Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Нева 2013, 2

Дуэль в табакерке. Каприйский сон

Рассказ

Андрей Аствацатуров

 

 

Андрей Алексеевич Аствацатуров родился в 1969 году в Ленинграде. Российский филолог и писатель. Доцент кафедры истории зарубежных литератур и руководитель программы “Литература” на факультете свободных искусств и наук. Лауреат ежегодной петербургской премии “Топ-50” (2010), лауреат премии “За преподавательское мастерство” (2008). Автор около 100 научных статей, посвященных проблемам английской и американской литературы XIX–XX веков. Автор многочисленных предисловий, комментариев к изданиям англоязычной классики на русском языке (О. Уайльд, В. Вулф, Г. Миллер, Дж. Сэлинджер, К. Воннегут, Дж. Чивер, Дж. Апдайк).

 

 

ДУЭЛЬ В ТАБАКЕРКЕ

Каприйский сон

 

Рассказ

 

 

Her name was Magil,

and she called herself Lil

But everyone knew her as Nancy...

 

Капри: город

Весна на Капри безоблачна (ошметки редких облаков не в счет) и степенна. После бессонной гостиничной ночи, проведенной в Неаполе, и утренней болтанки парома одолевающая усталость странно проясняет голову. Страхи, страсти, навязчивые мысли исчезают, открывая мир твоему глазу, большому и сосредоточенному, как у циклопа. В зрачке плещется желтизна. Это лимонные деревья с огромными, кажущимися увечными плодами тихо проплывают мимо, покуда я от Марина Гранде в неспешном вагончике фуникулера поднимаюсь в город.

Центральная площадь Капри, заставленная ресторанами, едва ли дает возможность оглядеться. Яростно слепит солнце. Повсюду — суетливые туристы, пестро одетые, толкающие друг друга, шелестящие картами. Со всех сторон слышна ино-
странная речь: немецкая, английская, русская.

— Вовочка, я кому сказала, ничего со столов не трогай! — мешковатая русская мамаша непонятного возраста дергает к себе белесого младенца мужского пола, потянувшегося было к столику с сувенирами.

Среди всей этой толчеи неподвижными кажутся только фигуры официантов. Высокие, важные, они стоят, как греческие статуи, у своих ресторанов, горделиво оглядывая людскую сутолоку. Мы, мол, тут синьоры, а не какая-то фигня на побегушках.

Мимо солнечной площади по направлению к лысой горе, охваченной кольцом трассы, не торопясь движутся автомобили. Они здесь какие-то странные, ненастоящие, будто с отрубленными задами. Металлические ящерицы, потерявшие хвосты. Ящериц на острове тоже хватает. Выползают откуда-то на камни, на парапеты и замирают, готовясь при малейшей тревоге шмыгнуть обратно, с глаз долой.

Вместе с толпой я прохожу крошечную площадь и углубляюсь в город. Иду по старой, наверное, средневековой улице мимо возбуждающих манекенов, выставленных в подсвеченных витринах. Читаю надписи: BULGARY, ROBERTO CAVALLI, DOLCE GABBANO, VERSACE, SWAROVSKI. Где-то рядом, если, конечно, верить рекламному путеводителю, есть стела с изображением Ленина. Правда, он на ней похож не на вождя мирового пролетариата, а на какого-то хитрожопого мафиози. Но все равно, раз уж я тут, надо ее обязательно посмотреть.

Город словно куда-то торопится, нахлобучивая друг на друга постройки безо всякого порядка. Средневековое здание стоит, втиснутое между романским стилем и мавританским, придавленное сверху античной руиной, над которой угрюмыми блоками топорщится конструктивизм. Улицы все время змеятся, норовят забраться вверх, сузиться, превратиться в каменные тропинки или даже лазы, постоянно смыкающиеся над головами туристов арками. В закоулках этих лабиринтов сыро и прохладно, несмотря на май. Американцы избегают сюда ходить. Они привыкли к правильной геометрии своих городов, к строгой параллельности и перпендикулярности улиц, где пространство открыто, обозримо взгляду полицейского на все четыре стороны. Или, может, они опасаются подхватить какую-нибудь средневековую кладбищенскую лихорадку вроде той, что отправила в лучший мир невинную душу Дэзи Миллер. Заглядываю в патио маленьких гостиниц. Всюду — одно и то же: стройные ряды ведущих к входу здания античных колонн, на которых вместо крыши лежат длинные деревянные жерди, увитые плющом.

 

 

Сады Августа

Сады Августа, зрительный зал роскошного театра, мягко, но сильно сдавливают мое сердце. Отсюда весь остров напоминает гигантскую табакерку на колеблющейся нефритовой подставке моря, простроченного пенными линиями и белыми чайками, висящими над волнами. Внизу замерли как будто отодвинутые от острова рукой исполина серые арки-утесы, выточенные стихиями и выскобленные взглядами туристов. Via Crupp, улица Круппа, как силуэт женщины, сложившей тело в кресле в виде зета, спускается зигзагом к побережью. Над ней — лысая отвесная гора, схваченная защитной металлической сеткой — итальянцы, похоже, научились усмирять стихии. Впрочем, не совсем, судя по предостерегающим надписям о возможном камнепаде и о том, что цветы здесь рвать категорически нельзя. Эти последние, на английском языке, видимо, адресованы простодушным восторженным американцам. Восторги, приступы ревности, любовь до гроба, убийства, драки на Капри неуместны. Здесь надо лечить вымотанные офисами нервы и приезжать уже на пенсии, когда все звездно-полосатые мечты достигнуты и каторга жизни позади. Но умирать тут нельзя. Умирать надо в Венеции и желательно так, чтобы мир был благоговейно потрясен.

Испанская речь… Исхудавший смуглый дед в красных шортах и рубашке тропической расцветки (чилиец, аргентинец?), заведясь, что-то ритмично втолковывает свой жене, ветхой, как сам он, и едва держащейся на ногах. Наверняка декламирует Неруду. Ведь чилийский Орфей приезжал сюда, стоял на этом месте, ошеломленный, пожирая глазами нефритовое море, которое ему хотелось выпить все, без остатка. Слушал прибой, осыпающий поцелуями берег. И мнилось ему, наверное, что сам
он — этот прибой, а Матильда, его возлюбленная, — неподвижный каприйский берег. Неруда совершал долгие прогулки по Капри, снисходительно оглядывал здешние кактусы. Те, что он когда-то видел на отрогах Анд, стояли грозными военными колоннами, высоченными, оснащенными шипами. А эти каприйские казались ему игрушечными, напоминавшими зеленые ракетки от пинг-понга, утыканные колючками. Неруда приехал на остров с Матильдой, в которую был влюблен до беспамятства. Эрвин Черрио, историк, натуралист, местный джентльмен, поселивший Неруду на своей вилле, деликатно удалился, угадав его страсть к Матильде, и не появлялся у себя несколько недель.

Может, и мне тут повезет? Хотя навряд ли. Этот тип, калифорнийский историк, не покинет поле битвы добровольно. Да и к тому же деликатность — не его конек.

 

 

Филологический заплыв

Господи! Еще два дня назад моя голова была занята совсем другими мыслями. Я жил себе скромно, в тихой гостинице, поздно вставал, гулял по Неаполю, вечером возвращался в гостиницу на ужин, а потом подолгу курил на балконе, уткнувшись в книгу “Стихи капитана”. И вдруг вчера вечером — телефонный звонок. В трубке я услышал спокойный мужской голос:

— Здорово, старик! Это Костя. Костя Бойцов.

— Костя? Это — ты?

— Нет, б..., — упрекнули меня. — Это кто-то другой. Дело к вечеру, старик, так что давай начинай уже врубаться.

— Как ты меня нашел? — и тут я почему-то осознал, что мои безмятежные в дни в Неаполе закончились.

 

С Костей Бойцовым мы познакомились много лет назад, еще студентами филологического факультета. Я учился на английском отделении, а он — на итальянском. Костя был выше меня на целую голову, широкоплеч и блондинисто красив. Но не зазнавался, а, напротив, оказывал мне всяческое покровительство и даже пытался знакомить с девушками. Впрочем, из нас двоих девушки всегда выбирали его. Учеба и девушки давались ему одинаково легко. Он лихо в две недели писал курсовые, быстро одолевал толстенные учебники и одновременно успевал ухаживать за всеми красавицами нашего факультета. На экзаменах Костя неизменно восхищал всех преподавателей, даже самых высокомерных, глядящих на студента как на дождевого червя. В кругах, близких к деканату, ходили слухи, что его, скорее всего, оставят в аспирантуре при кафедре — честь, которой в те годы удостаивались лишь немногие. Один раз я даже стал свидетелем, как сам декан поздоровался с Костей за руку. В общем, все складывалось в его жизни как нельзя удачно.

И вдруг в деканат приходит бумага из милиции: Костя задержан при незаконном пересечении государственной границы. Никто ничего не мог понять. Как? Наш Костя? Отличник и активный общественник? Думали — ошибка, какое-то недоразумение. Кто-то из деканата набрался храбрости и позвонил в КГБ. Там сдержанно подтвердили: да, гражданин СССР Константин Аркадьевич Бойцов, 1969 года рождения, задержан 12 мая 1990 года патрульной службой в районе нейтральных вод Финского залива. Ведется следствие.

Выяснилось, что Костя приехал в Выборг, взял напрокат лодку, уселся в нее и принялся грести в сторону Финляндии. Отойдя на несколько километров от советского берега, он натянул водолазный костюм, спрыгнул в воду и поплыл. И тут его заметили с патрульного катера. Месяц Костя провел под следствием. На допросах все время бубнил одно и то же: дескать, с детства любил море и приключения, захотел поплавать, не знал, что граница так близко, больше не буду. Вскоре дело закрыли за недостатком улик и Костю выпустили. Но ни о какой академической карьере речи уже идти не могло: работники деканата, преподаватели, вчерашние Костины друзья теперь шарахались от него как от чумного. Я тоже после этой истории старался держаться от него подальше.

Однажды мы случайно столкнулись у Дома книги на Невском. Зашли в кафе. Костя взял пива и принялся рассказывать.

— Понимаешь, старик, — говорил он. — мне бабки были нужны. А где их взять?
Я — туда, сюда, ни хрена не выходит. Везде платят копейки. Ну, ты сам знаешь. И тут мне один мужик сказал, что в Финляндии водка бабок стоит дофига.

— Ну?

— Что ну? А у нас — пять рублей. Врубаешься теперь?

— При чем тут водка-то?

— При том. Я взял десять бутылок и камеру от автомобиля. Привязал бутылки к камере, положил это все в лодку и погреб на ней через залив прямо к финнам. Лодку потом бросил и поплыл сам. Плыву — камеру перед собой толкаю. И тут слышу — катер тарахтит. Засекли все-таки. Главное, прикинь, берег был уже близко. Ну, что делать… Камеру я шилом проткнул, и все, привет. Водка утонула. Главное — шито-крыто. Тут они меня выловили под белы рученьки. Поставили на палубе. Стою, как дурак, — только вода стекает. Я, говорю, ребята, заблудился. А они ржут. Знаем, говорят, как ты тут заблудился. Ты это, говорят, прокурору будешь объяснять. Ну, а мне, знаешь, терять нечего, стою, ржу вместе с ними. Еще холодно так. Тут, значит, капитан выходит. Морда злая, заспанная. И давай на них орать: “Что, — кричит тут за блядство развели?! Откуда вода на палубе?! — орет не затыкаясь: — Повторял и повторяю! Кто будет хуево пидарасить палубу, того, лично отымею во все места, которые найду! Теперь ты, — говорит, — и ко мне поворачивается, — из-за таких, как ты, мы ночей не спим, границы родины, блядь, охраняем!” Я сплюнул ему под ноги и говорю: “Дурак ты, батя! Из-за таких, как я, тебя, старого мудака, на флоте держат! Понял?!” Тут он совсем взбесился. Заорал что-то, задрочил ногами. “Увести, — кричит, — и наручники надеть!” Прикинь? Я еще два часа потом в наручниках сидел.

Костя допил пиво и поспешил по каким-то срочным делам, предварительно взяв с меня обещание никому о том, что он мне рассказал, не болтать. И я сдержал обещание. Почти. Единственным человеком, кому я под большим секретом рассказал эту историю, была моя бывшая жена Джулия.

Вскоре я потерял Костю из виду на несколько лет. От общих знакомых я узнал, что какое-то время он жил в Таиланде, где чуть не попал в тюрьму из-за наркотиков, но вовремя удрал. Потом, я слышал, что он уехал в Калифорнию, там три года учился, женился на итальянке и поселился в Неаполе. Мы несколько раз встречались, когда он приезжал в Россию, и один раз даже в Нью-Йорке, где Костя подрался в ресторане с черным официантом. Ему показалось, что его обсчитали (но эту историю я расскажу вам в другой раз).

 

С тех самых пор, с той драки в ресторане на Парк-авеню мы ни разу не виделись. И вдруг — этот звонок.

— Ты как меня нашел?

— Это секрет, — насмешливо сказал Костя. — Лучше скажи, чего ты меня сразу не набрал, как приехал? Как вообще дела?

— Может, это… пересечемся…

— Не выйдет, старик. Я не в Неаполе. Мы с Робертой двинули на Капри. Она отпуск взяла.

— Тогда ладно… — вяло отозвался я.

— О, слушай, есть идея! Давай приезжай к нам, а?

— Нет… я…

— Давай не ленись, приезжай. Всего на один день. Погуляем, накатим по стаканчику. Сходим дворец Тиберия посмотрим. Ты же любишь всю эту фигню. Да, кстати…

— Да?

— Тут вроде твоя бывшая тусуется.

Я вздрогнул и почувствовал, что покрываюсь потом.

— Кто?

— Ну, эта, как ее, Джулия, да? И с ней этот ее новый. Забыл, как его… Который нам с Робертой историю Рима в Калифорнии читал. Мы его вчера встретили в неапольском порту.

— Где встретили?

— В неапольском порту, — повторил Костя и запел в трубку: — В непольском порту, с пробоиной в борту, Жаннетта…

— В кейптаунском, — поправил я.

— Чего?

— Ничего. Я завтра же приеду.

— Ого! — удивился Костя. — Давай, будем ждать. Мы с Робертой живем в “Пунта- Трагара”. Это гостиница такая. Запиши себе. Как приедешь с утра — сразу к нам. Короче — ждем, понял? И грудь побрей.

Послышались короткие гудки. Я горько усмехнулся. Потом подумал, что вот Костя всю жизнь меня удивлял, а я его — никогда. Надо хотя бы раз.

 

 

Хочу на кладбище!

“Хотя бы раз, — говорю я сам себе, выходя из садов Августа, из собственного
сна. —А я и не знал, что он, оказывается, Косте лекции читал. Историк…” Подхожу к гостинице “Трагара”. Она сама как чей-то тревожный розовый сон. Игровая геометрия. Взбесившиеся скособоченные объемы, вздымающиеся в воздух в каком-то безумном искривленном порядке. Говорят, здесь останавливались Черчилль и Эйзенхауэр. Они сюда приезжали Италию усмирять. Усмирили. Погрузили в долгий, летний сон.

 

В детстве я легко и радостно выныривал из своих снов. Особенно когда просыпался летом на даче у бабушки. Помню, родители уехали в Ниду купаться и загорать, а меня, четырехлетнего, на месяц препоручили бабушке. Та, надо отдать ей долж-
ное, со всей решимостью академической дамы взялась за мое воспитание. Мне в неполных четыре года хотелось бегать по пляжу, строить куличи из песка, брызгаться, кидаться тиной в девчонок. Но у бабушки в отношении моего досуга были другие планы. Она решила привить мне вкус (как-никак я был внуком академика) к интеллигентным неспешным прогулкам в сторону комаровского кладбища. На этом кладбище покоились писатели, артисты и академики. Там стояли веселые памятники, очень похожие на большие пирожные-бисквиты. А больше в Комарове гулять было негде.

Утром я просыпался, отрывал щеки от пухлой, ласковой подушки и, спрыгнув с постели, бежал в комнату к бабушке.

— Бабушка, — кричал я. — Пора вставать! Хочу на кладбище!

Теперь, когда прошло столько лет, я просыпаюсь неохотно. Подолгу лежу, не в силах одолеть дремоту и оторвать замусоренную антидепрессантами голову от потной подушки. Мне хочется лежать и гонять по кругу одни и те же мысли (“Что, если бы я ей тогда сказал…”) и вязнуть, как сейчас, в мстительных мечтах о том, как я расправлюсь с этим историком, когда его случайно встречу. Когда я захожу в “Трагару”, эти приятные сны о мести снова охватывают меня. Ерунда… Остров слишком большой, и мы наверняка разминемся.

 

 

Немного об истории

Тот, кто отнял у меня жизнь, оказался патентованным специалистом по части кладбищ. Что совсем не вязалось с его жизнерадостной физиономией.

— Такой милашка! — говорила Джулия. — У него шикарная улыбка и задница, о которую можно потереться.

Обладатель этой шикарной улыбки и не менее шикарной задницы преподавал античную историю и написал несколько книг о римских памятниках. За дело взялся со всей серьезностью. Прежде всего, выбил себе грант на зарубежные поездки и издательские расходы. Потом отправился в Европу. Воеводным дозором обошел все ветхие города, эти старые кладбища великих свершений. Подолгу вглядывался в глупые хари гипсовых и бронзовых истуканов, имбецилов и подлецов, запечатленных вдохновенными холуями. Наконец, разродился книгой. Потом второй, третьей. Никакого результата. Но в четвертой он принялся щедро унавоживать текст яркими афоризмами, надеясь, что их начнут цитировать. И не ошибся. Книга получила признание, хотя была самой дрянной из всех, которые он написал. Бледнолицые
скульптуры раскрашивались в ней в грубые, аляповатые цвета. Факты и мысли напрочь исчезли, уступив место непроверенным сплетням, слухам и анекдотам. Прошлое стало еще мертвее, чем было. И тем любопытнее. Оно осталось прошлым. Зато сам автор выглядел сверхсовременным. Книга эта называлась “Река времени”. Вот так — просто, глупо и пошло. Река времени… Какая еще река? Поток дерьма, рядом с которым зажимаешь нос.

Скорее всего, я несправедлив, а потому так злобствую. И всякий раз я злобствую именно по утрам, когда проснусь. Наверное, поэтому я просыпаюсь неохотно и зову предутренний жаркий сон, который так часто ко мне возвращается. Это даже не сон, а тропический мираж, обернутый в адриатический ландшафт.

 

 

Рассказ-сон

Я шагаю по плиткам узенькой дорожки, огибающей выстроившиеся в длинную колонну пальмы, разбухшие от горячего воздуха. Белый кондиционированный отель с услужливыми физиономиями персонала остался где-то позади. Вдали — залитая солнцем песчаная полоса побережья. За ней море неторопливо шевелит волнами, навьюченными ядовитыми медузами. Я чувствую незримое присутствие этих тварей. И они как будто бы догадываются о моем приближении и уже наверняка вы-
простали из под желейных шляпок дрожащие крапивчатые щупальца. Ей-богу, напрасно. Купаться я не собираюсь. Внезапно за металлической оградой открывается большая эстрада, совсем как из моего советского детства. Длинные ряды скамеек выставлены на жаре перед широченной сценой. На сцене — темнокожий парень с телосложением Аполлона, голый по пояс, играет на электрогитаре. Он поет, притоптывая и упруго раскачиваясь в такт музыке. Лицо его светится счастьем. Каким-то овечьим и навсегда застывшим. Он открывает рот, умело перебирает гитарные струны, но музыки и голоса не слышно. Повсюду напряженная тишина. Скамейки пусты. Зрителей нет. Чудовищная густая жара погнала их на пляжи, в бассейны, под кондиционированный воздух тесных гостиничных номеров. Мне становится жутко.

Я поворачиваюсь и иду обратно по той же плиточной дорожке. На этот раз она обсажена по обе стороны лопоухими тропическими растениями. Дорожка делает поворот, и я оказываюсь перед огромной клеткой с крупными белыми попугаями. Одни сидят на жердочках, строго, гордо, изредка вертя головами. Другие возятся внизу, расковыривая деревянную кормушку толстыми клювами. При моем приближении попугаи начинают метаться по клетке, взбивая пух и истошно крича.

Я лезу в карман за сигаретами, достаю тощую пачку, и тут чья-то рука, как твердое копыто, ложится мне на плечо. Оборачиваюсь и вижу перед собой улыбающееся лицо аниматора.

— Извините, здесь не курят, — ласково говорит он на каком-то языке (я не знаю на каком) и вздергивает козлиный подбородок.

— Go fuck yourself! — резко отвечаю я.

— Pardon? — удивляется этот сатир.

— Go fuck yourself!! — кричу я ему в лицо.

Он отшатывается в немом изумлении и наклоняет голову, видимо, приготовившись меня боднуть.

Но в этот самый момент я просыпаюсь.

 

У меня (вы, наверное, заметили) всегда так. Не только рассказы, но даже сны заканчиваются именно тогда, когда у других они только начинаются. Пересказывать сны, признаюсь вам честно, это вообще дурной тон.

Кто ты вообще такой?

Кому ты и твои беспокойные сны интересны?

Разве что психоаналитику, который получает деньги за то, что их выслушивает. Этого, кстати, никак не могли понять истомленные романтики, расписывавшие свои сны во всех метафизических подробностях. В снах им мерещились горизонты иных миров, башни в дымных ризах, женские физиономии в голубых цветах, восторженные Прометеи, освобождавшие время. Словом, всякая литературная ху…, простите, кухня, говорить о которой в наше деятельное время не только не должно, но и неприлично.

Куда занимательнее, согласитесь, явь или роман, где все как в жизни. Он любит ее. Она любит другого, а может, по-прежнему его — неизвестно, женская душа, она ведь как супрематический квадрат. Он (тот, который первый) страдает, терзается загадками и пытается снова ее добиться. Драматическая кульминация непременно с поединком… и финал, в котором все на всякий случай умирают — это чтобы эф-
фектней. Да! Я совсем забыл. Еще нашей яви необходимы экзотические декорации. Живописные — север Франции или какая-нибудь Тоскана. И обязательно украшенные старинными развалинами, как в романах восемнадцатого века.

Но я ничего сочинять не буду. Поскольку, как вы наверняка заметили, страдаю недостатком воображения. Я расскажу все так, как оно на самом деле было, расскажу достоверно и реалистично. И не моя вина, если этот рассказ напомнит вам что-то до боли знакомое и читаное.

 

Весна в большом городе

Началась эта история в Петербурге, в тот самый 2000 год, когда старое тысячелетие уже закончилось и старый президент, уже еле ворочавший языком и мозгами, сообщил, что он устал. “Я устал, я ухожу”, — так он прямо и сказал российским гражданам из телевизора.

Я тоже в тот год очень устал и заболел. И тоже с удовольствием бы куда-нибудь ушел. Но идти мне было решительно некуда. Меня обязали писать какие-то статьи и ежедневно таскаться на работу.

Стоял апрель, противный, сопливый, застилавший глаза мутной пеленой. Приходилось то и дело снимать очки, громоздкую железную оправу, криво сидевшую на угреватом носу, и неловко протирать давно не стиранным шарфом толстые стекла. Это плохо помогало, и рези в глазах, к которым я за несколько месяцев уже привык, переходили в тупую головную боль. Если уйти не получается, думал я, то, может, всерьез заняться здоровьем, купить витамины, что ли?

Кое-как справившись с очками и близоруко щурясь, я поднимался по лестнице гуманитарного института на шестой этаж. Идти читать лекцию (кажется, о Шервуде Андерсоне) мне не хотелось. Серое здание института — я еще на улице поразился — выглядело в тот день как-то по-особенному лживо и пакостно. Европейский модерн с отчетливо проступающей сквозь него азиатской харей. Видел бы Шервуд Андерсон эту харю, так уж наверняка расцеловал бы каждый уродский домик в своем
Уайнсбурге.

Студенты — как всегда. Уже сидели на своих местах. Десять человек из тридцати. Отлично. Отличники. На лицах — выражение типа “чего изволите” — лакейский и типично русский способ скрыть скуку и полное безразличие. Американцы — мне доводилось читать лекции в США — так те честней. Сначала расплываются в улыбке, широкой, округлой — достигается долгой тренировкой заглатывать многоэтажные сэндвичи, — а потом сразу переводят физиономию в режим “fuck off”. Зато не лебезят на экзаменах и не кидаются услужливо подбирать упавшие у тебя со стола бумажки. Я поморщился и виновато произнес:

— Начнем минут через пять. Я сейчас приду.

Скинув на стол грязную китайскую куртку, рваную по бокам, и размотав фиолетовый шарф, я тяжело опустился на стул, потом с усилием поднялся и, хлопнув дверью, направился в буфет. “Сок. Мне сейчас нужен сок. А еще лучше чай”.

Чай мне в самом деле был необходим. Страшно саднило горло, словно кто-то непрерывно водил по нему наждачной бумагой.

— Острый фарингит, видимо, следствие патологии щитовидной железы, — резюмировал врач неделю назад. — Вам теперь нелегко будет читать лекции.

Да уж. Нелегко, не то слово. Чертова щитовидка забирала все оставшиеся силы. Откуда-то взялась старческая усталость. К середине дня я обычно уже едва держался на ногах и часто заходил по дороге с работы на работу в кафе, чтобы пересидеть преследовавшие головокружения. На лекциях я то и дело останавливался, пытался перевести дух — каждая фраза теперь давалась с усилием. Горло сжимал стальной обруч.

Я купил стакан сока и осторожно, взяв за края, чтобы не расплескать, понес его в аудиторию. “Надо опоздать минут на десять, а потом отпустить их минут на пятнадцать раньше. Только рады будут. В середине — перерыв минут семь. То есть моя лекция продлится не больше часа”. Эта освежающая мысль ненадолго прогнала ощущение усталости, и, еще едва войдя в аудиторию, я уже начал говорить, мельком поглядывая то в мутное окно, то на студентов. Те, как и ожидалось, послушно заскрипели ручками. Какая-то девушка за дальним столом, спрятавшись за спину соседки, достала книгу и, раскрыв ее на коленях, углубилась в чтение. Прежде мне сделалось бы противно. Я бы прервался и срывающимся от волнения голосом — невротик — попросил бы (я попросил бы вас…) сидеть, слушать и не читать постороннюю литературу. Но в тот раз мне было все равно. Горло. Главное — беречь горло, постараться говорить тише и без усилий. Пока вроде не так тяжело. Стальной обруч будто ослаб.

В середине лекции дверь отворилась, и в аудиторию вошла стройная скуластая брюнетка, неся перед собой два переполненных целлофановых пакета. “Типичное хамство, — с раздражением подумал я, — приходить на лекцию за полчаса до конца”. Впрочем, ее красивые скулы, правильные, словно выточенные резцом скульптора, и мини-юбка, открывавшая стройные ноги, несколько примирили меня со столь бесцеремонным вторжением. Девушка, шелестя своими пакетами, села на свободное место и с нарочитой старательностью принялась за мной записывать, изредка поднимая голову и поднося к губам ручку. Ну и черт с ней, пусть сидит. Не выгонять же. Я продолжал говорить, то и дело поглядывая в сторону девушки теперь уже почему-то без раздражения и с некоторым любопытством.

Ну, вот и конец лекции. Слава богу. Я остановился, тяжело перевел дух и схватил свой пуховик. Через три часа меня будут ждать уже в другом месте другие студенты, но такие же, как и эти. Дорога занимает всего полчаса. Значит, надо как-то убить время. Прийти пораньше в этот вечерний институт, забиться с книжкой в какой-нибудь угол и, главное, не разговаривать, беречь горло. Еще страшно хотелось курить. Нельзя, нехорошо для горла. Ладно, всего одну. Я спустился в недавно отремонтированный вестибюль, вышел на улицу и втянул в легкие ледяной апрельский воздух. Здесь у входа в перерывах между парами обычно курили студенты. Я достал сигареты, щелкнул одноразовой зажигалкой и осторожно затянулся. Постоять, спокойно покурить или двинуть к метро? Скользнул взглядом по фасаду особняка, стоявшего напротив через дорогу, а потом принялся сосредоточенно разглядывать сигарету, которая тлела между моими пальцами.

И тут я вдруг услышал собственное имя, громко произнесенное за спиной, потом отчество и, вздрогнув, обернулся.

Передо мной стояла девушка. Та самая, что опоздала. Брюнетка. Только теперь на ней был красный плащ. Вблизи ее скулы выглядели еще красивее. Правая рука у нее была свободна, а левая занята все теми же целлофановыми пакетами.

— Да, вы что-то хотели спросить? — вяло улыбнулся я.

— Хотела… — с некоторым вызовом сообщила она и скосила глаза. — Хотела спросить, почему вы отменили подряд целых три лекции? Я, между прочим, вольнослушательница и специально ради них сюда тащилась.

Почему-то я сразу утратил свою уверенность и принялся оправдываться:

— Болел. Горло у меня болело. Оно и сейчас болит.

— Что-то не заметно, — хмыкнула девушка, смешно дернув уголком рта.

Слова эти были сказаны с таким удивительным дружелюбием, что я почувствовал уверенность и иронически поинтересовался:

— Неужели? А знаете, мне и моим врачам почему-то заметно.

Мы помолчали

— Кстати, меня зовут Джулия, — сообщила девушка.

(Этого мне еще не хватало!)

— И что?

— А то, что нечего курить, раз горло болит!

Она выхватила у меня изо рта сигарету, бросила ее на асфальт и придавила носком туфли.

— Знаете что! — вспыхнул я, но почему-то осекся: — Это… давайте-ка сюда ваши пакеты.

Отчего-то мне сразу расхотелось возмущаться ею и жалеть себя. Стальная боль в горле исчезла. Я понял, что теперь можно разговаривать, учить студентов (Господи, какие у них у всех умные красивые лица!), ходить на митинги, посылать в задницу все правила и порядки. Влажный апрель, растревоживший сонные корни, беспощадно возвращал мне мою жизнь. Утреннее небо, затянутое облаками, вдруг вспыхнуло, как синий кристалл, и тотчас же погасло. Васильевский остров, показалось мне, яростно встал на дыбы, встряхнул своими древними геологическими пластами и обнажил гигантские белые валуны, округлые, плотные, дотоле придавленные прямоугольными домами. Я раскрылся, как живая рана, вбирая в свое безмолвие детские крики, сирену “скорой помощи”, скрип трамвайных тормозов, душный аромат кофеен, гул подземки, теплый запах пробежавшей собаки и еще многое, что я так и не успел тогда понять. Я посмотрел в ее глаза, и мне почудилось, будто Нева, ежедневно катящая тяжелые волны в Финский залив, пробралась в старые квартиры, в магазины, в рестораны, в метро, сорвала крыши со старых петровских построек, хлынула в автобусы, трамваи, автомобили, в железнодорожные кассы, в куртки и штаны прохожих.

Я и не заметил, что мы уже давно идем под руку, крича, смеясь и перебивая друг друга. Наконец она остановилась возле какого-то белого здания с большими облупленными колоннами.

— Ну, вот мы и дома, — сказала она.

— Может…

— Слушай! Мы сейчас пойдем ко мне, понял? Только обещай, слышишь, что выкинешь наконец этот дурацкий шарф.

Вечерние занятия в тот день как-то сами собой отменились. Мы были слишком заняты друг другом, чтобы отвлекаться на такие пустяки.

Спустя год Джулия вышла за меня замуж.

А еще спустя год она встретила этого историка, развелась со мной и уехала с ним в Калифорнию.

 

 

Вилла Тиберия

Быстрый завтрак в ресторане, среди столиков, обсиженных людьми, и вот мы уже идем по каменной улочке, аккуратной и типично каприйской, куда-то наверх, гуськом, смотреть виллу императора Тиберия. Я плетусь позади всех. Перед глазами вижу две спины: треугольную широкую — эта Костина — и изящную, словно из женского журнала, спину Роберты. Костя, изредка оборачиваясь к нам, рассказывает одну за другой истории из своей жизни.

— Помнишь, Андрюха. этот писатель, как его… приходил на факультет выступать. Такой очкастый, помятый алкаш. А мы с Валеркой… помнишь Валерку с португальского? Пьяные на его встречу приперлись. Писатель что-то говорит, то, мол, се, мол, главное, понимаете ли, слово, за словом надо следить, слово не воробей: вылетит — не поймаешь. А я встаю и говорю: “А ты, писатель, сам воробья поймаешь?” Он так заморгал, стал смотреть на меня поверх очков. Я ему: “Вон, во дворе прыгают, сходи — поймай”. И сел. А писатель этот говорит:“ Давайте перейдем к другим вопросам”. Тут встает Валерка…

Я делаю вид, что слушаю Костю, и, чтобы не думать о Джулии, мысленно считаю пальмы, попадающиеся навстречу: одна, две, три, четыре… Каждая пальма — загадка, истерика. Каждая медленно, истончаясь, ползет стволом в небо и вдруг взрывается охапкой зеленых листьев, будто пробуждается ото сна.

История жизни Тиберия почти как пальма, как затяжной сон с утренним набухшим пробуждением. Поначалу Тиберий куда-то внятно стремился, на самый верх. Был деятелен — усмирял этрусков и хавков. И деликатен — когда на Родосе, в добровольном изгнании извинился перед больными, вынесенными к городской стене. Государственные мужи всегда поначалу деятельны и деликатны. И внимательны к согражданам. Взять хотя бы начало 90-х и этого осеннего патриарха, который ска-
зал: “Я устал, я ухожу”. Устал он… Да от него самого все уже устали!

Тиберий тоже устал. От хавков, от этрусков, от парфян. От каркающих по-вороньи германцев, которые всё лезли и лезли из-за Рейна, как кипящее молоко из горшка. Устал от форума, от садов Мецената, от интриг своей инициативной дуры мамаши. Устал и приехал сюда, на Капри. Начал строить роскошный дворец на скале. А потом вдруг ни с того ни с сего взял да и превратил его в гнездо разврата. Собрал мальчиков-девочек, проворных “рыбок”, как он их называл, и заставил их у себя на глазах постоянно совокупляться. А стены дворца украсил картинами. Самого непристойного содержания, как нам доверительно сообщил полушепотом Светоний.

Зачем? Что с ним случилось?

Может, он тосковал по Агриппине, нежно любимой и отнятой Августом, и пытался забыться? А может, просто преисполнился презрением к двуногой человеческой породе и, некогда деятельный-деликатный, сам себе до смерти надоел?

— Мы уже близко, — оборачивается Роберта, прерывая мои мысли. — Ты все время молчишь.

У Роберты отличный русский. Она изучала русскую историю в Калифорнии, где они с Костей и познакомились.

— Будешь? — я протягиваю Роберте бутылку воды. Роберта отрицательно качает головой.

Костя где-то впереди. Смешался с группой пожилых туристов, идущих медленно друг за другом и аккуратно переставляющих ноги, чтобы не оступиться. Немцы… Когда-то их прародители, отмороженные лангобарды, саранчой накрывали эти италийские острова, городки, виллы, сады. Они жгли, вытаптывали, резали, насиловали, оставляя после себя только жуткое окоченение. Теперь их потомки уныло бредут сюда на пепелище посреди итальянской весны, согбенные, усталые, с огромными фотоаппаратами на обвислых дряхлых шеях. Джулия вряд ли потащится смотреть дворец, вернее то, что от него осталось. Скорее всего, она сидит где-нибудь в ресторане, ни о чем и ни о ком не думает, болтает со своим историком и жрет мидий, запивая их дорогим итальянским вином.

Все. Кажется, мы наконец пришли. Костя уже стоит, облокотившись на деревянные перила, отгораживающие от крутого обрыва длинные плоские ступени, ведущие на виллу. Мы с Робертой подходим и дружно достаем сигареты. Надо отдохнуть перед последним рывком и перекурить. На территории дворца, предостерегает нас надпись: курение строго запрещено.

Мимо нас, как заведенные автоматы, проходят все те же немцы. Один из них, старик в пигментных пятнах, останавливается, создав затор, и спрашивает по-английски:

— Вы, ребята, откуда?

— Russia, — отвечаю, и кивая в сторону Роберты: — А она из Италии.

— Moscow? — уточняет немец.

— No, Saint-Petersburg.

— Oh, ja, ja! — с готовностью отзывается немец. — Красивый город! Я знаю… — и проходит мимо, кивая своим каким-то доброжелательным мыслям.

— Еще бы ты не знал, — комментирует Костя по-русски. — Спасибо, дед, за чуткость. Устроили нам, сволочи, блокаду, голодом всех заморили, а теперь…

— Ага, особенно тебя, — говорит Роберта, хлопая его по животу.

— У нее дед воевал в Африке, — поясняет мне Костя. — Хреново, кстати, воевал.

Роберта смотрит на чаек. Она то ли не слышит Костю, то ли делает вид, что не слышит.

И снова — смотровая площадка с видом на нефритовое море, усеянное подпирающими горизонт островами. Оскорбительный пейзаж-сон, выставляющий человека со всеми его мыслями, страстями, ревностями до нельзя мелочным. Отсюда по приказу Тиберия вниз на скалы сбрасывали преступников. А внизу моряки разрубали изувеченные тела веслами и бросали их рыбам.

Останки дворца, прошитые тонкими розовыми кирпичами, скорее напоминают план, набросок, по чьей-то прихоти ставший трехмерным. Мне отчего-то вспомнился “Догвилль”, разыгранный в таких же условных декорациях, закончившийся местью добродетельным подонкам, местью дикой, на которую способны только те, у кого хрупкая измученная душа.

Я брожу среди каменных стен, созерцаю правильную геометрию, стараясь отвлечься от противных мыслей, наседающих, возвращающихся, бегающих по кругу. Если бы я тогда не психанул, если бы взял себя в руки, то мы бы сейчас… Забыть. Забыть. Вот здесь, в этом помещении, Тиберий, возможно, мылся. А в этом побольше — наверное, сладострастно оглядывал своих совокупляющихся рыбок.

Теперь тут камни, песок и редкая трава, пробивающаяся сквозь щебенку. Император не узнал бы местности. Вместо яростного простора, сверлящего зрачок, — открытка, вместо дворца — какая-то разломанная вставная челюсть, вместо умащенных, познавших все грани разврата рыбок — ходячие ветоши и рыхлые подростки. Рак времени сожрал все. Табакерка Капри, однажды чуть приоткрывшись, теперь захлопнулась навсегда.

— Налюбовался? — голос Кости возвращает меня из сна. — Слава богу! А теперь — в гостиницу, в душ, в ресторан!

 

 

Финал

Мой рассказ слишком затянулся, вытянулся, как италийская пальма. И теперь — пора заканчивать. Пора нахлобучить верхушку, взять финальный аккорд, любой, пусть даже слегка визгливый и в прошедшем времени.

 

Когда мы остановились у седьмого по счету ресторана, Костя начал терять терпение.

— Старик, — серьезно сказал он, — давай ты побыстрее определишься. А то мы с Робертой уже жрать хотим.

Я в ответ поморщился на раскрытое меню. Не объяснять же ему, в самом деле, зачем я хожу от одного ресторана к другому. И вдруг, в эту секунду меня как будто ударило током: в глубине зала я увидел того, кого искал. Римского историка. Он сидел за дальним столиком в красной майке. Собственной персоной. Один-одинешенек. Без нее.

— О-кей, — сказал я, стараясь не выдать свое волнение. — Давайте тогда останемся здесь. А то Роберта уже устала.

Роберта ответила мне доброй улыбкой и неопределенно качнула головой.

Мы выбрали стол, и я уселся так, чтобы не упускать из виду его красную майку. Надо же… Еще жрет что-то. И с таким аппетитом. Хотя что тут такого? Не сидеть же ему голодным. Интересно, а скоро она вернется?

— Знакомого увидел? — спросила Роберта.

— Для начала — по бокалу вина, а? — предложил Костя.

Я молча показал глазами на их спины. Костя и Роберта дружно обернулись.

— Ох ты, надо же, и он здесь, — удивился Костя. — Давай его пригласим, а?

— Не стоит, — твердо сказала Роберта.

— Ладно. Но я хотя бы схожу поздороваюсь. — Костя поднялся. — А то неудобно, я ведь у него учился.

Я потянул Костю за рукав.

— Чего?

— Слушай, спроси, здесь ли Джулия.

Костя скривился.

— Спроси, — поддержала меня Роберта.

— Ладно.

Костя направился в глубь зала.

Подошел пожилой усатый официант, держа наготове блокнот. Роберта произнесла по-итальянски несколько слов. Официант шевельнул усами, что-то записал и отошел с самым серьезным видом.

— Я нам всем белого вина заказала, — пояснила Роберта. — Будешь?

Я кивнул. Тут вернулся Костя.

— Джулии нет, старик. Так что не рассчитывай. Вчера с друзьями умотала в Сорренто на дискотеку, а его тут оставила.

Мимо нашего столика прошли три высокие грудастые блондинки. За ними двигался седой очень смуглый мужчина лет пятидесяти.

— Ишь ты, — усмехнулся Костя. — Все равны как на подбор, и с ними дядька Черномор.

 

Мы столкнулись с красной майкой в туалете. Я целый час терпеливо поджидал, пока он туда спустится. Сидел и ждал. Слушал Костины шутки, пил вино, плющил сигареты одну за другой о пепельницу и ждал. Наконец дождался и кинулся за ним.

Он вышел из кабинки, что-то себе насвистывая и застегивая на ходу ширинку. И тут увидел меня, загородившего выход. Узнал, испугался, остановился, справился с ширинкой и начал неуверенно переминаться с ноги на ногу, не решаясь идти в мою сторону. Я скрестил руки на груди и участливо поинтересовался:

— Как жизнь, профессор? Побывали уже на вилле Тиберия?

Повисла долгая тишина. Слышно было, как капает вода в унитазах.

— Это жизнь, понимаете? — выдохнул он наконец, почувствовав, что наше молчание слишком уж затянулось. — Так вышло, поймите. Я был тогда очень одинок. У меня с книгой что-то не получалось. Я как будто падал с огромной высоты, понимаете?

— Очень даже понимаю, — я сделал сочувственное лицо. — Вы были одиноки, у вас не получалась книга. Вы начали падать с огромной высоты. Потом приземлились и воткнули член в мою жену. Что ж, бывает…

— Мне, правда, очень жаль, что так вышло… — он принялся разглядывать белую надпись UCSB на своей футболке, — Очень жаль. Но жизнь ведь продолжается, верно?

— Угу, жаль, — повторил я и вдруг услышал свой собственный дикий крик, заметавшийся среди кафельных стен. Так могло кричать только раненое животное:

— Ни хера тебе не жаль!!

Я ударил его изо всех сил ногой, куда-то под коленную чашечку, а когда его качнуло вперед — снизу кулаком по лицу. И тотчас почувствовал, как сзади меня схватили.

— Ты что?! Ты что?! — кричал мне в ухо Костя. — В полицию захотел?!

Я плохо соображал, что происходит, и только беспомощно бился в его стальных объятиях.

В себя я пришел только на улице. Понял, что сижу на скамейке и сплевываю под ноги кровь, а Роберта с материнской нежностью гладит меня по голове.

— Успокойся, успокойся. Костя сейчас придет, — повторяла она.

Костя действительно скоро вернулся. Оказывается, он уходил за ромом для меня.

— Ну как ты? — спросил он, присаживаясь рядом и протягивая мне уже открытую и начатую бутылку. — На-ка вот, глотни. Я еще анчоусов купил.

— Анчоусов?

— Да… рыбки такие. Знаешь, я, когда жил в СССР и встречал это слово в книгах, всегда думал: вот поеду куда-нибудь, в Испанию, там, или Италию, заживу как человек, буду каждый день анчоусы жрать. Приехал — оказалось, эти анчоусы — обыкновенные кильки, херня в какой-то масляной понадроте.

— Костя, — я отнял ладонь от разбитой губы и взял у него бутылку, — у меня кровь. Он что, врезал мне?

— Он? Да ты что? Он, как я тебя схватил, сразу смылся оттуда. Это — я.

— Как — ты? Зачем? — я отхлебнул из бутылки — ром приятно обжег горло.

— Ну, старик, прощения просим. Надо же было тебя как-то унять. Да и потом, если он в полицию побежит, у тебя железная отмазка: рожа разбита. Я, если что, — единственный свидетель. Скажем, что он напал первым, и побои освидетельствуем. Да он и не станет.

— А официанты чего?

— Официанты? — Костя хмыкнул. — Ты их видел хоть? Они даже ничего не услышали, тетери глухие. Но знаешь… ты сам… урод! Реальный ебанический урод! Понял?! На хрен он тебе сдался? Он вообще ни при чем.

— А кто тогда при чем? — слабо отозвался я и отхлебнул рома.

— Во всяком случае, не он! Он же не виноват, что твоя Джулия, когда видит богатых мужиков… ноги не может вместе держать!

Выкрикнув эти слова, Костя вдруг замолчал. Роберта в ужасе закрыла рот ладонью.

— Ребята! — попросил я и поставил бутылку рома на землю. — Давайте вы меня сейчас на паром посадите?

Роберта молча кивнула.

— Это правильно, — поддержал Костя, — сейчас тебе надо валить отсюда. И как можно скорее.

Через три часа я был уже в Неаполе, в своем гостиничном номере и собирал вещи. А на следующий день улетел домой, в Петербург.

Хорошо, что у человека всегда остается это верное средство от всех печалей и тревог — путь домой.

 

 

Эпилог

Прошло четыре месяца. Наступил сентябрь. Тот весенний остров, табакерка на нефритовой подставке, мой тиранический сон стал таять, растворяться и наконец
забылся.

Как-то вечером я открыл электронную почту и обнаружил письмо от Роберты. Надо же! После всего она еще готова со мной общаться. Однако письмо было пусто. Ни “привет”, ни “пока”, ничего. Только ссылка на какую-то американскую газету двухнедельной давности. Я кликнул по указанной ссылке и прочитал заглавие: “Американский профессор стал жертвой экстремистов”. “Известный калифорнийский историк и его жена, — сообщалось в газете, — стали жертвой бандитского нападения в центре Каракаса. Профессор, — читал я, — с женой вышли вечером из гостиницы. На площади к ним приблизились трое молодых людей и потребовали денег. Профессор отказался. Тогда один из подошедших вынул пистолет и двумя выстрелами прострелил профессору коленные чашечки. Жена стала звать на помощь, и ей досталась пуля в голову. Она скончалась через полчаса в больнице, не приходя в сознание. Туда же был доставлен профессор, избитый, со множественными переломами и простреленными коленными чашечками. Ведется следствие”.

Я встал от компьютера и пошел на кухню. Там я трясущимися руками открыл окно и жадно глотнул сентябрьский воздух, уже набирающий морозный холод.

Ее больше нет. Нет той, которая однажды подарила мне жизнь. Страна пламенного Уго Чавеса, взявшая курс на свободу, на братство, на социализм, отняла ее у меня, у всех, даже у этого профессора, пожалевшего денег, и теперь уже навсегда.

Где же ваше братство? Где справедливость?

— Жизнь продолжается! — сказал мне тогда этот профессор.

Я смотрю в окно. Рядом с домом дерево. На ветке сидит глупая птица и непрерывно стрекочет. Видно, пытается привлечь самца, размножиться, отложить яйца. Для чего? Для того, чтобы появилась на свет другая, такая же глупая птица. Чтобы она вот так же сидела на ветке, гадила, стрекотала и откладывала яйца. Жизнь продолжается! Есть ли какой-нибудь смысл во всем этом, кроме того, что она продолжается? Ты остановился, замер, задумался, а жизнь дрейфует мимо твоих окон и продолжается.

 

— У меня друг умер…

— Не грусти, старик! Жизнь продолжается!

 

— От меня ушла жена…

— Ерунда! Жизнь продолжается!

 

— Я тяжело болен и скоро умру.

— А у нас жизнь продолжается! Простите нам наше счастье и пройдите мимо.

Да какое мне дело до того, что ваша поганая жизнь продолжается?! Лучше заткнитесь и пройдите мимо с вашим идиотским “пройдите мимо”!

 

После этой истории Костя мне больше не звонил. И не писал.

Овдовевший профессор вернулся в Калифорнию. Он по-прежнему бодр и жизнерадостен, хотя передвигается теперь только при помощи костылей. Кто-то мне рассказывал, что через полгода после смерти Джулии он снова женился.

А тот итальянский остров я никогда не забуду. Особенно его весну.

Весна на Капри безоблачна (ошметки редких облаков не в счет) и степенна…

 

Апрель–июнь 2012

 

 

 

Версия для печати