мстителей, без честолюбцев — идеалистов, без авантюристов — корыстолюбцев…

 

7. Характер у меня не тот для участия в массовых мероприятиях. Единственный раз, когда пошла на митинг — это во время второго путча, в 1993 году. Просто посчитала: в первый раз погибло трое, сейчас, если мало народу выйдет, сколько погибнет? Триста? Три тысячи?..

 

8. Очень важно, что писатели, искусствоведы, ученые там были. Не “креативный класс”, а творческие люди. Они увидели людей, люди увидели их. Нужно, чтобы писатель мог сказать: “Я был(а) тогда с моим народом…”, даже если никакого несчастья, к счастью, в результате не случилось.

 

9. Первый урок, он же единственный и очень важный — необходимо определиться, кто мы и зачем мы. Потому что если мы неизвестно кто, то власть слушать нас и принимать нас всерьез не станет. Мы не должны ждать уважения от власти, мы должны сами себя уважать, а в нас этого пока маловато. Не “позиционировать” себя как “креативный класс”, а просто четко понимать, сами для себя, чего мы стоим. Потом все будет, а без этого не будет ничего.

 

Константин Фрумкин, философ (Москва)

1 Вопрос о единой причине внезапной вспышки протестного движения после думских выборов 2011 года чрезвычайно сложен, и пока достаточно убедительного, тем более научно аргументированного ответа на него я не слышал. Поневоле начинаешь верить в усиление солнечной активности — по Чижевскому. С другой стороны, очевидно, что когда власть многие годы не меняется, когда 12 лет на трибунах маячат одни и те же лица, с трибун произносятся одни и те же слова и одни и те же застарелые проблемы не решаются — то протестные настроения растут, как давление в замкнутом котле. То есть протестное движение — это в некотором смысле производное от власти — недвижность нашей власти с железной необходимостью порождает желание изменений.

Нынешнее протестное движение — очень сложное, синтетическое явление, и ему трудно дать однозначную характеристику. С чисто идеологической стороны политологи выделяют в движении три “потока” — либеральный, националистический и левый. При этом парадокс нынешней ситуации заключается в том, что все три пока усиливаются. Либеральный усиливается, поскольку к “либеральной повестке” относятся те претензии к власти, которые беспокоят общество более всего: низкое качество государственных институтов, корруцпия, неспособность населения влиять на принимаемые решения. Националисты усиливаются, поскольку на российской территории усиливается взаимодействие между народами, растет число мигрантов и, соответственно, возрастает раздражение населения против “чужаков”. Ну и левые настроения — традиционно сильные — также усиливаются, ибо власть сама долго дискредитировала олигархов, поскольку десятилетия господства либеральной идеологии требуют перемены знака на противоположный и потому что на фоне мирового кризиса во всем мире начался “левый поворот”— не будем забывать, что кризис многими интерпретировался как “крах либеральной модели” и даже “крах капитализма”. Итак, все три конкурирующих друг с другом направления усиливаются — а значит, усиливаются они не за счет друг друга, а за счет массы аполитичных людей, по инерции считающихся “базой режима”. У этого “тройного” (точнее — как минимум, тройного) протестного движения трудно найти единую программу, но если она есть, то это — ротация власти, демократия и самоуправление, то есть создание институциональных рамок, в которых лидеры всех политических движений могли бы сделать политическую карьеру и в которых любое из направлений могло бы начать легальную борьбу с соперниками, опираясь на “народное мнение”.

 

2. Стремление к переделу власти в принципе не может быть двигателем сколько-нибудь массового движения — поскольку тысячи людей не могут надеяться на политическую карьеру. Массовые протесты всегда связаны с жаждой преобразований. Мечтать о переделе власти — удел узкого круга политических активистов, и всякое эффективное политическое движение складывается из симбиоза двух этих категорий акторов: массовые участники надеются на преобразования, а карьеристы думают о переделе. И те, и другие могут пользоваться друг другом — иногда удачно, иногда нет, причем не надо думать что обманутыми всегда оказываются массы — иногда наоборот, перемены в конце концов наступают, а карьеристы складывают голову на плахе.

 

3. В этом вопросе прежде всего вызывает сомнения сам термин “креативный класс”, но суть нынешней ситуации заключается в том, что Россия опять оказалась в ситуации догоняющего развития. Сейчас для нее оптимальным способом сделать шаг вперед снова будет заимствование лучших практик Запада. Об этих лучших практиках нам прожужжали уши СМИ, но стоит еще раз повторить: демократия, реальные выборы, ротация высших должностных лиц, самоуправление, независимость суда, увеличение роли общественных организаций и других институтов гражданского общества, передача общественным организациям и бизнес-структурам некоторых функций госаппарата, укрепление права собственности, причем в первую очередь — через устранение политического влияния “силовых коалиций”, поглощающих бизнес неэкономическими средствами. Заметим, что в отличие от 90-х годов вопросы экономической политики, роли государства в экономике, увеличения или снижения объема социальных выплат не являются сегодня предметами острых социальных дискуссий. Рыночная экономика уже установилась прочно, возврата к плановой экономике не будет, а “немножко социализма” могут допустить даже либералы — если этой ценой можно купить немного демократии. С другой стороны, гигантские государственные корпорации вроде “Газпрома” в настоящее время стали восприниматься как орудия политического режима, источники неравенства и рассадники коррупции и неэффективности — поэтому на повестке дня, разумеется, стоит вопрос об их раздроблении или ликвидации, чего, впрочем, вероятно, хотят не все “левые”.

 

4. Вопрос, что называть “традиционными формами”. Устраивание революций, пугачевщина и штурм Зимнего — это ведь тоже традиционные для России формы протеста. Если же говорить о тех формах, которые установились с конца 2012-го, то они явно недостаточны, хотя они уже показали что могут производить впечатление на власть — например, они привели к возврату выборности губернаторов, хотя и в усеченной форме. Но тогда, в начале движения, сработал эффект неожиданности — а теперь явно необходимы и новые формы, в частности, создание новых организаций, объединение существующих организаций в какие-то форумы и коалиции, сознательная дипломатия протестного движения на международной арене — и так далее, и так далее. Хотя, вообще говоря, в нынешней ситуации, когда правительство контролирует все силовые структуры, публичные институты и ведущие СМИ, любые формы протеста особенно действенными быть не могут.

 

5. Факт тот, что гражданское общество у нас недопустимо слабо. Хотелось бы надеяться, что протестное движение станет фактором его усиления. Во многом это уже началось — поскольку протестное движение интенсифицировало общение и контакты между людьми, “явочным порядком” началось их обучение коллективным действиям, чиновники начали больше обращать внимание на общественное мнение. Но прежде всего надо понять, что гражданское общество воплощается в эффективных, самостоятельных неправительственных организациях. Стали ли создаваться такие организации? Фактически нет. Из важных достижений последнего года в этой сфере — создание Координационного совета оппозиции и начало кампании по регистрации политических партий по новому законодательству. Это хорошее начало, но только начало. Хотелось бы продолжения.

 

6. Предложенный набор человеческих мотиваций не случаен, вы назвали именно тех людей, которые обычно участвуют в политической деятельности. И в протестном движении все эти типажи есть. В сущности, это прекрасно, это свидетельствует о многомерности движения, о том, что это живое и развивающееся явление. Самое интересное, что в процессе революционных перемен они прекрасно уживаются, взаимодействуют и образуют что-то вроде полезного разделения труда. Идеалисты требуют реформ, авантюристы делают карьеру, корыстолюбцы набивают карманы, а мстители, соответственно, пытаются отомстить. Иногда все эти функции совмещаются в одном человеке, и большевики дают, кажется, богатые иллюстрации этого. Без честолюбцев политическое движение не имело бы достаточно энергии, без корыстолюбцев — предприимчивости, без идеалистов оно бы не могло быть популярным. Так что все типажи есть, и в протестном движении они есть тоже, другое дело, что пока быть причастным к протестам не сулит большой выгоды, надежд на победу мало, так что для людей с эгоистическими корыстными планами не особенно много пространства, чтобы разгуляться. Но, если движение будет близко к успеху — то такие планы могут появиться даже у записных идеалистов.

 

7. Принимал, и если говорить коротко — то из чувства глубокого отвращения к сложившейся политической ситуации.

 

8. Роль литературы — минимальна, а вот роль писателей — высока. Достаточно вспомнить имена Бориса Акунина, Дмитрия Быкова, Эдуарда Лимонова — эти писатели, фигурально выражаясь, вошли в “президиум” массовых протестов. Но литература как таковая в начале XXI века перестала быть ареной столкновения важнейших политических смыслов. Диспуты на вечные темы “что делать” и “кто виноват” ушли в другие информационные каналы: в социальные сети, в “легкие” жанры публицистики, в газетные авторские колонки, в телевизионные и радиодебаты. Литература, как это ни грустно сознавать, осталась на обочине общественной жизни — и не столько потому, что она не реагировала на политическую конъюнктуру (это не ее дело), сколько потому, что не успела выработать значимых образов и мифов, которыми бы можно было выразить текущую социальную ситуацию. Не то плохо, что беллетристика сейчас не подменяет публицистику, а то, что публицисты не пользуются заимствованными из беллетристики образами.

 

9. Будущее протестного движения — это, в сущности, политическое будущее России. Сменится ли нынешний режим или останется еще на 12 лет? Разгромят ли оппозицию? Как изменится политическая система? К добру или к худу все происходящее? Политологи придумывают множество сценариев, один другого лучше, а главное — ни один другого не хуже. Глядя вокруг, я опасаюсь, что политический режим стабилен и протестное движение не сможет набрать достаточного масштаба, чтобы влиять на ситуацию. Такое же чувство у меня было накануне крушения СССР.

 

 

Елена Краснухина, философ (Санкт-Петербург)

1. Беда оппозиционной активности даже не в том, что она не слишком конструктивна, а ее излюбленный лозунг звучит как “Голосую против всех!”. Беда в том, что она является предприятием дорогостоящим. Продажны в нашей стране не только многие коррумпированные госчиновники, сотрудники правоохранительных органов, “независимые” судьи и журналисты, но и организаторы протестных движений. Догадываюсь, почему акции с заранее неведомым числом участников упорно именовались “маршем миллионов” — примерно такие деньги в эти акции и вкладывались. Кто-то, безусловно, принимает в них участие искренне и бескорыстно, но наивность одних участников может легко эксплуатироваться цинизмом других.

 

2. Пока действия оппозиции выглядят скорее внутренними разборками претендентов на власть, чем диалогом власти и общества. Какая же это оппозиция, если ее лидеры сегодня критикуют существующую власть для того, чтобы завтра ею овладеть. Это просто грязные политические игры. Главным игроком и бенефициаром на поприще оппозиционной борьбы должно быть гражданское общество, в принципе не сливающееся с политической системой государства, использующее энергию и самоорганизацию граждан для борьбы за благополучие их повседневной жизни и относительную независимость от произвола государственных чиновников. Я не утверждаю, что эта борьба бескорыстна, нет, люди отстаивают в ней свои права и интересы. Но она должна быть борьбой за благоустройство жизни, борьбой не за обладание политической властью, а за ее ограничение.

 

3. В России много умных и талантливых людей, но составляют ли они креативный класс как заметную социальную величину? Сомневаюсь, ведь идеи становятся креативными, только если они воплощаются в жизнь и меняют ее до неузнаваемости. С реализацией и практическим функционированием интеллектуального продукта в России дело обстоит плохо — скажем, водопровод и канализация давно изобретены, ими пользовались еще в Древнем Риме, но их сеть до сих пор не покрывает огромную часть территории РФ. Зачем нам новые идеи, если судьба старых до сих пор неблагополучна?

К тому же сколько бы ни уповали патриотически настроенные личности на самобытность российского развития, модернизация в нашей стране во многом идет путем заимствований у обществ более продвинутых. Собираются у нас снять фильм о создателе “ВКонтакте” Павле Дурове, замысел которого так же вторичен по отношению к американскому фильму “Социальная сеть”, как и сама сеть “ВКонтакте” по отношению к “Фейсбуку” — детищу Марка Цукерберга. Настоящая же креативность подражательной быть не может, хотя гонка за лидером — занятие полезное и стимулирующее. Беда в том, что талантливые люди в России не слишком востребованны, полезны и влиятельны.

 

4. Искать следует старые, хорошо зарекомендовавшие себя формы, приведшие мир бедственного раннего капитализма к дальнейшему относительному благополучию социалистических, потребительских, информационных разновидностей этого общества. Протестная борьба в России, на мой взгляд, однобоко политизирована. Нужно реабилитировать ее экономические формы. Отношения с работодателем порой существеннее определяют жизнь человека, чем отношения с президентом. В критике начальства большинство наших соотечественников не проявляет такой вольности и резкости, какая свойственна их критике Кремля. Чем покорнее и боязливее ведут себя сотрудники по отношению к боссу, опасаясь увольнения, тем смелее порицают существующий в стране порядок. Позитивные результаты могут дать забастовки, деятельность независимых профсоюзов, судебное оспаривание конфликтов в сфере труда и потребления. Если каждый ушиб, перелом и ожог, полученный жителем нашего города из-за плохой работы коммунальных служб, повлечет за собой серьезные штрафы и компенсации, то, поверьте, перемен от этого будет больше, чем от коллективных прогулок по улицам с разными лентами и транспарантами.

 

5. Уточним: в отличие от традиционного, общество гражданское — это общество распавшихся единств, система противоречий, не консенсус, а конфронтация противоположных интересов и разнонаправленных сил, достигающая не унификации, но равновесия и компромисса в поле правового режима борьбы. Продавец всегда хочет продать подороже, покупатель — купить подешевле. Они должны договариваться о некой золотой середине, при которой оба интереса окажутся в некоторой мере удовлетворены. В протестных движениях эта развитая дифференциация социальных позиций, пусть и ассоциированных, а не индивидуальных, должна как-то проявляться, чтобы свидетельствовать о силе гражданского общества. Но наши оппозиционеры при всей своей разношерстности по старинке культивируют единство, смену всеобщего “Одобрямс” на противоположное универсальное “Не одобрямс”. Когда ропщественность (неологизм минувшего года) выходит на свои акции, то либералы соседствуют с нацболами, правозащитники с коммунистами, хипстеры с пенсионерами, производя впечатление какого-то свального греха неразборчивости. Не могут все одинаково быть ни “за”, ни “против”, однопартийность мы уже проходили. Где спектр противоборствующих групп интересов, оспаривающих друг друга, а не только власть предержащих? Столкновения с ОМОНом не могут заменит полифоническую дискуссию по важным общественным проблемам. Поневоле задумаешься о том, что отношения фанатов “Зенита” и “Спартака”, дерущихся прежде всего друг с другом и только постольку поскольку с разнимающей их полицией, при всем вандализме этих взаимодействий все же естественнее выражают плюрализм человеческих целей и интересов.

 

6. Всякие, но идеалистов среди всех прочих видов я что-то не наблюдала. Но это не сожаление: от маниловшины на Руси толку всегда было немного. Какими я хотела бы видеть лидеров движений протеста? Умными? Но многие из них вполне себе на уме, весьма неглупые ребята. Храбрыми? Но многие из них достаточно смелы в обращении с законом и моралью. Я хотела бы видеть их честными. Honesty is the best policy.

 

7. Полагаю, что общественная борьба всегда идет не за идеи, а за интересы. Пока я не очень заинтересована. Нельзя выиграть сразу всю войну, не сражаясь в отдельных битвах и не выигрывая сражения за каждый город, дом и пригорок. Вот сомнительное во многих отношениях политическое движение “Наши” проводит акции “Стоп, хам!”, имеющие как будто бы скромную цель — воспрепятствовать неправильной парковке автомобилей в общественных местах, а результатом их действий оказывается отстранение от должности заместителя полпреда Республики Чечня при президенте России. Результат превзошел ожидания.

Совсем иное у записной оппозиции. Они борются только с президентом. Не размениваются на мелочи. Не признают той истины, что дьявол коренится в деталях. А в результате, на мой взгляд, оказываются так же безразличны к реальным нуждам, проблемам и интересам людей, как и госчиновники. Кто из них выходил на демонстрации протеста, когда почти в каждую квартиру нашего города пришла тринадцатая за год квитанция к оплате в качестве новогоднего сюрприза от ЖКХ? Считать, что все в России зависит от одного правильно выбранного мужика (о президенте-даме вопрос пока не стоял), — значит впадать в теократическое заблуждение.

Идеология нашей оппозиции не зиждется на анализе системных проблем российского общества и способов их разрешения. Она имеет персонифицированную направленность. Ее главная цель — свергнуть режим Путина, а там — хоть трава не расти. Такая персонифицированность цели оппозиционной борьбы свидетельствует о персонифицированности ее источника как личных чувств обиды и мести. Вопреки убеждению многих, в том, что в нашей стране действует диктатура центральной или даже единоличной власти, я вижу наше общество как некую стихию жизни, практически неуправляемую и не подчиняющуюся никаким распоряжениям реформаторов. Власть не всесильна, а недееспособна. Какие бы решения или законы ни были приняты, какая бы политическая воля ни была проявлена, все идет своим чередом. Менять надо всю систему, а не одного человека.

 

8. Роль литературы во всех этих протестных акциях и флэшмобах была существенной, но литературы прежде всего той, что ушла в Интернет. Властителями дум столичной оппозиции являются популярные блоггеры, лица, ведущие “ЖЖ”, авторы, публикующиеся в интернет-версиях СМИ.

 

9. Раз конец света отменяется, то будущее есть. Другое дело, каким оно будет.

 

 

Адам Кузнецов, писатель (США)

 

Русский бунт образца 2012

Заметки реакционера

 

 

Кричим — подумаешь, что сотни голосов...

Шумим, братец, шумим…

А. С. Грибоедов

 

Мы старый мир разрушим

До основанья — а затем...

Интернационал

 

1–9. В своих воспоминаниях Иван Алексеевич Бунин рассказывает, как в апреле 1917 года он оказался на торжественном банкете в Петрограде, посвященном приезду финской делегации для обсуждения независимости Финляндии. Кроме министров Временного правительства, французского посланника и других официальных лиц, были приглашены представители художественной интеллигенции. “И надо всеми возобладал Маяковский... Министр иностранных дел Милюков поднялся, чтобы произнести официальный тост... но Маяковский кинулся к нему, вскочил на стул и так похабно заорал что-то, что Милюков опешил... Тотчас же началось дикое и бессмысленное неистовство в зале... Сподвижники Маяковского тоже заорали: ДОЛОЙ! — и стали бить сапогами в пол, кулаками по столу, стали хохотать, выть, визжать, хрюкать...”

Легко себе представить, в какую растерянность пришли представители новой власти. Монархия свергнута, в стране объявлена свобода слова. Но как уговорить хулиганов перестать бесчинствовать?!

А ведь кричать ДОЛОЙ! — это безотказно весело.

Ты бросаешь вызов властям предержащим.

Ты гордишься своей смелостью и моральной требовательностью.

Ты можешь отбросить скучные историко-политические рассуждения о том, как управлять ста пятьюдесятью миллионами новоиспеченных граждан республики, не имеющих никакого опыта жизни в правовом государстве, но имеющих в своих арсеналах тысячи термоядерных боеголовок.

“Нашим государством сможет управлять любая кухарка, а всем прорвавшимся к верховной власти мы дадим пинка под зад!

И тех зануд, которые к нам не примкнут, которые будут бубнить о политической незрелости народа, мы обольем таким презрением, подвергнем такому моральному остракизму, что их ветром снесет со всех трибун и ото всех микрофонов”.

 

Большинство исторических катастроф приходит внезапно. В декабре 1916 года считанные люди в Российской империи знали имена Ленина, Троцкого, Зиновьева. Сам Ленин, выступая в Швейцарии перед эмигрантской молодежью, сказал, что, может быть, “только ваши дети увидят падение монархии в России”. Если бы россиянам, поднимавшим новогодние тосты, сказали, что следующий новый год они будут встречать под властью большевиков, никто бы не поверил. А если бы кто-то объявил, что наибольшее число мест в первом свободно избранном российском парламенте — Учредительном собрании — получит террористическая партия эсеров (44 %), такого сторонники свержения монархии просто подняли бы на смех. И сегодняшние “долойщики”, рвущиеся разрушить сложившуюся государственную постройку без мысли о том, что придет ей на смену, понятия не имеют, кто прорвется к власти и к термоядерной кнопке и кто будет отправлять их в новый ГУЛАГ, если их веселая затея им удастся.

Недавно один удалой наследник Маяковского (“Левый марш”, “Левый фронт”, бритый череп) прокричал на московской площади: “Россия будет свободна!”

Хотелось бы расспросить его подробнее, о какой свободе для своей страны он размечтался. Не о той ли, которая сегодня воцарилась в могучей заокеанской державе?

Вот было бы славно!

Тогда бы российские банкиры получили свободу обдирать население так эффективно, что миллионы жителей остались бы без своих домов.

А законодатели смогли бы вводить налоги на медицинское обслуживание, выдавая их за “покупку” страховых полисов — на “свободном” рынке, но в принудительном порядке.

Добившиеся монополии фармацевты взвинтили бы цены на лекарства под потолок, и тысячам бедных стариков пришлось бы ездить за ними за границу.

Страховальщики обрели бы свободу навязывать страховки всем и каждому, не спрашивая, хотят люди этого или нет.

Прокуроры получили бы свободу отпускать на волю заведомых — и признавшихся! — убийц, если те согласятся дать показания на других убийц, да еще платить им миллионные премии из денег налогоплательщиков.

Осужденные же убийцы всегда будут иметь шанс выйти на свободу, когда в тюремных камерах для них не останется места — все будут заняты узниками, отправленными в острог за курение марихуаны или за попытку купить любовь за деньги.

Российские подростки получили бы свободу стрелять по одноклассникам из самого современного оружия.

Российские военные летчики смогли бы свободно бомбить народы, поотставшие на пути к царству демократии — светлому будущему всего человечества.

И так далее, и так далее, и так далее.

Но главное: все новорожденные дети прямо из родильного дома попадали бы в многотриллионную долговую яму, заготовленную для них народными избранниками, заигравшимися в рулетку доброты, вот уже пятьдесят лет наперегонки швыряющими денежные подачки близорукому большинству.

 

Нет ничего отраднее для человека, чем избавиться от сомнений, обрести ясную картину мира, найти объяснение зла и страданий человечества. Для антисемита во всем виноватыми будут жиды, для коммуниста — эксплуататоры, для красного кхмера — горожане, для хунвейбина — правые уклонисты, для джихадиста — сионисты и их пособники, для талиба — неверные, для западного либерала — военно-промышленный комплекс (загадочное чудище, занявшее место отмененного Сатаны).

Для российского же интеллигента, со времен Николая Чернышевского, Петра Кропоткина, Льва Толстого, незаменимым виноватым стал любой представитель светской или духовной власти: министр, генерал, судья, прокурор, полицмейстер, епископ. Это они своей жестокостью и несправедливостью вынуждают добрый и честный народ совершать все миллионы обманов и злодейств, из которых плетется повседневная жизнь. Когда Льву Толстому рассказали, как в соседней деревне старик изнасиловал внучку, он заплакал и воскликнул: “До чего попы довели людей!” Перенести вину на слабого и грешного рядового человека для народопоклонника просто невозможно — тогда для него рухнет бережно выстроенная и лелеемая картина мира.

Продолжение этой традиции мы видим и сегодня. Конечно, в российском протестном движении есть много и таких, кто просто рад случаю побузить и покричать “долой!”. Но есть и много честных людей, искренне переживающих за свою страну, горюющих по поводу ее бед, сочувствующих человеческим страданиям. Когда их арестовывают за участие в демонстрациях и митингах, это только подогревает возмущение их сторонников. Отправлять таких людей в тюремные камеры — жестоко, несправедливо, бессмысленно.

А нельзя ли было бы отводить их в специальный библиотечный зал? Где на полках стояли бы книги, описывающие, какой кровавый хаос начинается в стране, в которой порыв к свободе обогнал нравственное самосознание народа? Чтобы они наконец могли вчитаться в строчки Бунина (“Окаянные дни”, “Под серпом и молотом”), Зинаиды Гиппиус (“Петербургский дневник”), Горького (“Несвоевременные мысли”), Романа Гуля (“Ледяной поход”), Деникина (“Очерки русской смуты”), Короленко (“Из дневников”), Ирины Одоевцевой (“На берегах Невы”), Андрея Платонова (“Котлован”, “Чевенгур”), Бориса Савинкова (“Конь вороной”), Цветаевой (“Мои службы”), Василия Шульгина (“Дни”) и сотен других. А потом сдавали бы экзамен по прочитанному — его условно можно назвать “выпускным”, потому что он обеспечивал бы выход обратно на улицу.

Ну, а что если и после всего прочитанного наш ниспровергатель, оказавшись на воле, опять закричит свое “долой”? Это будет означать, что надежды нет и что пришло время для России готовиться к очередному извержению вечно тлеющего в гуще народной массы политического вулкана, готовиться к “русскому бунту — бессмысленному и беспощадному”.

 

 

Елена Иваницкая, критик, литературовед (Москва)

2. 4. Как раз к анкете сценка. 20 декабря, около часу дня, метро “Нагатинская”. У входа в метро истошный крик. Бело-синий автомобиль мигает мигалкой, двое в синей форме волокут бабку. Прохожий (собственно, это я) кидается выяснять, что происходит. “Попытка торговать в неположенном месте! Не хочет показать паспорт!” Под разговор старуху выпускают, она рыдает и ползет прочь. Сбегается человек двадцать. Пожилой гражданин поднимает и заслоняет бабку, а потом громко выкрикивает бесподобную фразу: “Не смейте ее бить! Я сам из └Единой России“!” Полицейские вызывают подкрепление. Гражданин предлагает компромисс: пусть старуха даст паспорт ему в руки, а он продиктует полицейским ее данные. Затем произносит вторую бесподобную фразу: “Не бойся, мать, у меня не выхватят!” Компромисс принимается. Московской прописки у старухи нет, но российское гражданство есть. Напряжение немного спадает. Старуха бормочет: “Сыночки-сыночки, ой-ой-ой…” Народ интересуется: чем она собиралась торговать? “Шарфики у нее какие-то! — сердится полицейский. — Но закон для всех один! Мы выполняем свою работу!” Старуха прижимает сумку к животу и опять валится в грязь. И тут прибывает подкрепление. Теперь мигают уже три автомобиля. Толпа полицейских, толпа прохожих и посередине старуха на четвереньках. “Мы только штраф ей оформим! — словно оправдывается прибывший начальник. — Что мы ей сделаем?” — “Что угодно…” — выдыхает толпа. Все смотрят друг на друга с ошалело-растерянным видом.

По результатом опросов общественного мнения, ужас перед правоохранительными органами равняется ужасу перед криминалом. То есть ситуация совершенно ненормальная и остро опасная.

1. 5. 7. И таких ситуаций, увы, много. Разумеется, каждый это знает. Но — “от нас ничего не зависит!” Именно это повторяли и повторяли многие и многие их тех, кому я протягивала подписные листы — за право ли оппозиционной партии баллотироваться в Думу или против незаконного строительства. “От нас ничего не зависит”. — “Без нас давно все решили”. — “Все бесполезно, они как захотят, так и сделают”. — “Все равно не поможет, они себе сколько угодно голосов насчитают”. — “Нет, я боюсь. Они могут отомстить. А если на работу сообщат?” — “Они над нами еще на двенадцать лет”. Повторяю, это говорили люди, которые не собирались протестовать. Которым страшно подписаться не то что в защиту политзаключенных, а в защиту запертых в подвале котят. Лояльные люди. Они голосуют “за” или вовсе не ходят на выборы. Это — лояльность? Я считаю, что это очень плохо и опасно. Из этой группы мнений приведу уж и самое экзотическое: “Ничего сделать нельзя. Была бы какая-то надежда, если бы расстрелять половину мужчин, они все алкоголики, и половину женщин, они все проститутки. Меня первого! Я сам алкоголик!”

Это обреченное “согласие”, это ненавистное “они”, это безнадежное “от нас ничего не зависит” — это очень нехорошо. Слушайте, люди, вы собираетесь здесь жить? Или решили уехать? А может, хотите расстреляться вместе с тем креативным алкоголиком?

Протестное движение исходит из того, что и от нас многое зависит. Протестанты — люди голосующие. Работали наблюдателями (и я тоже). Первый шаг внятный и прагматичный: верните мой голос. Требование — перевыборы в Думу.

Да, уличные протестные марши — далеко не оптимальный образ действий, хотя сама я принимала участие практически во всех. И собираюсь впредь. Оптимальный — парламентский. Для этого нужен настоящий парламент. Но нынешний спешно напринимал такие законы и поправки, что за вот эту последнюю фразу мне уже можно инкриминировать экстремизм.

 

 

Александр Мелихов, писатель, публицист (Санкт-Петербург)

1–2. Я убежден, что главным врагом человека является не социальный конкурент, а старая недобрая матушка-смерть. И едва ли не главным источником духовной деятельности людей является чувство протеста против своего бессилия перед лицом старости, болезней, утрат, бесследного исчезновения. Социальные же унижения ранят нас так глубоко только потому, что наша униженность в миру открывает нам глаза на нашу униженность в мироздании, разрушает нашу экзистенциальную защиту, разрушает иллюзорный образ нас самих как сильных, красивых, достойных почитания.

Однако с тех пор как растаяла или сильно прохудилась защита религиозная, люди начали искать суррогатных замен в деятельности интеллектуальной и общественной, объединяя их в социальном конструировании: изобретая утопические проекты и занимаясь их осуществлением, человек благодаря их грандиозности обретает иллюзорное чувство соизмеримости собственного масштаба с масштабом поставленных перед собою исторических задач. Иными словами, масштабная (то есть заведомо неподвластная человеческой воле социальная) деятельность чаще всего служит психологическим прикрытием экзистенциальных целей. Даже тогда, когда недостижимость социальной цели оказывается обнаженной, человек по-прежнему склонен измерять масштаб собственной личности масштабом катастрофы, в которую он оказался вовлечен (“ах, как славно мы умрем!”)

Это особенно важно для экзистенциально совсем уж незащищенных мечтателей и деятелей; те же, кто относительно прочно защищен увлеченностью собственным делом (работой, семьей, азартным досугом), вовлекаются в масштабные социальные движения лишь тогда, когда их цели ненадолго предстают легко осуществимыми. (Осуществиться они не могут в силу трагизма социального бытия, в котором все личные и общественные ценности конкурируют друг с другом, что немедленно и выясняется при попытках реализации любого социального проекта.) Поэтому все массовые движения порождаются какой-то красивой сказкой, живущей до серьезной попытки ее воплощения.

Художественная литература донесла до нас фрагменты сказок, которыми вдохновлялись наиболее громкие движения последних, скажем, лет двухсот с небольшим излишком. Пугачевщина держалась на сказке о добром царе. Движение декабристов вдохновлялось верой в мир, “где крепко с Вольностью святой Законов мощных сочетанье”. Народническое движение, по признанию С. Степняка-Кравчинского, несло в “несчастную” крестьянскую среду “евангелие наших дней — социализм”, в служении которому его носители обретали “личное нравственное очищение”. Марксизм в его утопическом аспекте тоже соединял в себе ряд признаков религии. Перестроечная же сказка, которой многие из нас отдали дань, соединяла в себе святую троицу: Демократия, Рынок, Слияние с Западом.

Это если говорить о массовке. Что же касается лидеров — постановщиков и главных действующих лиц исторических спектаклей, то цели их могут быть вполне осуществимыми. Идеалисты действительно обретают психологический комфорт в бескорыстном служении своему идеалу справедливости; авантюристы действительно испытывают вожделенные острые переживания; честолюбцы нередко и впрямь на время становятся знаменитостями, а в особо удачных случаях даже задерживаются на вершине славы на многие годы; корыстолюбцы, если повезет, тоже очень туго набивают карманы; неудачники и отверженцы наслаждаются местью тем, кому прежде завидовали, тем, кто имел наглость быть счастливыми при прежнем порядке вещей (в эту же категорию мстителей входят и те, кто ощущал себя обделенным не социально, но экзистенциально).

В сегодняшнем протесте я не вижу никакой сказки, а значит, в его основе лежат уязвленное достоинство и стремление вновь обрести экзистенциальную защиту, присоединяясь к чему-то масштабному и красивому. Это опять-таки относится прежде всего к рядовой массе. Лидеры же вполне могут мечтать и о переделе власти. Или, по крайней мере, о том, чтобы не отпасть от нее окончательно.

 

3. Если они и были, я их не заметил.

 

4. Если считать традиционными формами протеста пугачевщину, народовольчество, большевизм, то вряд ли. А новые формы невозможны без новой грезы.

 

5. Бессилия. Развитое гражданское общество остановило бы злоупотребления на дальних подступах.

 

6. Среди лидеров не вижу только идеалистов. В массовке же их я знаю сам.

 

7. Личного участия не принимаю, потому что оно не укрепляет моей экзистенциальной защиты: не хочу служить массовкой в чужом спектакле. Привлечь меня туда могла бы новая греза, но не представляю, какой она могла бы оказаться. Моя сегодняшняя мечта — возрождение аристократии, ставка на особо одаренных и особо романтичных, но эти ноты в протестном оркестре совершенно не звучат.

 

8. Не заметил. Да и что может литература, кроме как развить какую-то сказку? Нет сказки — нет и писателей-пророков.

 

9. Нельзя быть только “против”, нужно иметь и какое-то “за”. Не будет “за”, не будет и будущего.

 

Евгений Ермолин, критик (Ярославль)

1–2. Россия, притормозив на старте, вступает в настоящий, некалендарный XXI век. Вступает в протестной тональности.

К началу века обнулилось многое в том, что можно считать культурным и социальным багажом российской общественности. Общество поэтому оказалось совершенно беспомощным перед новыми историческими вызовами: как в духовном параличе, который длился лет пять-семь. Но это не может продолжаться вечно, как бы того кому ни хотелось. Не может существовать реальная современная страна без реальной, противоречивой, конфликтной общественной жизни, просто как прицеп к трубе.

Причем в современной ситуации мы имеем не конфликт интересов разных социальных групп (это, кстати, пока вообще неочевидно), а ценностное противостояние более общего рода. Для многих определилось, что мир вопиюще несправедлив.

В середине нулевых годов казалось, что этой перспективы нет, что разлагающееся, атомизированное общество не нуждается в идеалах и ценностях. И вдруг года три назад возникли первые веяния, которые показали: что-то меняется. Люди стали реагировать на то, что раньше игнорировали (я проникся, услышав об этом зимой 2012 года на конференции на журфаке МГУ). Прежде дорожные происшествия с участием “новой знати” не вызывали никакого общественного резонанса, а тут вдруг начали вызывать. Этот симптом хотя вроде как и мелкий, но очень показательный. В месте встречи знати и плебса заискрило, замерцали огни в Рунете и прессе.

Полушутя можно сказать, что общество не просто “стало более лучше одеваться” — в нем проснулся отложенный было спрос на ценности высокого порядка, на ценностно-мотивированный строй бытия. На моральные абсолюты, на справедливость и свободу. Розеншток-Хюсси учит нас, что именно так начинались революции: как обострившийся запрос на справедливость и свободу как заказ на создание или обновление гражданской нации.

Год назад на Болотной площади людей объединили нечестные выборы, то есть неправда, несправедливость, несвобода. За свободу, правду и справедливость. Мы не можем не видеть пробуждение инстинкта правды, пробуждение тяги к солидарности и взаимной поддержки. И вот уже не приветствуются цинизм и релятивизм. Уже не впечатляют крутые пацанские шутки. Уже перестроились даже Вик. Ерофеев и Вл. Сорокин. И вот появляется доктор Лиза, развиваются волонтерское движение, взаимовыручка. Крымск — это яркое движение людей, которые искренне захотели деятельно помочь ближнему. В 2005 году, мне кажется, таких людей было критически мало, даже мотива такого не возникало ввиду презумпции, что “изменить ничего нельзя”.

Кому-то не хватает и более простых вещей. Тяга к справедливости не обязательно влечет за собой духовный поиск и не всегда предполагает внутреннюю свободу, которая для этого поиска нужна. Некоторые очень четко знают, в чем состоит их справедливость, и дальше этого не идут. Скажем, есть элементарная нехватка социальных лифтов. Появились люди богатые — и появились в большом количестве те, кто получили достаточное образование, а вместе с ним и амбиции, но при этом вдруг поняли, что никакой социальный мост не обеспечит им общественную самореализацию, что они никогда не станут менеджерами Газпрома, даже будь семи пядей во лбу. Невозможно сделать карьеру и достичь вершин в экономике, политике, общественной жизни. Все места заняты.

Но я не уверен, что этого рода прагматика доминирует в настроениях. Мы слышали, что современный человек не имеет ничего шире корыстных интересов. Заработать больше денег. Но я думаю, что в подкорке у современного человека — все же прежде всего инстинкт самовыражения, самореализации. Он первичен и реализует, находит себя в бизнесе, в политике, где угодно. И это ценностный инстинкт. Человек и бизнесом занимается ради самореализации, “для души”. Ну а простые мотивации, вроде “разбогатеть”, “обеспечить семью” — это быстро проходит, быстро насыщает…

И вообще крайние прагматики обычно пытаются договориться с властью и вписаться в систему. Мы уже давно живем в ситуации такой политической заморозки, что люди, охочие прежде всего до власти, осознали способ ее получения и вполне ее имеют. Мне трудно себе представить, что властолюбец сегодня идет в оппозицию.

3. Креативные идеи рождаются на злобу дня. Сегодняшние креаторы — это борцы за насущные ценности и против всего, что им противоречит. Это борьба за новый социальный контакт, за новый образ “нации”, за иную Россию, не совпадающую с наличностью.

Мы видим, что сегодня людей больше всего и чаще всего объединяет мессианский идеал справедливости, который получает самую разную конкретизацию: правопорядок, гуманность, социальные гарантии, права личности, неприятие произвола и насилия…

Пока мы видим только самые разные авторские проекты социальных, политических, культурных, религиозных реформ. Вполне характер этой новизны, способной дать сводные формулы модернизации, еще нужно выявить в широкой, публичной и свободной, общественной дискуссии. С одной стороны, логика глобализации ведет нас в толерантное лоно демократии субкультур, прав человека (а не большинства). С другой — Россия большая, и люди в ней разные; здесь есть место для реализации разных парадигм обновления.

 

4–5. Процесс пошел, остановить его вряд ли кому удастся. А формы родятся сами. Гражданское общество находится в активном становлении. Оно пульсирует, дышит. Есть фаза вдоха, есть фаза выдоха. Активность разгорается, угасает, снова возгорается.

Сегодня у нас, как и во всем мире, ситуация тотального плюрализма. Люди готовы к объединению, солидарности, но не на уровне согласия с какими-то абстрактно выраженными идеями. Это черта общества постмодерна. Современный человек не воспринимает себя завершенным, не хочет загонять себя в рамки, подчинять схеме, модели. Он совмещает в себе многое, его и к одному жизненному стилю не всегда легко свести: он один на службе и другой за ее пределами. У него нет костяка, “позвоночника”, который навсегда задан и определяет параметры его жизненной самореализации. Для него было бы самоограничением сказать: “Я в это верю, и здесь я остановлюсь, не пытайтесь меня убедить в чем-то другом”.

У современного человека воля к самореализации и свободе — это начало начал. Но вот недавно у многих возникла и тяга к поиску смысловых и ценностных определений. Люди начали искать того, кто на них похож. И оказалось, что поиск не безнадежен, есть такая среда — у кого-то в жизни, у кого-то в Интернете.

Эта среда очень критична к авторитарности, к вождизму. Вожди ей смешны. Поэтому действительно нужно говорить не столько о лидерах, сколько о тех, кто публично выражает новое чувство жизни. Таких немало.

Проблема оппозиционного политического движения в том, что его формы до текущего момента были в основном традиционными. Но какие-то формы устаревают как идея. Митинг, например. На митинге люди выходят на трибуну, что-то говорят и предлагают к ним присоединиться — а новые люди не хотят присоединяться, по крайней мере, в директивном режиме: “Ура!”, “Долой!” и “Да здравствует!”. Люди очень разные. Они не хотят терять свою индивидуальность. А на митинге нас обязывают и обременяют формулами единства. Это плохо принимается. Есть, конечно, те, кто стоят у сцены с горящими глазами и слушают ораторов, но большинство в живом бурлении начинает просто общаться друг с другом, и это нормально. Свое несогласие с какими-то базисными вещами они уже выразили фактом своего присутствия, и ораторы ничего сверх этого дать не могут. Митинг — это архаика, так же как политические партии со сложившимся кругом программных целей.

Шествие — уже лучше: все мы идем вместе, а куда идем — неизвестно. Выясним по ходу. Поэтому шествие нравится людям больше, там можно побыть и с теми, кто нам близок, и с теми, кто не нравится: вот я какой, мол, анархист, стою с националистами (и меня не бьют). Шествие — это образ диалогического процесса, и пока не начался митинг, все совершенно замечательно, а дальше становится неинтересно.

В “Оккупайабае” был символический смысл, это было заявление. В современном мире бывает достаточно зафиксировать протест, но необязательно длить его вечно. Это не единственный путь и не единственный повод себя реализовать — сидя на Чистых прудах. Современность шире в своих возможностях. Если уж человек не может реализовать свою идею в России, он может, в конце концов, уехать и любить родину извне. Но это тоже факультатив. По крайней мере, пока не исчерпаны возможности свободного творчества жизни в России.

Создан Координационный совет. От него будет толк, если он станет формой диалогического общения в этой активной, неравнодушной среде.

Или волонтеры Крымска. Разве они едины во взглядах — политических, экономических или культурных? Нет, это было ситуативное единство, и его достаточно для современного человека.

Люди не объединяются навсегда, это просто живое общественное движение. И эти люди никуда не делись, они продолжают реализовывать себя, им необязательно для этого каждый раз выходить на площадь. Часто достаточно для начала социальных сетей Интернета.

 

6. Новое движение — это движение с пластичным, неавторитарным лидерством ситуативного характера. Лидер будущего — мембрана общественных настроений. Но от него ждут и моральной высоты.

Я уверен, что вдохновляет идеализм, но не фанатизм. Прагматизм, но не цинизм. Чувство чести, инстинкт справедливости, принцип долга.

 

7. Да, я с некоторых пор считаю нужным фиксировать мою общественную позицию. Мне тоже кажется, что в современной российской жизни мало удачно реализованных идеальных начал.

Меня радует и возможность воочию увидеть “умную толпу” (по Рейнгольду). И к ней на час-другой присоединиться.

 

8. Литератору в принципе необязательно выходить на площадь, выступать с трибуны митинга. Он сегодня необязательно идеолог. Но он по-прежнему создает новый язык, на котором может говорить новая жизнь. В новой ситуации это означает, что в актуальной литературе может и должен складываться обаятельный, вдохновляющий стиль новой жизни; образы, модели, парадигмы, интерфейсы.

Не сказал бы, что такого рода востребованной литературы у нас много. Но она есть. Вот, например, Вера Полозкова. В ее поэзии есть идеалистическое отношение к миру, есть внутренняя свобода и пафос демократической солидарности. И не только в текстах, но и во всем стиле жизни В. П.: она изобрела свой способ общения с миром, с аудиторией — публичный, открытый, свободный, компанейский.

 

9. Мы уже живем в таком мире, где ничего окончательно построить нельзя. Можно только жить вот так, в процессе, постоянно находясь в состоянии диалогического отношения к миру, к людям и пытаясь как-то договариваться. Когда в XIX веке Ренан сказал что нация — это ежедневный плебисцит, то тогда он, конечно, сильно загнул насчет ежедневности. А теперь да, гражданское общество — это ежедневный плебисцит. С непредсказуемыми последствиями. Неуютно? Терпите. Точнее, участвуйте! Чем тотальней диалог, тем он эффективней.

Мир становится более ценностным и востребует идеализм, но это не означает, что он стал менее конфликтным. Наоборот, он стал из-за этого более конфликтным. Разве можно было представить себе такие, как сейчас, бои за нравственность в 2000–2008 годах? Да, диалог может проходить в форме конфликта, иногда это даже единственная форма. В этом есть что-то архаическое, что-то от идеологического фанатизма XX века. Мы заражены духом вражды, неприятия иного. Во всем мире существует такая конфликтная среда. Другое дело, что западные страны выработали модель толерантного общества. Она исходит из представления о том, что плюрализм — необходимое качество общественной жизни. Это нужно принять как данность: как минимум, терпеть других. В идеале — вступать в диалог, находить общий язык. Толерантность в плюралистическом обществе — единственный способ сохранить его целостность.

Плюрализм не исключает наличия базиса ценностей, который складывается у каждого отдельного человека, и это вполне естественно может совмещаться с тем стилем жизни, о котором я сказал. Просто эти личные основания, которые закладывает, например, вера, ориентированы на диалогическую самореализацию. По крайней мере, эффективны они могут быть только при таких условиях. Должен сложиться и складывается перманентный диалог социально активных, идеалистически настроенных людей, которые выработают (необязательно на один день, но, скажем, на год) повестку дня, базисные идеи, ценности и решения. Но надо твердо понимать, что это не навсегда — через полгода ситуация может поразительным образом перемениться: наши сегодняшние союзники могут оказаться противниками, но это не значит, что их надо уничтожать, к тому же послезавтра они снова могут оказаться союзниками…

Самостоятельное место в мире для России связано с теми людьми, которые заняты поиском себя, а заодно и своего места в обществе и нового определения, достойного имени для своей страны. Пока же наше имя никто и звать нас никак, по делам и по грехам нашим.

Версия для печати