Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Нева 2013, 11

Регги-роман

Дмитрий СКУРИХИН

 

Дмитрий Анатольевич Скурихин родился в 1969 году в г. Орлове (Халтурине) Кировской области. Окончил Кировский государственный педагогический институт им. В. И. Ленина, работал руководителем автомодельного кружка, учителем трудового обучения в коррекционной школе в г. Кирово-Чепецке. В 2005 году стал победителем городского и областного конкурсов «Учитель года». На всероссийском финале в Калининграде вошел в число пятнадцати лауреатов конкурса, по итогам заключил договор с издательством «Владос», где в 2010 году выпустил книгу для учителей столярного дела. Награжден званием «Почетный работник общего образования РФ» (2006), выиграл грант Президента РФ (2006). С 2006-го по 2009 год работал заместителем директора Вятской гуманитарной гимназии, с 2008 года — директором вечерней школы г. Кирово-Чепецка. В 2011 году стал абсолютным победителем Всероссийского конкурса «Директор школы-2011». Начал писать прозаические произведения с 2004 года, публиковал их на ресурсе «Прозау».

 

 

Глава I. Делегация

Вертолет немилосердно трясло, словно он не летел по воздуху, а ехал по проселочной дороге. Адольф Моисеевич Высенко с неудовольствием глядел вниз, где желто-зеленое море тайги заполняло весь горизонт, а одинокая полоска красноватой неасфальтированной дороги, постепенно сужаясь, уничтожала последний шанс к наземному отступлению.

Адольф Моисеевич не любил выездных пиар-мероприятий, особенно связанных с путешествиями в дикие места, но положение обязывало, и от присутствия на открытии новой школы в забытом богом лесном краю он не мог отказаться по целому ряду причин, главной из которых была предвыборная кампания.

Клара Леопольдовна Низенко, смазливая, хоть и немолодая женщина, сидела в кресле напротив и решала кроссворд. В бытность свою простой учительницей пачка одинаковых журналов с одинаковыми кроссвордами помогла ей произвести впечатление на вышестоящих чиновников, и, поднявшись до невообразимых бюрократических высот, она помнила об этой палочке — выручалочке. Если бы в этот момент Адольф Моисеевич взял у нее журнал и начал спрашивать особенно трудные слова, Клара Леопольдовна легко бы разгадала их, вызвав в начальнике — смотря по ситуации — чувство благоговения или презрения к себе. Она была оптимистичным помощником большого руководителя, со всеми вытекающими, и это как нельзя лучше характеризовало ее.

Вертолет летел, и летело время. Наконец, натужно воя винтами, он приземлился на небольшую зеленую полянку, оказавшуюся школьным футбольным полем.

Скользнув взглядом по угрюмой физиономии небритого мужика в спортивном костюме, подтаскивающего красную ковровую дорожку к ступенькам трапа, Адольф Моисеевич скорчил подобающую случаю отеческую гримасу и, элегантно подав руку Кларе Леопольдовне, спустился вниз.

 — Дорогим гостям рады мы всегда, расцвела в стихах Пайская земля! — заорал мужичонка в синем, хорошо выглаженном, но явно не новом костюме, и Адольф Моисеевич догадался, что это местный директор.

 — Спасибо, спасибо, — важно прогундел Высенко. — Значит, в ваши руки мы передаем построенное здание? М-м-м, храм науки, м-м-м символ возрождения Пайского края.

Заметив кучку людей, ютившихся на крыльце действительно неплохого учебного корпуса, Адольф Моисеевич разглядел представителей местного правительства и журналистов, хищно заряжающих свои замысловатые орудия. Визуально уточнив маршрут, Высенко направился в их сторону неспешно и важно, не забывая демократично помахивать рукой и посверкивать линзами стильных очков без оправы.

 — Добрый день, — протягивал он руку, пытаясь не забыть иерархию людей, уже встречавших его в аэропорту ранним утром, — замечательный край, сильный, могучий, богатый лесами. Настоящий русский север…

Адольф Моисеевич временами замолкал, и Клара Леопольдовна, стреляя глазами во все стороны, подхватывала эстафету с народной простотой:

 — Эх, воздух-то какой здесь, вкуснотища просто, а не воздух. Курорт высшего класса. Вот, помню, в горной Швейцарии и в Андорре был такой, — она кокетливо улыбалась и продолжала нахваливать местную экзотику до тех пор, пока комар не тяпнул ее в шею, после чего церемония значительно ускорилась.

Они прошлись по пустым, свежеотремонтированным коридорам, и местный глава произнес проникновенную речь, смысл которой был настолько ускользающим и мутноватым, что передать его невозможно.

Приглашение к небольшому импровизированному ужину было встречено присутствующими с восторгом, и никто не заметил двух пар злобных глаз, рассматривающих делегацию сквозь дверную щель в ожидании условного знака.

 

 

Утро. Клара

Клара Леопольдовна проснулась от некоего дискомфорта, необычного до такой степени, что ей вспомнились студенческие годы и первая, выпитая в стройотряде кружка настоя конопли в сгущенном молоке. Она ровным счетом ничего не могла понять. Голова гудела, и гул этот совсем не был похож на похмелье, поэтому почти непьющая Клара Леопольдовна сразу вспомнила небольшой фужер настойки, выпитый по итогам приемки.

«Что же это такое? — думала она, прислушиваясь к собственным ощущениям, — неужели я настолько отвыкла от вина, что заболела от одного фужера. Отравили, не иначе как отравили!»

Она попыталась оглядеть помещение, но глаза подчинялись с трудом, и она долго моргала, мучительно стараясь стряхнуть непонятную сероватую вуаль, которая окутывала весь внешний мир. Минуты через две ей удалось разглядеть стены из бревен и грубо обтесанные потолочные доски, украшенные по углам черными кругами труднообъяснимой природы.

Тут она с удивлением обнаружила, что в комнате не одна. Рядом с серым квадратом окна на грубом табурете сидел привлекательный, но плохо одетый мужчина лет двадцати-двадцати пяти. Клара Леопольдовна тут же ревизовала свой наряд, и, убедившись, что лежит под ватным одеялом без пододеяльника как минимум в колготках и лифчике, слегка успокоилась и решила тактично выяснить обстоятельства ее пребывания в столь необычном месте и в столь необычном виде:

 — Скажите, пожалуйста, который час?

Молодой человек прислушался к звуку ее голоса немного напряженно, и Клара Леопольдовна сначала решила, что произнесла фразу на иностранном языке, но пауза разрешилась просто и естественно:

 — Так не знаю, который. Утро уже. Позднее, — произнес незнакомец, делая паузы после каждого короткого предложения.

 — Я, наверное, вчера перепутала коттедж, — начала Клара Леопольдовна, но тут же, почувствовав приступ дурноты, изменила тон: — Вы не могли бы купить завтрак в местном ресторане? Ну, салатик там, и главное — какой-нибудь фрэш?

Произнеся это, она посмотрела на молодого человека, с которым при слове «ресторан» начали происходить странные метаморфозы. Поза незнакомца напоминала охотничью стойку, заговорил он очень медленно и с некоторой долей почтения:

 — Нету ресторана. Кафе есть. Но в соседнем селе. Салатик можно. А этого, чтоб «врежь», я не знаю.

Вспомнив вечерний полет и оценив возможные перспективы грустного провинциального утра, Клара Леопольдовна даже развеселилась, подумав, как будет рассказывать о своем приключении в Москве. Но организм требовал срочной подпитки, поэтому она пошла в атаку:

 — Так будьте добры, молодой человек, принесите мне поесть и попить. Фрэш — это свежий сок.

Чувствуя, что местные цены могут быть низкими, она извлекла из сумочки сторублевую купюру и протянула ее собеседнику. Тот, с сомнением осмотрев желтую бумажку, ловко свернул ее и стал выжидательно и преданно смотреть на гостью.

 — Чего вы еще ждете? — спросила Клара Леопольдовна, раздосадованная его тупостью. — Я вас прошу, сходите как можно быстрее. У меня впереди вертолет и вообще тяжелая дорога.

 — Поесть и попить, — произнес молодой человек. — На всю сотню.

 — Вот именно.

 — Сходить в кафе за соком и салатом?

 — Конечно, сходить, что тут непонятного?! — почти задохнулась Клара Леопольдовна. — У вас тут что, никогда не завтракают?

Молодой человек, видимо, сделал какие-то выводы, потому что начал действовать очень быстро и аккуратно. Встал, задвинув табурет под грязный, довоенного вида стол, и быстрым шагом пошел к выходу, подхватив с торчащего над дверью лосиного рога засаленную бейсболку с надписью «ЛДПР», и загрохотал низкой, сколоченной из столетних досок дверью, открыв ее носком добротного кирзового сапога.

Оставшись в одиночестве, Клара Леопольдовна, не вставая с постели, прощупала экипировку и убедилась, что лежит одетой в ту одежду, в которой приехала, но только без полусапожек — их короткие голенища торчали из-под кровати.

«Фу, какой стыд, — думала Клара Леопольдовна, — это значит, я вчера напилась, и меня принесли в это бунгало на отрезвление. Но почему мы не улетели обратно?»

Задумавшись над этим вопросом, она пришла к выводу, что Адольф Моисеевич тоже был не в лучшей форме, так как в противном случае ее бы все равно загрузили в вертолет и увезли. Укрепившись в этой мысли, она стала ждать молодого человека, поражаясь тишине и отсутствию обычных уличных шумов. Как–то незаметно она заснула спокойным, безмятежным сном, не услышав, как в дом вернулся хозяин, поскрипел половицами и, несколько раз глубоко вздохнув, удалился.

Когда Клара проснулась, то увидела на столе эмалированную тарелку со свежими яблоками и трехлитровую банку с мутной, коричневатой жидкостью. Недоумевая и негодуя, она вылезла из-под одеяла и, поеживаясь ступая по холодному полу, подошла к столу.

Что делать в этой дикой ситуации — она не знала: очень хотелось есть и пить, но яблоки производили впечатление немытых, а жидкость в банке вообще не поддавалась никакому анализу, ибо по ее поверхности плавали подозрительного вида островки. Она бы промучилась еще долго, если б входная дверь вновь не заверещала и на пороге не предстал хозяин.

 — Послушайте, молодой человек, как вас зовут? — спросила Клара Леопольдовна, невольно затрепетав при виде здоровенного молодого самца, превосходившего ее ростом сантиметров на тридцать. Оценив физические кондиции утреннего собеседника, она была поражена. — Что вы принесли вместо завтрака?

 — Зовут Николаем. Силованов Николай, — представился мужчина. — А принес, как договаривались: попить и поесть.

 — Почему же вы не сходили в кафе?

 — Кафе далеко. Да и дорого там всякую ерунду покупать.

 — Ну если дорого, могли сказать сразу, — Клара Леопольдовна прошлепала по полу к сумочке и, вытащив пятисотенную купюру, попросила: — Только на этот раз, Николай, я попрошу вас купить что-либо съедобное. И, пожалуйста, уберите эту ужасную банку!

Николай, помолчав несколько секунд, поинтересовался:

 — Убирать квас? — снова недоверчиво спросил Николай.

 — Ах, боже мой, так это квас?

 — Самый лучший. На меду.

 — Нет, я все же попрошу вас принести свежего сока и салат. Можно даже с креветками или белым мясом.

Истолковав эту просьбу снова как-то по–своему, Николай удалился, оставив квас и яблоки на прежнем месте.

Клара Леопольдовна между тем решила привести себя в порядок и достала из сумочки косметический набор. Из маленького зеркальца на нее глянуло лощеное, не утратившее привлекательности лицо женщины лет сорока. Она вздохнула совсем по-бабьи и уже открыла баночку с кремом, но остановилась, внезапно осененная мыслью:

«А что, если сегодня мы никуда не улетим, и придется провести в этой лесной берлоге еще одну ночь?» Мысленно оценив жизненные силы Николая и его убогое жилище, инстинктом настоящей женщины она поняла, что наводить макияж не стоит. Она уселась на кровати и в упоении от греховных мыслей болтала ногами в предвкушении завтрака.

Прошло часа два, и Клара Леопольдовна, забравшаяся от холода под одеяло, снова уснула. Разбудил ее невнятный шум с улицы — не то плохо работающий сабвуфер, не то приглушенная вечерним туманом хорошая драка. Она с испугом огляделась: в доме стало темненько. Яблоки и квас по-прежнему стояли на столе, Николая не было, а из-под пола раздавались весьма подозрительные шорохи.

Она пересилила страх и подошла к окну, но ничего не смогла разглядеть из-за толстого слоя серой пыли на крохотных створках. Невыносимо хотелось пить, и Клара Леопольдовна, поборов брезгливость, отпила прямо из банки: стаканов на обозримом пространстве не было. Хлебнув кваса, она прослезилась — мощный заряд закваски с мятным вкусом привел ее в состояние шока. Минуты через три она почувствовала легкую эйфорию и решилась на следующий шаг — съесть яблоко.

Жизнь за окном как-то сразу перестала быть страшной, а звуки под полом притухли. «Да это же брага! — подумала Клара Леопольдовна, держа банку за горло левой рукой и уперев правую в бок. — Алкаши проклятые, из всего извлекают алкоголь. Но как хорошо!». Она сделала еще один приличный глоток и немедленно зажевала яблоком, после чего осмелела до того, что решила найти выключатель, и нашла, но свет в горнице не загорался.

«Ну и ладно! — с пьяной бравадой подумала Клара Леопольдовна, — все равно скоро придет Николай и принесет еды. Потом мы с ним познакомимся поближе, ну а уж потом можно лететь домой».

В это время калитка громко хлопнула, и тяжелые шаги зазвучали совсем рядом. В сенях Николай зажег керосиновую лампу и, указывая на висевший неподалеку горшочек, произнес:

 — Мой руки. Потом в горницу. Поужинаем.

Она подставила руки к горшочку, но вода не побежала. Клара Леопольдовна уже собралась уходить, но неловко коснулась маленького гвоздика внизу горшочка, и произошло чудо: струйка холодной чистой воды оросила ее запястье. Удивляясь произведенному эффекту, она быстро вымыла руки, протерла лицо и несмелой рысцой взбежала по ступенькам. Николай уже ждал ее за столом.

Свеча, горевшая в маленьком блюдце, бросала на черные стены таинственные тени, но на столе вместо обещанного ужина стояла подозрительная бутылка с прозрачной жидкостью и два стакана. Рядом лежал надкушенный огурец. Когда Николай поднял стакан и проговорил: «За знакомство», Клара Леопольдовна отчаянно тряхнула кудрями и взяла стакан всей пятерней, ожидая близкой, неминуемой смерти. Однако, выпив суррогата и закусив его огурцом, она снова почувствовала эйфорию и представилась:

 — Клара.

Николай, не говоря больше ни слова, сгреб ее в охапку и, сделав пару шагов, бросил Клару, переставшую быть Леопольдовной, на кровать.

 

 

Тот же день. Адольф Моисеевич

Утро выдалось туманным и каким–то тяжелым. Адольф Моисеевич с трудом открыл глаза и попытался осмотреться. К своему изумлению, он понял, что лежит в ветхой хибарке на нестираном покрывале, а оно, в свою очередь, на невообразимом сооружении, ассоциирующемся в голове Адольфа Моисеевича со словом «топчан». Все внутренности болели, и он потянулся за привычной утренней сигаретой. Сигареты лежали во внутреннем кармане пиджака, а вот зажигалки нигде не было, и ему пришлось встать. Дом производил впечатление совсем необжитого, грубые доски пола были покрашены в неопределенный темный цвет. Вместо мебели вдоль стен тянулись длинные полки, пустые и серые от пыли.

Сердясь на непонятный дом, Адольф Моисеевич надел туфли и вышел в сени, отмечая про себя крайнюю расхлябанность и нерадивость хозяина. Распахнув скрипучую дверь из черных досок, он вышел наружу, вдыхая влажный и густой деревенский воздух. Его встретил огромный пес и абсолютно бесшумно несколько раз втянул воздух ноздрями, отчего у Адольфа Моисеевича появились нелепые мысли о волках. Поэтому он быстро направился к калитке и, уже закрывая ее, спиной почувствовал, что спешил совсем не напрасно.

Соображая с большим трудом, Адольф Моисеевич пытался вспомнить события вечера, но мысли обрывались все время на желании закурить, и он, поигрывая сигареткой «Ив Сен Лоран», стал дожидаться прохожего. Через полчаса это занятие наскучило, и он хотел вернуться в дом, но, подойдя к забору на расстояние метра, был встречен неистовым лаем, от которого сейчас же заболела голова.

Положение становилось почти безвыходным, но тут на дороге появился прохожий — давешний небритый мужик со стадиона, и Высенко поспешил навстречу, втайне радуясь близкому разрешению ситуации.

 — Господин э-э-э, запамятовал, — заговорил Адольф Моисеевич в обычной манере. — Не будет ли у вас прикурить?

 — Боксеры не курят, — с тихой угрозой в голосе ответил мужик, но тут же улыбнулся и, подмигнув, продолжил: — Сена не надо ли? Хороший стожок, не моченый, на подкатнях. И с ценой договоримся.

 — Нет, что вы, — пролепетал Адольф Моисеевич, не ожидавший такого поворота. — Вы меня не совсем правильно поняли. Я просто остался без спичек, а на улице никого, вот я и обратился к вам, по старой памяти.

 — Ага, — сказал мужик, о чем–то напряженно размышляя. — Не покупаешь, значит, сено. Он полез в карман и вытащил китайскую зажигалку с надписью «КПРФ», что было еще объяснимо, но, прикуривая, Адольф Моисеевич поразился политической активности мужика: у того под курткой обнаружилась грязная белая футболка с надписью «Единый фронт демократических сил — ЯБЛОКО».

 — Слушай, братан, — неожиданно тепло проговорил мужик, — займи стольник до вечера, а то я хотел сена покосить, а вышел без денег.

Почувствовав к собеседнику неожиданное расположение, Адольф Моисеевич охотно согласился и вытащил из кармана лопатник. Действие это произвело на мужика очень хорошее впечатление: он потеплел глазами и даже попросил закурить.

Они закурили, и расслабившийся Адольф Моисеевич посетовал на то, что сигареты кончаются, а бестолковые помощники куда-то пропали.

 — Так я сбегаю, — совсем весело предложил мужик. — Тебе какие надо-то? Такие же? Дороговато у нас, сам понимаешь, Франция далеко.

Адольф Моисеевич снова почувствовал себя хозяином положения и, царственно вытащив из кармана тысячную купюру, проворковал:

 — Вы вот что, уважаемый, принесите еще перекусить и купите в аптеке «Алкозельцер», или какого-нибудь сходного тонизирующего, а то я вчера с непривычки слегка перебрал.

 — Конечно, принесу, раз хороший человек! — совсем радостно заорал мужик. — Ты, главное, ни с кем не разговаривай, а если спросят, скажи, что ждешь Серегу-физрука. Это я и есть. Понял?

Утро было хоть и зябким, но прекрасным. Во дворах селян пели петухи, весело блеяли козы, где-то мычала корова. Адольф Моисеевич обводил великолепие деревенского пейзажа мудрым отеческим взглядом, вспоминая нелепый разговор и бесхитростную наивность Сереги-физрука, который даже не ведал масштабов собеседника. «Так вот живет патриархальное село, — благодушно рассуждал Адольф Моисеевич, — сена покосить, приезжему услужить. А что им еще нужно от жизни? Наверное, ничего. По вечерам деревенские пляски, телевизор и теплый бок жены. Им даже ходить никуда не надо, а уж тем более ездить. Здесь, наверное, и театра-то нет. Однако как хороши здешние люди, одно слово: крестьяне».

Он бы мог еще долго рассуждать на подобные темы, но тут на дороге появился еще один представитель местной общины. Высокий, голубоглазый брюнет в плюсовых очках на нелепой резинке от трусов. С первого взгляда Адольф Моисеевич определил его местным дурачком, но когда тот подошел ближе, то в душе Высенко зацарапали коготки страха. На куртке алела надпись «Справедливая Россия», а бейсболка с логотипом «ЛДПР» была лихо заломлена на затылок, при этом глаза горели лихорадочным огнем. Адольф Моисеевич подумал, что политизированность села играет с его обитателями злую шутку.

 — Здравствуйте, — заговорил подошедший, — вам сено не нужно?

После этих слов глаза незнакомца засветились еще сильнее.

Осознавая всю нелепость разговора и памятуя о предупреждении, Адольф Моисеевич ответил:

 — Я жду Серегу-физрука, он сейчас вернется.

Молодой человек сник и уже собирался уходить, но все же почти обреченно проговорил:

 — Сенца я хотел… Всего то и надо сто рублей, — он собрался уходить, но Адольф Моисеевич, гордясь собой, снова погрузил руку во внутренний карман пиджака за портмоне и, передавая новенькую желтую купюру, назидательно произнес:

 — Не понимаю я вас, молодой человек, продаете сено, а не имеете элементарной мелочи для его заготовки. Это же простейшая экономика: не выпили вчера водки, и сегодня уже есть инвестиции для производства, ферштейн зи?

 — Отлично понимаю, — воскликнул встрепенувшийся селянин, — тут все дело в категорическом императиве Канта. Пить или не пить: вот в чем вопрос. А деньги я вечером отдам. Сено продам и сразу вам принесу, не сомневайтесь.

Он припустил по улице и очень скоро скрылся за кустами.

«Что же это такое? — думал Адольф Моисеевич, — может, радиация? Это ж ни в какие ворота! Ведь все люди здесь одеваются как пропагандисты, продают сено и исчезают в неизвестном направлении…»

Тут он понял, что совершенно зря расстраивается, поскольку стоит ему сделать один звонок, и все село будет стоять по стойке смирно, оплакивая свое недостойное поведение. Он пошарил рукой по поясу, но футляра с телефоном не было, и тут Адольфу Моисеевичу стало по-настоящему страшно: он понял, что телефон остался в избе, а сторожевой пес, видимо, начал последний джихад против непрошеного гостя.

Он еще долго стоял, соображая, что следует предпринять и как нужно действовать, но тут его размышления были прерваны вежливым покашливанием. Рядом с Адольфом Моисеевичем стоял бесшумно подошедший благовидный старичок, одетый, против обыкновения местных жителей, в приличную куртку зеленого цвета, зеленую шляпу с поднятым накомарником, камуфляжные штаны с претензией на фирму, и берцы, не походившие на обычный армейский ширпотреб.

 — Здравствуйте, — поговорил неизвестный, искренне улыбаясь. — Какими судьбами в наши палестины?

 — Да вот где-то отстал от своих и теперь жду, — унизительно быстро заговорил Адольф Моисеевич. — Тут, понимаете, небольшая накладка получилась, собачка вот хозяйская не пускает в дом.

Посмотрев на собачку, которая, присмирев, стояла у калитки, слушая разговор, старичок укоризненно покачал головой, отчего волкодав начал проявлять признаки любви и дружбы, виновато помахивая хвостом.

 — М-да, — произнес старичок. — Ну, давайте знакомиться. Корчёмкин. Местный пчеловод, кхекхе.

 — Высенко, — сухо представился Адольф Моисеевич. — Здесь в командировке из Москвы.

Он хотел произнести последнюю фразу как можно весомее, но от холода и стресса связки издали хрипловатый фальцет, и старичок снова заулыбался.

 — Напрасно вы вышли в одном пиджачке, у нас август — это уже о-го-го, — продолжал Корчёмкин, хитро поглядывая то на Адольфа Моисеевича, то на собачку, — простудиться можно у нас в августе.

 — Что же делать. Этот несносный физрук не появляется больше часа… — Адольф Моисеевич не докончил фразу, потому что старик вдруг нахмурился и, хотя губы его продолжали улыбаться, внутри серых, стальных глаз появились льдинки.

 — Вы давали деньги Сереге-физруку? — поинтересовался он.

 — Совсем немного, на сигареты, и там еще какую-то малость.

 — Сколько?

Адольф Моисеевич счел вопрос бестактным, а пожалуй, не только бестактным, но и хамским, но старик смотрел, не мигая и не улыбаясь, холодным, расчетливым взглядом.

 — Тысячу сто, — почти прошептал Высенко, сознавая, что совершил ошибку, неподвластную его разуму.

 — Зовут-то тебя как? — поинтересовался Корчёмкин, переходя на «ты» и подавляя собеседника интонацией.

 — Адольф Моисеевич.

Сухой, заливистый клекот, похожий на крик ястреба-тетеревятника, по-видимому, означал смех старика Корчёмкина:

 — Нет, не пойдет, робя, — продолжая клекотать, прокомментировал старик. — Убьют тебя здесь с таким именем. Ты уж давай, чего другое придумай. Надо же: Адольф, да еще Моисеевич. В войну, небось, родился-то? Папка на фронте, мамка — в тылу?

Не выдержав хамских намеков, Адольф Моисеевич отвернулся, всем своим видом выражая негодование и протест, но старик Корчёмкин ничуть не обиделся, а, наоборот, продолжил беседу:

 — Вот что, Адольф Моисеич, есть у меня средство от собачек. Любых: и больших и малых. Ты им натрись, а не то, неровен час, порвут тебя друзья человека.

Адольф Моисеевич, хоть и решил отомстить невоспитанному старику в будущем, решил пока не выказывать намерений:

 — Давайте попробуем, — он изобразил на лице вежливую улыбку, — даже интересно, как это средство будет работать.

 — И мне интересно, — подтвердил старик Корчёмкин, — расплачиваться как будешь? Китайская медицина, пятьдесят долларов за грамм. Это если в чистом виде , а так… Сколько у тебя есть?

Тут Высенко, прикинувший курс доллара и имеющуюся наличность, решил проявить деловую хватку:

 — Сначала товар, потом деньги!

Старик Корчёмкин извлек из кармана маленький флакончик с жидкостью и выдавил капельку на тыльную сторону ладони, растер и смело направился к калитке. Пес повел себя совсем как домашняя болонка, все время пытаясь лизнуть старика именно в то место, где была нанесена мазь, из чего Адольф Моисеевич сделал вывод, что средство подействовало. Однако он решил проявить дьявольскую осмотрительность, поэтому потребовал:

 — Теперь я хочу попробовать!

 — Да ради бога, ответил старик, — давай смелее.

Когда старик растер руку Высенко пахучей жидкостью, то произошло чудо — пес попытался лизнуть Адольфа Моисеевича. Все признаки удачной сделки были налицо, поэтому Адольф Моисеевич вновь извлек лопатник.

 — Две тысячи семьсот, — задумчиво пробормотал старик Корчёмкин. — До двух граммов не хватает трехсот рублей. Плюс пробник. Итого. Угху. Хм-м-м.

Наконец вычислительные директивы в его голове сложились в четкую картину, потому что старик почти весело произнес:

 — В долг я не даю. Денег у тебя больше нет. Есть еще ценные вещи?

 — У меня в доме телефон, — сказал Адольф Моисеевич, решив предварительно позвонить кому следует. — Сейчас принесу.

Он бросился в черные сени, толчками открывая непослушные двери. Телефон и вправду валялся под кроватью вместе с футляром, но толку от него не было никакого, ибо индикатор показывал отсутствие сети и вообще доступных сетей...

Старик Корчёмкин ждал, почтительно сложив руки и опустив голову, казалось, он вообще спит стоя, но когда Адольф Моисеевич подошел на расстояние в несколько метров, он снова заговорил, подняв голову:

 — Телефон здесь без толку. Я согласен на твой лопатник.

 — Вы с ума сошли, там карточки, дорожные чеки, как вам в голову пришла такая мысль! — возмутился Адольф Моисеевич.

Старик выдержал небольшую паузу и сказал чрезвычайно рассудительно и подбирая слова:

 — В довесок к средству я дам тебе пару советов. Совет первый: если спросят про имя, говори, что ты — Андрей Минеич. А второе: заготавливай дрова. Когда начнешь, потребуются деньги, за лопатник и все его содержимое я дам тебе пятьсот рублей, заходи, кхе-кхе.

С этими словами он вложил в руку почти невменяемого Адольфа Моисеевича пузырек с китайскими каплями, на котором явственно проступила надпись «нафтизин», повернулся и, не прощаясь, ушел по раскисшей грунтовке.

 

 

Следующее утро. Похмелье и настоящая жизнь

Клара открыла глаза и зажмурилась от ярких солнечных лучей, которые, чудом найдя бреши в пыльных стеклах, царапали ее глаза коготками солнечных зайчиков. Она счастливо улыбнулась, вспоминая прошедшую ночь, и томно прогнулась, вытянув руки вдоль тела.

Николай сидел у стола и что–то писал, изредка слюнявя химический карандаш. Приключения последних двух дней пробудили в Кларе дух баловства, и она попыталась привлечь внимание нового знакомца весьма фривольно: высунув обнаженное бедро из — под одеяла, Клара стала мурлыкать «мур-мур». Однако Николай не обращал на нее никакого внимания, и Клара, решив притвориться обиженной, томно проворковала:

 — Ну что же ты не идешь ко мне, котик? И не жди, что я пожелаю тебе доброго утра, ты не заслужил.

Николай недовольно дернул головой и снова принялся слюнявить карандаш, что-то напряженно обдумывая, и Клара решила изменить тактику. Она выскочила из–под одеяла, быстро накинула на обнаженное тело кофточку, и подбежала к Николаю, собираясь закрыть ему глаза. Однако, оказавшись в двух шагах от стола, она остановилась, пораженная открывшейся картиной.

На столе лежала Кларина сумочка, из которой Николай извлек и аккуратно разложил кучками все содержимое. Причем деньги были отделены от всех безделушек и лежали прямо перед рукой Николая, которая выводила цифры на грязном лоскуте листовки «Мы за русских, мы за бедных».

 — Что ты делаешь? — прошипела Клара, потерявшая дар обычной речи. — Ты что, с ума сошел? Положи мои вещи на место и немедленно! — голос Клары дошел до высшей точки, но Николай отреагировал на это восклицание совершенно индифферентно и продолжал писать цифры столбиками.

 — Ты что, оглох? Мужлан, мерзавец! — задыхалась Клара, — положи на место!

Николай наконец перевел на нее мутный, слезливый взгляд и проговорил по обыкновению медленно и короткими предложениями:

 — Тысяча шестьсот деньгами. Рублей на триста барахлом. Будем покупать козу.

 — Какую козу?! — взвыла Клара, — придурок, я на тебя в милицию заявлю!

Николай встал, и маленькая водородная бомба взорвалась в правом глазу Клары, после чего мир потух. После мастерского удара в глаз не успевшее упасть Кларино тело развернулось по инерции на сто восемьдесят градусов и получило очень приличный пинок под мягкие ткани седалища.

Очнувшись, Клара откуда-то издалека услышала конец отповеди:

 — …Так и будет. Сейчас принесу рабочее. Собирайся на картошку. Валяться некогда.

Он прогрохотал кирзачами перед ее носом и, сверкнув «элдэпээром», вышел на улицу.

Клара медленно поднялась с пола и рухнула на кровать. Слезы полились сами собой, мысли о скорой и неминуемой расплате, вызове оперативников и аресте Николая переплетались с фантастическими видениями ночной Москвы и свежих слив, которые совсем не к месту настойчиво привязывались к образам судей Басманного суда. Она плакала и представляла сливы и черный виноград «дамскике пальчики», а еще баклажаны и прочие прелестные плоды, цвет которых гармонировал с цветом ее правого века и левой ягодицы.

 

Через пару часов, одетая в старые треники, резиновые сапоги и куртку с надписью «Газпром — мечты сбываются», она стояла у заросшего сорняками поля, опираясь на черенок штыковой лопаты марки ЧТЗ-67 и не веря огромности поставленной задачи.

С другого конца поля к ней шел человек, напоминающий кого-то знакомого. Когда он приблизился, она ахнула, узнав любимого шефа, камуфлированного ветровкой «Мы открыли Самотлор!», отсутствием очков и ужасным синим фингалом на оба глаза через переносицу.

 — Адольф Моисеевич! — закричала она, презрев этикет и манерность, бросаясь к шефу на шею. — Боже мой, наконец-то!

Они стали бормотать, что-то невнятное, но очень похожее. Из всего диалога только и можно было различить: «Серега-физрук… я ему сейчас должен… били меня как животное… картошку копать» и «Николай, мерзавец… все деньги… козу захотел… картошки ему, подлецу».

Трогательная встреча была прервана грубым окриком:

 — Эй ты, гвоздь беременный! Ну-ка быстро ко мне!

 — Это Серега — физрук, — быстро зашептал Адольф Моисеевич, — сейчас я к нему, но думаю, что нас уже ищут войска, спецтехника. Потерпи немного, делай, как они скажут. Потом на суде мы им все припомним!

Отстранившись от Клары, он вприпрыжку побежал к Сереге-физруку, стоявшему на противоположном конце поля.

 — Ты что же, пинч позорный, вместо работы по бабам бегаешь? — начал физрук угрожающе. — Я ведь предупреждал: норма на день — двадцать ведер, вот мешки. — Серега кивнул на тряпичный куль. — Не смей филонить, иначе — во! — Он поднес розовый мосластый кулак к самому носу Адольфа Моисеевича.

 — Так, Сергей Владимирович, — залебезил Высенко, — я же городской человек, не знаю технологию этого дела. Вот хотел у товарища спросить, в плане общих сведений.

Серега перестал хмуриться и даже широко улыбнулся:

 — Технологию, говоришь? Ладно, научу. Вот смотри, — он взял лопату, подошел к ближайшему кустику ботвы, обхватил его левой рукой а правой резко воткнул лопату в грунт и, помогая левой ногой, ловко извлек грудку картофеля, откинув ее в борозду. — Понял?

Он пошарил рукой на дне ямки и извлек еще две картофелины:

 — Смотри, чтоб недокопа не было. Приду — проверю!

 — А как же это? — недоверчиво проговорил Адольф Моисеевич. — В смысле, можете еще раз показать?

 — Могу на примере, — проговорил Серега. — Бери лопату. Да ниже наклонись, ушлёпок!

Адольф Моисеевич нагнулся совсем унизительно, и в этот момент Серега навесил ему пендаля под зад, отчего Высенко совершил небольшой кульбит и хлопнулся на землю, где и услышал последнее наставление:

 — Не будет двадцати ведер, получишь по такому же за каждую недостающую картошину. Время пошло, — с этими словами Серега-физрук смачно сплюнул и отправился по делам.

Августовское солнце согревало небольшое поле, кажущееся зеленовато-коричневой заплатой на ковре желтоватых лесов. Воздух был густым и ароматным, сладко пахло травами и свежестью, то ли грибной, то ли дождевой. Где–то перекликались гуси, а на лесной просеке стоял красавец лось, стригущий ушами в преддверии сезона любви. На коричневой заплате поля ползали два муравья, совсем не замечавшие великолепия сельского пейзажа.

 

 

Необходимый комментарий

Мы дошли до того момента, когда необходимо сделать краткое отступление и пояснить причину невероятных приключений чиновников в глухой таежной деревне.

Все случилось от невероятного стечения обстоятельств: вертолет, доставивший Адольфа Моисеевича и Клару Леопольдовну, был захвачен учителями местной школы. Они же добавили в напитки гостей меда (о его необычных свойствах речь впереди). Одурманенных гостей разнесли по домам. Николай Силованов, рабочий, вахтер, гардеробщик и шофер местной школы, взял к себе Клару Леопольдовну, а Адольфа Моисеевича поместили в пустующую избу, о странной судьбе хозяина которой тоже будет сказано. Утром страдающих чиновников должны были опохмелить и отправить восвояси. За это отвечал головой физрук Сергей Владимирович Тумаков. И в этом состоял план директора школы, персонажа весьма колоритного и житейски мудрого. Иван Тимофеевич Чугунец (так звали директора) имел благородную и высокую цель — защитить школу от чиновничьего сглаза — и совсем не предполагал, что учителя, супруги Жертвины, захватят вертолет для побега на большую землю.

Коварный план Жертвиных провалился: пилоты, пытаясь выйти из кризисной ситуации победителями, не желали взлетать. Тогда старший Жертвин, в миру учитель математики, начал угрожать взрывом вертолета при помощи фляги с самогоном и зажигалки. Командир принял решение о взлете, с тем чтобы по прибытии сдать террористов в органы, но жена Жертвина, в миру учитель русского языка, почуяла неладное и через сорок минут полета взяла командование на себя. Что произошло дальше — доподлинно неизвестно. Обгорелые остатки вертолета и четыре скелета были найдены и идентифицированы поисковыми отрядами как жертвы столкновения с линией электропередач совсем в другом районе, о чем сухой строкой сообщили все новостные агентства.

Поиски были прекращены. На родину героев улетели цинковые гробы с останками несчастных Жертвиных, а Адольф Моисеевич и Клара Леопольдовна остались жить в деревне Безбожница Пайского района Н-ской области, вкушая плоды собственной административной деятельности.

Областное начальство в тот злополучный вечер отбыло в район на двух «уазиках», оставив любимое руководство на произвол судьбы совсем не из халатности. Во-первых, их тоже опоили, во–вторых, дорогу в район перерезала небольшая, но весьма своенравная речка Забияка, снесшая двенадцать лет назад единственный мостик, связывающий Безбожницу с соседним селом. Только в августе, когда капризная речушка падала в русле до минимума, ее форсировали трактора типа К-700 (Кировец), и один из таких тракторов ждал правительственные джипы в этот злополучный день лишь до 22.00, с тем чтобы перетащить через русло на удавке. В-третьих, директор школы Чугунец поручился за благоприятный исход дела, и, когда полуобморочные чиновники услышали шум винтов около девяти часов вечера, они вполне логично предположили, что комиссия последовала в областной аэропорт. Однако для надежности Чугунец был взят с собой как заложник, на случай каких-либо осложнений.

Осложнения произошли, и их печальные итоги произвели на директора весьма негативное действие. Однако привлекать к уголовной ответственности его было не за что, и Иван Тимофеевич был через неделю отпущен к себе в Безбожницу пешим порядком.

Население деревни, отрезанное от цивилизации, вело автономный образ жизни. Товары первой необходимости завозила два раза в месяц автолавка-вездеход только до противоположного берега Забияки, в семи километрах от Безбожницы. Там же происходили расчеты, которые вел Чугунец, ибо население деревни было неплатежеспособным. Объемы этой торговли постоянно снижались, так как местные аборигены предпочитали приобретать одежду и алкоголь у пчеловода Корчёмкина, который неведомым способом доставлял их в деревню.

Говаривали, что Корчёмкин связан с нечистой силой, а некоторые, особенно впечатлительные, уверяли, что видели ночью в лесу дьявола, издающего страшный рык и окруженного ореолом огней и зловония, несущегося по просеке, примыкающей к усадьбе пчеловода.

Вот почему поведение жителей так удивило Адольфа Моисеевича. Наличных денег в деревне было очень мало, и приток нескольких тысяч серьезно влиял на политический расклад — противодействие сил финансовых, в лице старика Корчёмкина и директора школы Чугунца, и физических, представленных Серегой–физруком и Николаем Силовановым.

Чугунец имел преимущество информационное: электричество подавалось только в здание школы, равно как телефонная связь и Интернет. Остальные дома были давно отключены за долги, а провода сняты, сданы и пропиты еще до крушения моста. Фонарные столбы были аккуратно выкопаны и оприходованы хозяйствующими субъектами для собственных нужд.

Корчёмкин же имел преимущество материальное, ибо владел запасом меда и алкоголя, расфасованного в пластиковые емкости по 0,25 литра. Именно поэтому самой популярной купюрой в селе была сотня, составляющая стоимость заветного литра.

В начале вынужденной изоляции с обеих сторон предпринимались попытки мятежа и захвата власти, но с течением времени страсти улеглись, и между противоборствующими сторонами установился вооруженный паритет.

Иногда по осени в деревню на тракторах повышенной проходимости заглядывали фермеры из соседней республики, искавшие дешевых кормов. Поэтому любого нового человека жители Безбожницы встречали коммерческими предложениями. Одежду же и мелкий скарб добывал зять Корчёмкина, работающий во внутренних органах райцентра. Самыми ходовыми товарами были рекламные продукты политических партий и конфискат со складов крупных компаний, попавших в немилость к власти.

Зимой положение несколько менялось — в сношения с внешним миром вступал школьный автобус, ведомый Николаем Силовановым. К сожалению, Николай не мог ездить на автобусе далее, чем до ближайшего села под громким названием Москва, так как не имел водительского удостоверения, а кроме того, разыскивался районным военкоматом за уклонение от военной службы.

Попав в село, Николай первым делом заправлял полный бак, ибо бензин был также стратегическим товаром для Безбожницы. В этом ему противодействовал участковый, капитан Запивахин, пытавшийся арестовать Николая за ряд мелких уголовно наказуемых деяний на территории Москвы.

Однако рейды участкового совместно с военкомом в Безбожницу заканчивались плачевно: мстительный Николай высверливал лед по периметру переправы, и однажды вылазка закончилась для Запивахина ледяным купанием, после чего он затаил еще большую ненависть к деревне, одновременно решив отказаться от карательных операций на территории противника.

Поскольку трактор, расчищающий дорогу раз в месяц, также останавливался у переезда через Забияку, сношения с Москвой велись только по перволедку, примерно до начала декабря, после чего военные действия прекращались из-за снежных заносов.

Можно добавить, что Серега-физрук и старик Корчёмкин прекрасно понимали, с кем имеют дело в лице Высенко, но по выработанной годами привычке вели себя придурковато, просчитывая личную выгоду. Николай Силованов действовал наобум безо всякого расчета, но его извиняет то, что действовал он так всегда, а избиение и ограбление жены, коей уже считал Клару, мыслил обычной семейной жизнью.

К моменту возвращения в Безбожницу директора Чугунца прошло десять дней. Адольф Моисеевич и Клара работали в поле. При этом Адольф Моисеевич регулярно получал пинки за невыполнение плана и недоумевал, как Серега-физрук определял недостачу — количество заполненных мешков всегда равнялось пяти. Ничего сверхъестественного здесь не было — просто Серега пересыпал добро в подпол при помощи ведер, а считать он умел. И Высенко перед ужином обязательно получал несколько смачных пендалей, иногда за дело, а иногда просто для профилактики. Потом они вместе выпивали пузырь спирта и закусывали деревенским салатом из печеной картошки и лука, иногда сдобренных тушенкой. Несмотря на тяжелый труд и пьянство, Адольф Моисеевич начал остро чувствовать вкус жизни и к концу первой недели даже ощутил позывы к контакту с женщиной, хоть и был импотентом уже несколько лет. Выкапывая клубни картофеля, он недоумевал, почему не идет помощь, а иногда горевал, потому что ночи становились все прохладней и засыпать ему помогал только спирт, неминуемо разрушающий печень. Жил он только надеждой на скорое освобождение.

Клара почти свыклась со своим положением. Николай относился к ней в целом неплохо, и по окончании первой трудовой недели истопил баню, впечатления от которой заставляли Клару работать как можно интенсивнее в предвкушении следующей.

Вечерами за кружкой самогона или медового кваса Клара рассказывала неразговорчивому Николаю о жизни в Москве, стараясь не употреблять сложных выражений или аллегорий. Синяки почти прошли, обиды забылись, но одного Клара никак не могла простить: своих совершенно запущенных, обломанных камнями и почерневших от земли ногтей. Николай сдержал обещание и продал маникюрный набор вместе с косметикой Корчёмкину, оставив лишь флакон духов, поскольку ему нравился запах Кензо. Иногда Клара с ужасом думала о том моменте, когда духи кончатся. Впрочем, она полагала этот момент концом жизни и надеялась не на освобождение, а скорее на чудо, которое перенесло бы ее обратно в нормальную жизнь. Доя козу, она представляла себя массажисткой из модного салона, а стирая Николаевы портянки — финансисткой по отмывке денег, про которых много слышала, но слабо представляла характер их деятельности.

 

 

Глава II. Новая школа

На одиннадцатый день, копая по обыкновению картофель, Клара и Адольф Моисеевич почти одновременно заметили человека, который брел по дороге с узелком на палке за спиной и был похож на персонажа сказок братьев Гримм. Хоть был человек небрит, пылен и ужасно устал, профессиональная память Клары тут же идентифицировала бродягу как директора местной школы. Ею овладели двоякие чувства: с одной стороны, хотелось броситься и удушить его, с другой — слабая надежда быть замеченной, не сорвав плана заготовок, велела стоять на месте или, в крайнем случае, помахивать рукой.

Адольф Моисеевич человека не узнал, поэтому следил за ним исподлобья, не переставая орудовать лопатой.

Чугунец (а это действительно был он) испытал шок от увиденного. Во-первых, поле принадлежало бывшему колхозу «Заря коммунизма», а ныне агрофирме «Заря», однако наличие колхозников на нем было фактом невероятным. Во-вторых, поле было засажено пропавшим по весне Антоном Безрогим, который, несмотря на короткую историю проживания в Безбожнице, пользовался известным авторитетом. В — третьих, ему мерещилось, что картошку копают покойные гости из Москвы, непостижимым образом переселившиеся в тела неизвестных крестьян. Моргая и кашляя, прошел Чугунец мимо непонятного, чувствуя всей кожей кардинальные политические перемены, связанные с его долгим отсутствием.

По приходу домой он тут же наорал на жену Оксану Федоровну из-за отсутствия горячего обеда, с наслажденьем умылся, а заметив на столе пузатую бутылку первача и тарелку соленых грибочков и горбушку домашнего хлеба, пришел в хорошее расположение духа.

 — Ну что, мать. Как вы тут живете без меня? Новости есть? — обращаясь на «вы», он имел в виду еще и тещу-пенсионерку, которая была в неплохой форме для семидесяти трех лет и приносила исправный доход, получая пенсию на карточку «Visa», которой мог пользоваться только Иван Тимофеевич.

 — Новостей много. Да ты пообедай, в районе наверно не кормили? — осторожно отвечала Оксана Федоровна. Увидев, как муж выпивает и закусывает, она продолжала:

 — Серега-физрук и Николай Силованов Антоново поле копают. Прибрали каких-то пришлых, теперь вот к делу их пристроили.

 — Когда прибрали, откуда? — заинтересовался Чугунец, наворачивая грибочки с хлебом.

 — Никто не знает, только вот как Жертвины пропали, так эти и объявились.

Услышав новость, Чугунец перестал жевать и уставился на жену тяжелым взглядом. Заметив перемены в поведении мужа, Оксана Федоровна заторопилась все обсказать:

 — Да с того проклятого дня, как увезли тебя в район, смотрю, Николай Силованов с утра идет пьяный. То-то мне бабы и сказали, что Николай раздобыл сотню да и выторговал у Корчёмкина четыре пузыря. Потом Серега-физрук тоже на деньги разжился и взял с рук четверть самогона. Гужбанили до вечера, а вечером всех мужиков и пацанов, какие попадались, отхвостали кулаками.

Потом меж собой тоже было сцепились, но разговор у них какой-то пошел, и весь вечер они Леху-интеллигента искали, будто он им еще сотню должен. Но Интеллигент не дурак, надрызгался и ушел в лес, у него там землянка. На следующий день смотрим: чужаки Антоново поле ковыряют, ну я и спросила у Сереги, чего, мол, за дела, а он усмехнулся и говорит: «Смычка города с деревней. Шефы приехали родному колхозу помогать». А сам вечером мешки таскал домой прямо с поля.

Слушая жену, которая была одновременно профессиональным помощником, работая его же заместителем в школе, Чугунец понимал, что доходяги в поле и впрямь могли быть московскими гостями. Не представляя механизма всего макабра, он крестьянским умом чуял, что произошла ужасная подмена и разбившийся вертолет увез в последний путь его главную опору и надежду — учительскую семью Жертвиных.

Чувствуя слабость в животе, он налил стопку до краев и залпом выпил, после чего спросил уже более для проформы, нежели в надежде на благоприятный ответ:

 — Какие из себя эти пришлые?

 — Да почти обыкновенные, — ответила Оксана Федоровна. — Мужик высокий, худющий как жердь и седоватый. Волос вьется, нос — большой, фонарь на два глаза. Баба вроде получше, в теле, тоже кудрявая, волосы белые, морда круглая.

Собираясь встречать высоких гостей, Чугунец использовал жену для приготовления стола, но смотреть на начальство не разрешил, боясь, чтобы она не наговорила лишнего, и полагался лишь на Жертвиных, принадлежавших ему телом и душой. Теперь он расхлебывал заваренную кашу, страшась и одновременно оценивая возможные последствия.

Сначала он подумал об уголовной ответственности за незаконное лишение свободы. Потом — о награде за спасение государственных людей. Потом — о том, что государственные люди захотят поквитаться за райскую декаду в деревне. Потом — что учителей больше нет и взять их негде. Потом он вспомнил, что государственные люди по образованию как раз и есть учителя, причем именно недостающих предметов: русского языка и математики. Потом ему стало страшно от пришедших в голову мыслей, а потом, после очередного выпитого стаканчика, ему стало тепло от гениальности пришедших в голову идей.

 

Новую школу власти начали строить еще в благословенные времена, когда школы строились, а не закрывались. Безбожница тогда была основной базой перспективного леспромхоза и росла как на дрожжах. Однако, построив каменные стены, закрыв крышу железом и застеклив окна, стройку остановили вместе со страной. Чугунец в те времена писал письма во все инстанции и старался изо всех сил завершить работы, но добился лишь завоза материалов и явки прораба Антона Безрогого, который приехал в деревню как раз накануне крушения моста через Забияку.

Антон Безрогий был весьма примечательным типом, как и многие жители Безбожницы, хотя бы потому, что приехал в нее по собственному желанию, накувыркавшись в перестроечных водах и нахлебавшись мути гласности. Он был чист душой и силен телом, но страдал привитым еще в стройотрядовской молодости идеализмом. Прочитав однажды о том, что комсомольские стройки 30-х годов осуществлялись силами заключенных, он вдруг остро осознал свою никчемность: какие мелкие цели преследовал он, воруя стройматериалы и устраивая свое двухкомнатное гнездышко, как смешна жизнь человека, потратившего эту самую жизнь на строительство собственной камеры окончательного заключения.

В поисках выхода он стал читать. Прочитанное повергало его в уныние, и свет в конце тоннеля мерк все сильнее, пока по роковой случайности он не прочитал «Мастера и Маргариту» Булгакова. Цепочки логических рассуждений замкнулись в голове Антона весьма специфическим образом: мастер написал главную книгу и остался в истории, Антон же строил дома и, по логике, должен был, построив главное здание, заслужить покой.

Поиск подходящих проектов привел его однажды в забытый богом и людьми областной центр, а оттуда в Безбожницу. Антон взялся за дело засучив рукава. Он строил, лепил, красил, копал, подводил и запитывал. Он гонял деревенских воришек и бегал кроссы по утрам, учил местных подростков строительству и играл по вечерам на гитаре. Три года он противостоял деревенскому быту, а добило его малозначительное событие: контора, направившая его на завершение долгостроя, приказала долго жить, проглотив документы и не заплатив зарплату за полгода.

Антон начал выпивать и приставать к женщинам. Антон начал превращаться в обывателя. Единственное, чем он отличался от всех остальных жителей Безбожницы, — так это фанатичная тяга к работе. Через двенадцать лет он затер последний шов на плитке школьной котельной и исчез так же неожиданно, как появился. В деревне не особо удивились, поскольку решили, что Антон ушел на охоту и погиб. Во дворе его дома появился волкодав старика Корчёмкина, и, вопреки всякой логике, остался там жить, а по деревне прошел слух, что Антон попал в лапы сансары. (К чести безбожницев нужно сказать, что они понятия не имели, что такое сансара, с этим словом их познакомил еще один местный уникум — Леха Псушкин, по кличке Интеллигент.)

Так или иначе, школа была построена. Старая школа была торжественно пущена на дрова, и директор мог смело начинать учебный год. Дело обучения подрастающего поколения он поставил на широкую ногу: все предметы вели всего пятеро учителей: он сам — историю и обществознание, его жена — географию, химию и биологию, Жертвин-старший — математику, физику и информатику, а Жертвина-младшая — русский и иностранный языки, а также литературу. Серега-физрук, кроме физкультуры, вел труд и ОБЖ, а также выполнял функции сторожа и дворника. Кроме того, Чугунец числился уборщиком служебных помещений, а его жена секретарем, библиотекарем и социальным педагогом. На деле прибирали школу и ее территорию провинившиеся ученики либо супруги Жертвины. Однако главное ноу-хау Чугунца состояло не в прогрессивной системе распределения трудовых обязанностей.

Уловив бесподобным нюхом тенденции нового тысячелетия, Иван Тимофеевич оформил пластиковые карточки на весь персонал, запер их в сейф и единовременно стал хозяином школы, а с ней и половины деревни: деятельностью, приносящей доход, в Безбожнице, кроме работы в школе, было только получение пенсий. Для противодействия усилиям государства по урезанию бюджета он набрал в качестве учеников всех дебилов из округи, коих, благодаря образу жизни взрослого населения, было достаточно. Дойдя до рекордной цифры в 35 учащихся, он увеличил бюджет учреждения до фантастических восьмисот тысяч и жил весьма неплохо, поглощая две трети выделяемых средств, пока на его голову не свалился единый государственный экзамен.

Два месяца изучали супруги Жертвины хитромудрость нового дела, а изучив, донесли до Чугунца благую весть: ничего страшного в экзаменах не было. И вот когда была получена новая школа вместе с бюджетом, когда дочь Чугунца поступила в МГУ и когда материальное положение семьи стабилизировалось, они получили страшный удар в виде потери основных кормильцев — учительской семьи Жертвиных. Сопоставив известные и вновь открывшиеся факты, Иван Тимофеевич выработал план спасения.

Этот план был прост и преступен: Чугунец решил выкупить Высенко и Низенко из рабства «силовиков» и приспособить их к преподаванию в школе. Оформлять дело документально Чугунец не решался — о смерти Жертвиных никому неизвестно, а поскольку их паспорта и банковские карточки вместе с кодами лежали в школьном сейфе, операция по замене специалистов могла пройти без сучка и задоринки.

Вечером он взял бутылку самогона, настоянного на Корчёмкинском меду, и отправился к физруку. Он нашел картофельных компаньонов в состоянии трезвом, усталом и озлобленном. Адольф Моисеевич, лишенный очков, директора не узнал и, приняв его за Серегиного друга, начал лебезить, порываясь встать и предлагая свои услуги по розливу напитков, но из-за вялой реакции Сереги стушевался и, отойдя от стола, устроился в тени на лавочке.

 — Здорово живешь, Сергей Владимирович, — начал беседу Чугунец, — невеселый ты сегодня какой-то.

 — А чего веселиться, — прогундел Серега, — Корчёмкин, гад, все настроение испоганил.

 — Что так? — поинтересовался Иван Тимофеевич, откручивая пробку. — Спиртяги не дал?

 — Какой спиртяги! — вспылил физрук, — подходит сегодня на поле, говорит: «Докапываете уже?» Я ему: «Наше дело, хотим — докапываем», а он мне: «Поле-то колхозное, Сереженька, семена Антона Безрогого. Это, — говорит, — дело общее!» Выторговал, паразит, тридцать процентов — семьдесят ведер. Пришлось отдать.

 — М-да, — проговорил Чугунец, — это он может. Ну, давай хоть горе спрыснем. Компаньон! — обратился он к Адольфу Моисеевичу, — подсаживайся, чего как неродной?

Они выпили, и, закусывая печеной картошкой, Иван Тимофеевич обдумывал, с чего начать главный разговор.

 — Первое сентября скоро, — начал он издалека.

 — Да и хрен с ним, — ответил Серега, — в первый раз, что ли?

 — Работать-то как будем, без Жертвиных?

 — А как работали, так и будем. Напишешь бумагу, что специалистов не хватает, и шабаш!

 — Не выйдет, Сергей Владимирович, — печально ответил Чугунец, — выпускать надо одиннадцатый класс, им уж восемнадцатый годок. Нельзя больше на второй год оставлять.

Серега задумался: отсутствие выпускников могло повредить и ему лично, так как закрытие школы означало закрытие многих его проектов по покупке и продаже алкоголя.

 — И что ты предлагаешь? — спросил Серега, зная, что Чугунец никогда просто так не проставляется, — искать этих уродов?

 — Не найти их, Сергей Владимирович, замену надо. Загремим ведь, если не найдем.

 — И?! — озадаченно проговорил физрук.

 — Так вот ведь, специалист! — Чугунец ткнул пальцем в опешившего Адольфа Моисеевича. — И математик и физик. Куда лучше-то?

На физиономии Сереги изобразилась борьба чувств. Наконец он мотнул головой, призывая директора не затягивать с очередным стаканом:

 — Я так понимаю, Иван Тимофеевич, ты уже придумал все? Значит, твой интерес в этом деле понятен. А я как же? Этот червяк волосатый даже картошку копать не умеет, представляешь, сколько я на него сил потратил?

 — Дело говоришь, — согласился Чугунец. — Я думаю, двадцать процентов от его зарплаты по всем понятиям твои.

Серега пьяно кивнул головой, но соглашаться не спешил:

 — Проценты пусть банк считает, сколько это в деньгах?

 — Я думаю рублей пятьсот в месяц, не меньше, — солидно произнес Чугунец, ожидая острой протестной реакции, но, к его удивлению, Серега претензий к размеру контрибуций не проявил, а выдвинул другое предложение:

 — И пусть сортиры моет школьные, его ведь идея была — персонал сократить.

 — Это можно, — согласился Чугунец

Адольф Моисеевич слушал этот диалог, ужасаясь. Возражать не хотелось физически, соглашаться было чудовищно, но еще более чудовищно было то, что его согласия никто не спрашивал, и торг происходил так, будто речь шла о козе или мешке картошки. Он одновременно думал о том, что поисковая операция уже совсем близко и все эти разговоры, конечно же, не воплотятся в жизнь. О чем-то подобном подумал и Серега:

 — Ну а как, если по морозцу участковый приедет?

 — Пусть едет. Жертвиных он толком не знал, а этого, — Чугунец кивнул на Адольфа Моисеевича, который чуть не упал с табуретки, — уже списали, так что все тип-топ.

Услыхав о том, что его списали, Адольф Моисеевич, несмотря на страх, решился протестовать:

 — Минуточку, господа, — увидев изумленное лицо физрука, Адольф Моисеевич, тем не менее, продолжил. — Как это списали, кого это? Вы хоть знаете, о ком идет речь?

 — О ком? — поинтересовался Чугунец.

 — О ком?! — переспросил Адольф Моисеевич, чувствуя необычайную легкость в теле и языке. — Надо думать, когда говорите такие вещи вслух! Не укладывается у этих господ в концепцию и начинают по процедурным вопросам цепляться. А где экономическая выгода?! В Канаде выгода, — пьяно признался он, забыв начало фразы. — В Канаде совсем другая модель. По восемнадцать учеников на учителя в Канаде. Автобус школьный — и очень просто, — тут он вспомнил начало и торжествующе завопил, — вот о ком!

 — Ты бы, Адольф Моисеевич, поменьше про Канаду трещал, — посоветовал Чугунец, — а то вот Сергей Владимирович не уважает космополитов.

 — Козлополипов тоже, — подтвердил Серега, с интересом рассматривая пьяного Адольфа Моисеевича. — Ну, давай, коллега, за новое назначение. Завтра у тебя наступает новая жизнь, учителем, значит, будешь… Будем! — воскликнул он опрокидывая стакан.

Адольф Моисеевич, затерявшийся в собственных мыслях как вошь в мочалке, то складывал губы трубочкой, то наоборот вытягивал их в струны. Сказать о своих чувствах связно он не мог, поэтому решился на экспромт, которые позволял себе в прошлой жизни:

 — Единый государственный экзамен — это этанол… — понимая, что сказал что-то не то, он упрямо продолжил: — Это элатон, та-а-а скзать.. Оптимизация та-а-к с — зз а-а ть государственных затрат!

Посмотрев на собеседников и идентифицировав их как полных профанов, Адольф Моисеевич совсем разошелся:

 — Другими словами — стандарт, и наша новая школа — это вам вот! — он скрутил дулю и начал ею размахивать, словно заводя невидимый авиамотор. — Модернизация российского образования! Все в автономию, и чтоб того… этого…На позитивный образ учителя!

Проговорив последнюю фундаментальную фразу, он упал с табуретки и затих в полном упоении от силы высказанных тезисов.

 

Переговоры Чугунца с Николаем Силовановым прошли еще более спокойно. Выяснив, что Клара заменит «русичку» Жертвину и будет получать хорошее жалованье, Николай сразу задал вопрос о покупке второй козы и получил ответ о покупке не только козы, но, пожалуй, и теленка. После того все дальнейшие вопросы отпали сами собой. Клара отнеслась к факту переговоров спокойно, потому как легкомысленно полагала, что худшей работы, чем заготовка картофеля и быть не может.

Чугунец шел домой, переполняемый грандиозными планами развития бюджета, и звезды над головой падали, прочерчивая огненные борозды в небе.

Ночь, лежавшая над Безбожницей, была прекрасна, молодежь резвилась на школьном стадионе, откуда долетали звуки гитары и девичьи взвизги. Корчёмкинский волкодав, заскучавший по Адольфу Моисеевичу, тихо подвывал, Леха — Интеллигент ворочался в землянке на подстилке из душистого сена, Серега–физрук клевал носом над темным столом, а Адольф Моисеевич сладко спал под столом. Ему снились желтые автобусы.

 

 

Будни

Следующая неделя прошла очень быстро, поскольку 1 сентября выпадало на ближайшую субботу. Весь коллектив школы, вышедший из «отпуска», трудился не покладая рук: Чугунец проводил ежедневные совещания, Оксана Федоровна стучала планы на компьютере, а Серега-физрук заставлял Адольфа Моисеевича выравнивать грунт на футбольном поле. К четвергу две трети поля были аккуратно выложены и пострижены канцелярскими ножницами, за что Серега получил благодарность с занесением в трудовую книжку, а Адольф Моисеевич был подвергнут остракизму за отсутствие рабочих программ, которые требовала строгая Оксана Федоровна.

Клара писала программы сутками напролет, отвлекаясь только на сексуальные домогательства Николая. Получив возможность заняться знакомым делом, она жадно линовала выцветшие тетрадки и, с трудом разбирая почерк усопшей Жертвиной, писала безжалостными словами о новых педагогических технологиях вперемешку с образами Базарова и Онегина, указывая на необходимость использования компьютерных презентаций и интерактивных досок. Однако дело двигалось медленно, и Клара получала разгон на очередном совещании.

 — Сколько же можно говорить о рабочих программах! — разорялась Оксана Федоровна, глядя на Клару, как на нагадившего щенка. Не позволим работать плохо, забудьте старые времена! — продолжала Оксана Федоровна, косясь на мужа, который тихо кивал в знак одобрения. — Предлагаю совету трудового коллектива лишить Клару Леопольдовну Низенко премиальных за сентябрь в размере пятидесяти процентов, — наконец закончила Оксана Федоровна. — Кто «за»?

После единогласного решения, при котором воздержался Николай Силованов, совещание пошло своим чередом. Клара тихо плакала, растроганная смелым поступком Николая и терзаемая чувством несправедливости, поскольку знала, что рабочих программ не было ни у кого, но она не протестовала, вспоминая, что в другой жизни сама же и продвигала новую систему, дабы растормошить нерадивых учителей.

Обидно было другое: несмотря на закончившуюся битву за урожай, она не только не ощущала облегчения, но наоборот: дикая усталость от бесконечной писанины и головные боли от наездов администрации заставили ее почувствовать себя хуже, чем на картошке, а между тем учебный год даже не начался. Она мысленно успокаивала себя тем, что когда придет время уроков, она отдохнет как следует и заставит учеников хлебнуть лиха.

По окончании совещания все пошли по домам, и Клара, утерев слезы, тоже направилась к дому Николая Силованова, но тут до ее уха донесся звук, которого она безотчетно ждала и на который хотелось бежать, крича на всю улицу: «Свобода! Спасены! Слава богу!», ибо это был звук дизельного двигателя.

Адольф Моисеевич, в остракизме красивший деревья по периметру школы белой известью, тоже услышал волшебный звук и бежал, бросив ведро и лубяную кисть. Он торжествовал: звук подобного тембра мог идти только от военной техники, и техника эта, несомненно, была направлена на поиски его — величайшего деятеля современного образования.

Каково же было разочарование Адольфа Моисеевича, когда он увидел здоровенный трактор, увозящий скирду сена в неизвестном направлении. За рулем восседал суровый черноусый мужчина, целеустремленно глядящий вперед, рядом с ним — второй, почти такой же, но с двуствольным ружьем в руках.

Дикая мысль зародилась в голове Высенко, он завопил на всю деревню и бросился к трактору, бессвязно выкрикивая мольбы о помощи. Но действия эти произвели на чужаков обратный эффект: когда Адольф Моисеевич приблизился к трактору на расстояние в двадцать метров, сидевший рядом с водителем высунул ружье через боковое окно и навел стволы на Адольфа Моисеевича. Тот остановился в ступоре и начал выкрикивать проклятья, что, впрочем, не произвело на чужаков никакого действия. Через пять минут от трактора с возом остались лишь следы.

За этой сценой внимательно наблюдал старик Корчёмкин, с осторожной злобой оценивая слабые места своего противника — Чугунца, чтобы в нужный момент нанести решительный удар. Поведение Высенко навело его на мысль о возможном сообщнике. Старик Корчёмкин решил оставить многострадального Адольфа Моисеевича на дальнейшее созревание в школе. Коммерческий акт, а именно продажу сена, Корчёмкин никак не мог пропустить мимо своего хозяйского ока. Размыслив, что деньги на данном этапе важнее, чем Высенко, он покачал головой и побрел на розыски односельчан, столь ловко проделавших трюк с сеном. Адольф Моисеевич, отстояв положенный природой ступор, опустился на землю и стал медленно раскачиваться взад-вперед, уставившись невидящим взором в придорожную пыль.

Фокус с продажей сена провернули братья-близнецы Чернухины. Скирда сена, которую пробовали продать всем приезжим все жители Безбожницы, принадлежала той же агрофирме «Заря», что и картофельное поле. Подвиг по заготовке сена произвели студенты областной сельхозакадемии, присланные в агрофирму для прохождения практики.

Половина жителей деревни Безбожница носила фамилию Чернухины, так как раньше вся деревня называлась селом Большие Чернухинцы. Претерпев приход советской власти и разобрав небольшую деревянную церковь на дрова, село потеряло статус и приобрело нынешнее название за самые гнусные традиции местной комсомольской ячейки.

Братья Родион и Муслим не были в числе крутых деревенских воротил как по причине умственной недостаточности, полученной по наследству вместе с именами Нахапетова и Магомаева, так и по причине малых физических сил в результате плохого питания. В этот счастливый день они пошли на рыбалку и, оказавшись у переезда первыми из односельчан, обнаружили трактор из соседней республики. Торг не занял много времени: договорившись на четыре тысячи рублей, они приехали к полю со скирдой практически незаметно. Однако шум дизельного двигателя постепенно собрал у скирды большую толпу наблюдателей, которые завидовали братьям и роптали по поводу упущенной выгоды. Пытавшийся выдать сено за свое бывший рижский омоновец Эдгар Косилас был встречен стволами фермерского ружья, после чего всем присутствующим была объявлена цена контракта, а также то, что любой человек, претендующий на авторские права по данной скирде, должен будет разбираться с братьями Чернухиными, а не с фермерами. Толпа постепенно разошлась.

Старик Корчёмкин, как на грех, был в это время на пасеке и права на сено предъявить не мог, а Серега-физрук и Николай Силованов — на совещании, посвященном Дню знаний, в результате чего братья Чернухины, получившие по двадцать заветных сотен, разбрелись по домам отмечать удачу.

Первым пострадал более тупой Муслим. Корчёмкин застал его у поленницы за процедурой прятанья денег и, подождав окончания, начал как обычно:

 — Кхе-кхе. Ну здравствуй, Муслим, здравствуй.

От этих слов младший Чернухин подскочил и развернулся на 180 градусов, выпучив глаза и приземлившись в немыслимом полупоклоне.

 — Вижу, что и ты рад встрече, — констатировал старик. — Вот время-то какое пошло, быстротечное да лихое. Не успеешь сено приватизировать — его уж нет.

Он внимательно посмотрел на Муслима, по всем признакам обретавшего дар речи:

 — Не говори ничего. Сам понимаю, хочешь оправдаться. Ну, давай посчитаем. Стог был колхозный, значит, всем поровну. Поровну на три части: тебе, Родиону и мне, — продолжал гнуть свою линию старик Корчёмкин. — Всего у нас четыре тысячи. Четыре на троих не делится, не бутылка. Верно?

 — Не делится, — подтвердил Муслим.

 — Предагаю по-братски разделить пополам, — предложил Корчёмкин, располагающе улыбаясь. — Тысячу тебе, тысячу мне.

Муслим, услышав такое шикарное коммерческое предложение, обомлел от радости, но, зная коварный нрав Корчёмкина, решил поинтересоваться:

 — А если на троих?

Старик словно ждал этого вопроса:

 — Тогда придется с прикупом, как в карты.

Нужно заметить, что братья Чернухины, как и все жители Безбожницы, очень любили играть в карты, и новое предложение вызвало в Муслиме волну энтузиазма:

 — Давай с прикупом!

 — А давай! — поддержал его старик Корчёмкин. — Значит я добавляю сверху два литра — две сотенных, значит. Четыре тысячи двести делится на троих без остатка, получается по тысяче четыреста каждому.

В его словах была железная логика, и когда старик забрал из рук Муслима деньги, а затем отсчитал свою долю, тот даже не пикнул, но, получив назад совсем маленькую грудку купюр, снова засомневался:

 — Дак как-то я не понял…

 — Литр отдам вечером. Заходи, как темнеть начнет.

С Родионом пришлось повозиться, ибо тот ни о каком дележе и слышать не хотел, но уразумев, что Корчёмкин согласен на тысячу и просчитав вариант с переделом общака, по которому каждому из братьев досталось бы полторы тысячи, неохотно отдал старику требуемую сумму, после чего сразу побежал к младшему брату, где получил урок экономической грамотности, который закончился ужасным мордобоем.

Денежный вопрос с сеном был урегулирован и старик Корчёмкин полностью погрузился в обдумывание плана с вербовкой Высенко. Прикинув так и сяк, счел, что толку от нового союзника немного. Старик горестно кивал головой, не забывая прикидывать стоимость оставшихся у Высенко вещей, а также крепость мёда собранного несколькими часами раньше.

Мед был одной из главных материальных и духовных ценностей не только самого Корчёмкина, но и всей деревни — не только лечил простуду и избавлял от боли, но и придавал напиткам, приготовленным на его основе, волшебную жизнетворную силу. Все селяне считали Корчёмкинский мед абсолютным ноу-хау, ревниво охраняя его от выхода за пределы деревни. Многие объясняли его свойства дьявольскими связями старика, но, крестя полученные продукты и даже закрывая банки медового кваса иконами, все равно продолжали употреблять его, удивляясь неизменному эффекту.

Сам Корчёмкин был жестким реалистом, поэтому поддерживал все невероятные слухи о волшебстве меда. Мед и вправду обладал необыкновенными свойствами, однако по вполне прозаической: Корчёмкин много лет назад облюбовал овсяное поле за своей избой, засадил его коноплей и маком, развел самых свирепых кавказских пчел и начал самое прибыльное дело в своей карьере.

Дом Корчёмкина стоял на отшибе и раньше был первым домом погибшей деревни Синюхинцы — продолжением в далеком девятнадцатом веке села Чернухинцы. Безжизненные остовы Синюхинцев тянулись еще на добрый километр, прикрывая предприятие Корчёмкина с дороги. Кавказцы же обороняли волшебное поле с воздуха, поэтому даже самые безбашенные жители не рисковали подходить к владениям старика. Забор из колючей проволоки закрывал дурманную палестину со стороны леса. А наследство секретной воинской части, укрытое в этом лесу, давало старику и другие конкурентные преимущества, превращая его бизнес в цветущее, хоть и противозаконное предприятие.

Старик анализировал дилемму: заточение чиновников явно строилось на принципе закрытости, и самым простым и верным оружием против Чугунца в этой ситуации была гласность. Осуществить подрывные действия было легко: обладая конспиративным окном в райцентр, Корчёмкин мог дезавуировать Чугунца и навести на его след компетентных товарищей. Однако гласность могла повредить ему лично и в целом Безбожнице, поскольку логичным ее итогом стало бы закрытие школы, а, следовательно, практически полное уничтожение финансовых потоков, на что Корчёмкин пойти никак не мог.

Поэтому в голову старика пришла простая в своей гениальности и легко осуществимая провокация — он решил устроить побег для Высенко и Низенко, не участвуя в нем лично: для этого нужно было всего лишь запугать невольных гостей. Он решил живописать гостям все прелести деревенской зимы, после чего намекнуть на возможность пешего бегства. Уверившись в правильности рассуждений, старик пошел спать, обдумывая по пути риски предстоящей операции и все более восхищаясь найденным решением.

 

 

День знаний

Первое сентября встретило Клару Леопольдовну и Адольфа Моисеевича ярким солнцем, первым осеним заморозком и странными приготовлениями: Чугунец распорядился вытащить школьные парты во двор и выстроить их буквой «П». Затем Серега-физрук выставил в окно школы здоровенный звуковой монитор, а Николай Силованов подогнал к парадному входу автобус, предварительно прицепив к нему старинную тракторную телегу.

Перетаскивая парты, Адольф Моисеевич думал о том, что руководство школы окончательно свихнулось. Он видел в этом добрый знак для себя, поскольку накануне Оксана Федоровна после жесткого теста по математике сообщила ему, что он допущен к преподаванию. При этом вид она имела торжественный и просветленный, из чего можно было сделать вывод о том, что сумасшествие прогрессирует и в скором времени наступит долгожданное освобождение.

В девять часов утра к зданию начали подтягиваться ученики, выглядевшие на удивление мило: с огромными однотипными сумками «1С: решение для жизни», многие были одеты в школьную форму, девочки целомудренно укрывали волосы под одинаковыми косынками с надписью «III молодежный форум», а Эдуард Косилас, сын рижского омоновца, даже прикрепил на грудь бант из триколора с надписью «Всероссийская перепись населения». Это было тем более удивительно, что перепись еще не началась.

Заиграла веселая музыка, учителя выстроились во главе стола, а ученики, сопровождаемые родителями, начали доставать из сумок съестные припасы — столы быстро заполнились, и линейка стала напоминать банкет.

 — Дорогие ученики! — зычно провозгласил Чугунец. — Мы рады поздравить вас с началом нового учебного года и пожелать успехов в деле обучения и воспитания! Этот год объявлен Правительством Российской Федерации Годом Учителя, а это значит, что учителю в этом году будет уважение и почет, невиданные до сих пор.

После продолжительных аплодисментов, переходящих в овацию, слово взяла Оксана Федоровна:

 — Я присоединяюсь к поздравлениям и хочу рассказать об учебном плане на первую четверть. Поскольку у нас новая школа и новая котельная, дров заготовленных в прошлом году, не хватит на зиму, поэтому мальчики в этом году не пойдут на уборку урожая, а будут работать в лесу. Дрова будут доставляться силами школьного автобуса, и родителям не нужно предоставлять гужевой транспорт!

Овация была несмолкаемой и сопровождалась криками «Ура!» и скандированием «Молодцы!», после чего Чугунец снова взял слово:

 — Этот год, Год Учителя, начинается с еще одной новости: знакомьтесь, у нас новые педагоги: Адольф Моисеевич и Клара Леопольдовна.

Почувствовав некую заминку, Чугунец отдал приказ к завтраку, и началось шумное и веселое застолье.

Когда линейка в своей эволюционной фазе дошла до братания учителей с учениками, к Адольфу Моисеевичу за стол подсел Косилас-младший со странным разговором:

 — Здорово живешь, босс!

 — Какой я вам босс, — ответил Высенко, несколько оттаявший после глотка из чайника, — к учителям нужно обращаться на вы!

 — Как скажешь босс, — согласился Косилас, — только имя у тебя какое-то поганое, нерусское у тебя имя.

Нужно заметить, что отец Косиласа, после печальных событий у Рижского телецентра выпав из нормальной жизни, стал отчаянным русофилом. Свои взгляды он привил сыну, восемнадцатилетнему Эдуарду Эдгаровичу, не видевшему в жизни ничего, кроме Безбожницы. Поэтому будущее свое рисовал в далекой и прекрасной российской армии, но при этом наивно полагал, что удел солдата — ненавидеть все нерусское и вести себя грубо, решая все проблемы с помощью кулаков. Виной тому были и агитационные материалы одной запрещенной партии, которые семья Косиласов использовала для чтения. Поставлял литературу старик Корчёмкин, дальновидно полагавший, что работа с перспективной молодежью — залог будущего. Вручив накануне Косиласу триколорный бант, старик попросил о небольшой услуге...

 — Так что скажешь, босс? — настаивал юнец, — учить нас будешь, или тебя самого поучить?

Адольф Моисеевич, не ожидавший нападения, уставился на Косиласа широко открытыми от ужаса глазами.

 — Подумай, босс, подумай, — добавил Косилас, вставая, — может, тебе уехать отсюда?

Эдуард Эдгарович полагал слово «босс» одним из самых отвратительных ругательств, поскольку его отец часто говорил про боссов из-за океана, не дающих русскому человеку нормально жить. Он был глуповат, но исполнителен, к тому же более всего любил уроки физкультуры и драки, уступая в них только троим: Сереге-физруку, Николаю Силованову и своему отцу.

Первое зерно для мыслей о побеге было посеяно, и Адольф Моисеевич, даже не зная Косиласа, был напуган его внешним видом, свинцовыми глазами и тихой угрозой в безграмотной, но доходчивой речи. Он сидел за столом в холодных лапах ужаса, и это был ужас не только перед физической расправой, но и перед перспективой давать уроки людям, подобным этому молодому расисту. Он неожиданно подумал о том, что профессиональные учителя, ведущие уроки ежедневно и получающие за это ничтожные зарплаты, в десятки раз сильнее его духом. Адольф Моисеевич припомнил свои прежние дела и пренебрежительное отношение к этим людям, которые в конечном счете были просто героями. Они не жаловались на притеснения, а несли свой крест просто и величественно. Десятки мелких эпизодов, в которых можно было принимать продуманные и взвешенные решения, Высенко бездумно гробил, подчиняясь диктату денег. Он ежился и закрывал глаза, но это не помогало: мозг упорно крутил видеоролики свершенных деяний, газетных заголовков и сытую отрыжку в качестве реакции на критику.

Между тем Эдуард Косилас, довольный произведенным эффектом, направился к Кларе Леопольдовне.

 — Здорово живешь, коза нерусская! — начал разговор Эдуард.

Клара, раскрасневшаяся от угощения и вообще чувствовавшая себя замечательно, с недоумением посмотрела на него, силясь вспомнить, где они познакомились столь панибратски.

 — Э-э-э, не припомню, — ответила она, — я, знаешь ли, плохо запоминаю людей.

 — А я и не лезу знакомиться, — тихо, но решительно проговорил Эдуард, — только вот имя твое нерусское бесит!

Клара начала бледнеть и искать взглядом Николая, но того нигде не было.

 — Сможешь отсюда бежать, беги, — продолжал Косилас, — бить не будем, все же баба. Соответственно и поступим как с бабой. Всем классом.

Клара обреченно кивнула головой, одновременно деревенея внутри, потому что в речи ученика была очень убедительная интонация.

Когда Николай вернулся, она взяла его под руку и прижалась, вызвав его неудовольствие, которое отразилось в комплименте: «Отцепись, лахудра!» Но она не отцепилась, а только слегка отпустила руку, стараясь следовать за Николаем повсюду, куда бы он ни направлялся. Когда Николай пошел к автобусу, она потянулась следом, но получила жесткое указание идти домой, что и выполнила незамедлительно.

Старик Корчёмкин внутренне ликовал: оранжевая революция, задуманная им, начала давать первые ростки, Чугунец ни о чем не подозревал, а использование школьного автобуса для заготовки дров сулило старику очередную прибыль. Однако, пройдя большую часть пути, Корчёмкин вдруг почувствовал дискомфорт трансцендентной природы: с одной стороны — все было хорошо, а с другой — чем ближе становился дом, тем менее ему хотелось в нем очутиться. Он остановился, оглядев окружающий ландшафт из-под накомарника, стараясь не крутить головой — слежки не было. Не было вообще никого — большая часть населения Безбожницы гуляла в школе. Корчёмкин не был религиозен, но тут перекрестился и пошел к дому семенящей походкой, словно по минному полю, непрерывно осматриваясь и прихрамывая подколенками. Он вошел в горницу, принюхиваясь, как зверь, и остановился у стола, чувствуя удары сердца.

 — Ну, здравствуй, Алексей Иваныч, здравствуй! — прозвучал насмешливый голос.

Старик подпрыгнул от неожиданности, губы его затряслись, предвещая сердечный криз, и если бы не полутьма избы, бледность лица высветилась бы совершенно отчаянно.

 — Сатана! — с сердцем воскликнул он, вглядываясь в темный силуэт с выделяющимися белками глаз на черном лице

 — А ты думал, жизнь медом намазана? — произнес тот же голос. — Садись, поговорить надо.

 

 

Плоды просвещения

Пятый день Адольф Моисеевич сидел в учительской, тренируя каллиграфический почерк. Занятие давалось плохо: отсутствие очков давало о себе знать. Бдительный Серега-физрук доложил Оксане Федоровне о своих подозрениях относительно почерка Высенко, и на проведенном тест-драйве Адольф Моисеевич позорно провалился, после чего получил срок на исправление почерка.

Важность красоты почерка была связана с необходимостью заполнения классных журналов. Пока все ученики, возглавляемые Николаем Силовановым, пилили сушняк, учителя тщательно записывали в строки журналов необходимые сведения о проведенных уроках и домашних заданиях, как того требовал стандарт образования. Втайне негодуя, Адольф Моисеевич внешне своих эмоций не проявлял, по опыту зная, что любое несогласие вознаградится очередным идиотским и трудозатратным поручением. Он уже не задавал вопросов: «Кто виноват?», понимая, что виноват он сам. Зато вопрос: «Что делать?» после первого сентября приходил на ум с завидным постоянством. Он выводил бесконечные задания из программ почти автоматически, иногда отстраняясь, чтобы оценить плоды творчества, после чего вздыхал и принимался писать заново. В его голове всплывал образ Косиласа, и рука дрожала, предательски искажая буквы, одновременно он словно слышал слова: «А может уехать отсюда…уехать…отсюда…может…отсюда». Нельзя сказать, что он не думал о побеге, но сложность затеянного отпугивала его. Кроме того, пока в школе не появились ученики, жизнь выровнялась, картошку копать было не нужно и ночевал он в доме, оставшемся ему от Безрогого в наследство. Пес, которого, как выяснилось, звали Аргон, привык к новому жильцу и беспокойства не доставлял. Наоборот, выказывал всяческую дружбу, после того как Адольф Моисеевич по совету Сереги стал кормить его вареной картошкой и объедками.

Вообще с Высенко начали происходить странные, но приятные происшествия: сначала он начал находить у дверей своей избы продукты питания, а на третий день сентября к нему в гости пришла кроткая женщина в коричневом платке и, убедившись, что именно Адольф Моисеевич будет учить ее детишек математике, предложила снабжать его хлебом и молоком.

Отбыв в школе положенные законом шесть часов, он пошел домой, соображая, чем можно было бы заняться, так как уборка и мытье посуды ему уже порядком надоели. Еще неделю назад в чуланчике он обнаружил много полезных и нужных вещей, назначения некоторых он не понимал, но запасные нитки, инструменты и посуда были весьма кстати.

Подойдя к дому, он увидел молодую и очень аппетитную женщину, вызывавшую своим цветущим видом кустодиевские аллюзии. Женщина стояла у калитки и гладила Аргона по голове, для чего тот специально встал на задние лапы. Подивившись такой идиллии, Адольф Моисеевич про себя решил, что женщина эта — мать кого-то из учеников, но ошибся.

 — Здравствуйте, — улыбнувшись, заговорила незнакомка, — вот поджидаю вас, в школе как-то неловко.

 — Отчего же, — ответил Высенко галантно, — хотя вы правы, здесь удобнее. Позвольте представиться: Адольф Моисеевич, учитель.

 — А я знаю, — сказала женщина, — вы новенький. Меня Настасьей зовут. Настасья Русских.

 — Очень приятно, ответил Адольф Моисеевич, — чем обязан такому замечательному знакомству?

Женщина глядела на него, слегка улыбаясь и с некоторой долей обожания, смущая Высенко непонятной паузой и давно забытым чувством влечения. Наконец она заговорила, сверкая восхитительными зубами:

 — Да нет, ничем вы мне не обязаны. Я вот просто подумала — такой хороший мужчина. Умный, образованный, почему не познакомиться?

 — Кто? — оторопел Высенко, — то есть вы это про меня? Я, конечно, образован, но почему вы решили, что я хороший…

Он потупился, сообразив, что порет чушь и вовсе не следует так вести себя с молодой красавицей.

Настасья смотрела на него бесхитростно и как-то по-настоящему. Адольф Моисеевич соображал, что нужно сказать или сделать: поведение Настасьи его просто обезоруживало. Он и не помнил, когда разговаривал не только с женщиной, но и вообще с человеком без тайных уколов, надуманности и пафоса. Она стояла и смотрела на него как на равного, понравившегося мужчину. Тут Адольф Моисеевич сообразил, что выглядит совсем неподобающе: синяки правда почти сошли, но нестриженые волосы и запылившийся костюм совсем не располагали к подобного рода беседам. Он совсем застыдился, опустив глаза.

— Может, зайдем в дом, — предложила Настасья, — стоим на улице как пионеры.

— Конечно, конечно, — заторопился Адольф Моисеевич, — только у меня не прибрано и угостить нечем.

— А я не на угощение, я поговорить пришла, — ответила Настасья, — а чаю попить я прихватила, так что почаевничаем. Она подняла с травы вязаную сумку, Адольф Моисеевич по-рыцарски подхватил ее, и они вошли в дом.

В доме, по счастью, был чайник, и Адольф Моисеевич стал суетиться с разведением огня в печке, но Настасья воспротивилась:

— Адольф Моисеевич, зачем же печку топить — тепло пока, да и дров у вас мало.

— Как же вскипятить воду? — удивился Высенко.

— На улице есть плитка — для нее и надо-то десяток щепок.

Они вышли к заросшему огороду, и Настасья, раздвинув лопухи, показала пораженному Адольфу Моисеевичу приспособление, напоминавшее маленький дот. Она быстро разожгла огонь и поставила чайник на металлическую решетку.

— Очень просто, — пояснила Настасья, — потом останется зола — вы ее в ведерко с водой насыпьте, вскипятите и будет самый лучший щелок.

— Что? — спросил пораженный Высенко. — Какой щелок, для чего?

— Ну как же. Волосы помыть, постирать — щелок, понимаете?

— Это вместо мыла! — догадался Адольф Моисеевич, — но зачем такие сложности, можно просто купить, — начал он как обычно, но тут же осекся. — Впрочем, понимаю.

Настасья смотрела на него, улыбаясь и качая головой:

— Да, вам только привыкнуть нужно.

Чайник быстро вскипел, и они пошли в горницу, где Настасья ловко заварила стебли высушенного растения с мелкими желтыми цветами, отчего по дому распространился приятный запах, и Адольф Моисеевич, положивший помалкивать, не выдержал:

— Что это за растение?

— Зверобой, свежий.

— Понятно, — задумчиво проговорил Высенко, — А вместо сахара вы, наверное, используете мед.

— Можно и мед, — согласилась Настасья, — правда я больше люблю чистый вкус зверобоя или смородины. Вам что больше нравится?

«Байча» — подумал Высенко, но вслух ничего не сказал. Ему вдруг стало неловко признаться, что он раньше употреблял чай, стоивший пять тысяч рублей за коробку.

Они стали пить чай, имевший необыкновенно терпкий, но приятный вкус.

— Зверобой от всех болезней, — говорила Настасья, — никаких лекарств не надо. Можно до сотни лет жить и ничего не заболит. Вообще у нас в Безбожнице — земной рай, вы не находите?

— Возможно, — не стал возражать Адольф Моисеевич, — только очень сложно все.

— Что, например? — спросила Настасья удивленно.

— Электричества нет, связи.

— А зачем они нам? — вновь удивилась Настасья. — Я помню, когда это все было, никаких денег не хватало.

— Что если человеку плохо станет? — возразил Адольф Моисеевич, — что, если умирать человек начнет?

— Сильно заболеет — в Москву отвезем, — ответила Настасья, — а уж помрет, значит, Бог прибрал. Царствие небесное.

— Как в Москву?! — вскричал пораженный Адольф Моисеевич, — разве отсюда можно в Москву?

— Что тут такого, — спокойно ответила Настасья, — до Москвы семнадцать километров. Правда, через Забияку не всегда переберешься, но на лошади можно почти всегда.

В разговоре наступила пауза, поскольку в голове Высенко не укладывался факт, что они находятся в Подмосковье.

— Вы про какую Москву говорите? — спросил он. — Про столицу нашей Родины?

— Да нет же, соседнее село называется Москва! — рассмеялась Настасья, — а вы что подумали?

Они стали смеяться, но совсем по разным причинам: Настасье казалось забавным, что собеседник не знает простых вещей, а Адольф Моисеевич радовался, что у женщины нет психических отклонений.

— Скажите, Настасья, — продолжил Высенко насмеявшись, — а пешком можно до этой Москвы добраться?

— Конечно, можно, только зачем? Там наших не очень любят, да и участковый Запивахин все время пристает с документами, то ему не так и это не этак.

Услышав, что в соседнем селе живет участковый, Адольф Моисеевич очень оживился, глаза его заблестели, а все существо наполнилось непонятной радостью. Он упустил нить разговора и очнулся лишь после того, как собеседница обиженно замолчала.

— Что вы сказали? — весело поинтересовался Адольф Моисеевич, — я задумался и не расслышал.

— Не надо вам в Москву, — сказала Настасья, — Здесь вы уважаемый человек — Учитель. А там… Пропадете вы там.

— Кто уважаемый человек?! — воскликнул Адольф Моисеевич, — кто вам сказал, что учитель — уважаемый человек. Вы телевизор не смотрите?

— Не смотрю, — спокойно ответила Настасья. — Да и нет его у нас. Вот Жертвины в школе насмотрелись своего Интернета и сгинули.

Адольф Моисеевич имел представление о Жертвиных только по оставшимся конспектам и об их судьбе толком ничего не знал, но заявление Настасьи задело его:

— Информация, как и другие спутники прогресса, сами по себе несут человеку только добро. Вот вы говорите про Жертвиных. Я думаю, они просто решили жить заново. Что в этом плохого? И кто вам сказал, что они сгинули, может, люди просто сменили место жительства, просто решили элементарно заработать! А здесь у вас — что?! Физрук меня избил просто так, заметьте — незнакомого человека, который и знать его не хотел. Николай Силованов — вообще мерзавец и бандит. Чугунец — сволочь и выжига, а его супруга — ненормальная!

Настасья слушала спокойно, не перебивая и даже с некоторым интересом, когда Адольф Моисеевич выдохся, она непринужденно стала разъяснять, загибая пальцы:

— Денег заработать — разве это в жизни главное? Вот вы Сереге-физруку задолжали денег, вышло из этого хорошее? На Николая вы злитесь, потому что он жену вашу увел, да ведь он орел, не таких уводил. А Чугунцы просто умеют жить, казнить их за это прикажете?

— Какую жену? — сконфуженно произнес Высенко, начиная понимать некоторые закономерности в жизни деревни, — моя жена в Москве, то есть в столице.

— Ага. Значит, и нету у вас никого, — победно произнесла Настасья, — я почему-то так и думала.

— А вам что за дело? — буркнул уязвленный Адольф Моисеевич.

— Может, и есть дело, — сказала Настасья, вставая. — До завтра, прощайте. Принесу вам травяного сбора, чтоб не сидели всухомятку. С этими словами она вышла из горницы, чем несколько озадачила Высенко, ожидавшего продолжения интересной беседы.

 

 

Побег

Адольф Моисеевич подготовился по всем правилам. Перво-наперво он выбрал день — ближайшее воскресенье, потому что его отсутствие в школе в любой другой день могло бы вызвать подозрение и погоню. Во-вторых, он соорудил поясную сумку из ремня и брезентовой емкости, которая раньше служила чехлом для какого-то инструмента. В эту сумку он положил маленький ржавый ножик, пластиковую бутылку с водой, средство от собак и зажигалку, выменянную у Корчёмкина. Подумав еще немного, он поместил туда же моток веревки со странными вплетениями синей суконной нити и огрызок свечи. Потом Адольф Моисеевич подумал, что в дороге захочется есть, и положил в сумку сухарь из половины деревенского каравая, которым он очень гордился, поскольку сам засушил столь ценный продукт, готовясь к трудным временам.

Все было готово, и оставшееся до побега время Высенко терзался муками совести, потому как жалел Клару Леопольдовну, которая все больше теряла присутствие духа и старалась прятаться от людей. На попытки заговорить она отвечала какой-нибудь чепухой, но при этом выстреливала таким жалким и испуганным взглядом, что Адольфу Моисеевичу начинало казаться, будто ее подвергают ежедневным пыткам. Он был недалек от истины, только пытки эти были муками совести, к ним примешался страх после беседы с Косиласом-младшим.

Но вот наступило воскресенье, и Высенко еще затемно вышел из дома, опоясанный подсумком и осененный сказкой странствий. Проснувшийся Аргон поднял шум и возню, лаем выражая свое отношение к происходящему. Пришлось его взять с собой, но на самой окраине Безбожницы Аргон заметил домашних уток, неспешно бредущих к пруду, и устроил настоящую охоту. Поднялся невообразимый переполох, и первую часть пути Адольфу Моисеевичу пришлось проделать кавалерийским аллюром, дабы избежать встречи с хозяевами уток.

У него закололо в боку, а легкие превратились в градирню, изрыгающую если не огонь, то, по крайней мере, перегретый пар. Он немного успокоился, выбежав на дорогу у картофельного поля, где недавно совершал трудовой подвиг. Дальше он пошел быстрой походкой, стараясь не оглядываться и не думать о судьбе Аргона, брошенного самым позорным образом. Через час Адольф Моисеевич почувствовал новое, необычное для себя, но приятное чувство свободы. Лесные птицы пели в осеннем лесу совсем не так, как летом, дорога местами была покрыта мхом, ступать на который было приятно, и рассвет давал щедрые авансы дню.

Через два часа Адольф Моисеевич дошел до коварной Забияки и остановился в нерешительности. Дорога уходила прямо в речку, и не было никакой возможности обогнуть это препятствие. Он с сомнением осмотрел свои растоптанные штиблеты, не решаясь снять их. «Главное — не намочить сумку, — думал Высенко. — Перейду на тот берег, разведу костер и просушусь».

Он взял сумку в руку и, высоко задрав ее, сделал несколько решительных шагов. И тут Забияка показала свой дикий нрав, подставив Адольфу Моисеевичу осклизлый голыш под ногу. Нелепо взмахнув руками и сумкой, он полетел в самую середину течения. В первую секунду его охватил ледяной холод и страх утопления, но, почувствовав под коленками грунт, он попытался встать, однако размешанная тракторами торфяная жижа облепила его со всех сторон. Адольф Моисеевич забился совершенно инстинктивно, как попавшая в болото лошадь. По счастью, Забияка отпустила пленника и, дрожа всем телом, он на четвереньках вылез на противоположный берег, оставляя за собой черный, бархатистый след. Сумка осталась в руке, но разводить Высенко не стал, сообразив, что задержка в таком опасном месте может повредить и пошел по дороге не чувствуя ног, втайне удивляясь своим жизненным силам. Однако, пройдя примерно километр, почувствовал резь в ногах и вынужден был остановиться для привала.

Великолепный некогда сухарь совершенно размок, и его пришлось выбросить, зато зажигалка после продувки-просушки оказалась очень кстати. Адольф Моисеевич уже научился разжигать огонь в печи, но костер совсем иное дело. Пальцы дрожали, собранные ветви были еще мокрыми от росы и не хотели гореть, но тут на помощь Высенко пришла природная сметка, и он поджег свечку, а уж с ее помощью — сухой еловый лапник, после чего костер запылал, и Адольф Моисеевич не смог удержаться от победного крика. Он смотрел на огонь и чувствовал, как в его душе «прорастают забытые корни», он уселся на ствол поваленного дерева и принялся изучать ноги — на них обнаружились отвратительного вида пузыри, и он горько пожалел, что не взял в дорогу каких-нибудь медикаментов. Он бы еще долго сидел в неге у костра, но сороки стали ужасно стрекотать, готовясь к баталии за остатки сухаря, и Адольф Моисеевич понял, что пора в путь. Форсировав Забияку, он уже ничего не боялся.

Дорога стала значительно хуже, превратившись в глинистые колеи, и он вынужден был идти по обочине, хлюпающей коричневатой жижей. Ноги побаливали, но мозг все время выбрасывал допамин, призывая все органы к концентрации для последнего рывка. Наконец Высенко увидел просвет в лесу и первую, посеревшую от времени избу. Припоминая подробности знакомства с Безбожницей, он достал противособачное средство и намазал руки, но в этом серьезно просчитался: средство представляло собой спиртовой раствор меда и служило Корчёмкину идентификатором при встрече со своими же пчелами. Со временем безбожнические собаки привыкли, помня, что нападение на обладателя такого запаха может окончиться хорошей трепкой, однако собаки московские этого не знали и, почуяв неладное, начали собираться в стаю, злобным лаем подбадривая друг друга.

Адольф Моисеевич происходящего не понимал и, остановившись, панически наблюдал за собаками, которые постепенно окружали его, хищно скалясь и гавкая, подбираясь все ближе. Наконец из избы показался первый абориген — неопределенного возраста мужик, он нес самое настоящее двуствольное ружье и Высенко едва не лишился чувств, представляя в разгоряченном сознании сцену убийства. Однако опасался он зря: мужик, услышавший лай, решил, что в Москву забрался медведь, как уже бывало, и, разогнав собачью стаю пинками и матом, уставился на Адольфа Моисеевича тяжелым взглядом.

Высенко, — дрожащим голосом представился Адольф Моисеевич. — Я здесь в командировке из Москвы. — Тут он понял, какую промашку совершает, но было уже поздно. — То есть из столицы нашей Родины. Вернее, в командировку я не к вам в Москву, а в Безбожницу…

Мужик с сомнением глядел на измазанного торфяной жижей и одетого в тряпье Высенко, думая о чем-то своем. Придя к определенным выводам, он произнес низким голосом:

— Документы есть у вас, господин хороший?

Высенко, почувствовав своеобразную дежавю, начал догадываться, что слишком рано обрадовался свободе, поэтому решил отвечать односложно и как можно яснее:

— Документы мои в гостинице города Пая.

— Нет, значит, документов, — произнес мужик, направляя стволы на Адольфа Моисеевича, — тогда пошли к Запивахину.

— Участковому?! — не удержался Высенко, но впечатления на мужика с ружьем не произвел.

— Иди, там разберемся, — произнес мужик, махнув стволами в сторону дороги. Адольфу Моисеевичу оставалось только подчиниться.

 

Капитан Запивахин находился в самом дурном расположения духа по причине двухдневной трезвости, что было вызвано очередным нераскрытым накануне преступлением — кражей барана. Да и на барана-то, честно говоря, ему было наплевать, если б его владельцем не оказался отец начальника Пайского РОВД майора Гнутого — ветеран труда Аркадий Гнутый.

Гнутый-младший приехал в Москву для расследовании лично, и поставленный в ружье весь мужской контингент поселка быстро нашел в лесу рожки да ножки несчастного животного. Но злоумышленник скрылся, оставив на рогах барана обрывок веревки со странным вплетением синей нити. Вот именно этим куском и тряс перед носом Запивахина в субботу вечером майор Гнутый, щедро сдабривая речь идиоматическими выражениями, о значении которых трудно догадаться по отдельным словам:

— Понимаешь, капитан, что ты все дело запарываешь?! — горячился Гнутый, — в дупло тебе грибов, если до завтра не найдешь беспредельщика. Я тебе лом в помидоры, а не представление на знак! Я тебе в Чечню путевку по самые гланды укатаю! Ты у меня как горный ишак под шляпой будешь скакать. Я тебе валенки на задние ноги вправлю, если не найдешь! Понял задачу?!

В словах начальства содержался явный угрожающий намек, и Запивахину не оставалось ничего другого, как в перерывах буйного живописания экзотических наказаний иногда вставлять: «Так точно, товарищ майор!» или: «Все понял, товарищ майор!» Когда Гнутый несколько выдохся, Запивахин предложил ему вариант компенсации, который после пары десятков ругательств был принят. По договору о контрибуции капитан лично отвел во двор Аркадия Гнутого собственного барана, выкатил два литра отличного, для себя деланного самогона, а также пообещал майору раскрыть преступление в кратчайшие сроки, то есть до вечера воскресенья.

В деле пропавшего барана Запивахину чудился след из Безбожницы, такую веревку он уже встречал то ли у Антона Безрогого, то ли у студентов, заготавливавших сено в Безбожнице, но ехать с карательным рейдом ему совсем не хотелось, да и в физической возможности этой акции капитан сомневался. Каково же было его удивление, когда из окна он увидел конвойную процессию, сулившую не только освобождение от Гнутого, но и, пожалуй, долгожданный знак «За отличие при охране общественного порядка».

— Вот, — пробубнил конвоир, войдя в помещение и втолкнув несчастного Адольфа Моисеевича, — через село хотел пробраться, еди твой Газпром, без документов.

— Кто такой? Документы! — радостно заорал Запивахин, одновременно отмахиваясь от мужика с ружьем, который спорить не стал, а вышел на улицу и закурил.

Высенко, Адольф Моисеевич, — представился задержанный. — Документы остались в гостинице райцентра.

Запивахин с сомнением посмотрел на Адольфа Моисеевича и скомандовал:

— Все личные вещи на стол!

Увидев моток веревки, имевшей к тому же после купания весьма злодейский вид, капитан зарделся от удовольствия: дело оказалось ясным — бродяга из Безбожницы увидел барана, поймал его и, замотав морду преступной веревкой, увел в лес, где и расправился с несчастным животным. Дальше еще проще: переночевав в лесу, он, видимо, решил поживиться еще раз, но жадность фраера сгубила.

Запивахин уже думал о протоколах и прочих атрибутах оформления дела, совершенно не слушая Высенко, который сбивчиво пытался изложить свою историю, упоминая имена безбожниковцев, чем усугублял свою и без того доказанную вину. Но для того, чтобы остудить его пыл, капитан задал вопрос, в которых, между прочим, считал себя мастером:

— Вот здесь у меня все данные по населению Безбожницы, — он постучал по черной папке ладонью левой руки, — Никакого Высенко, да еще Адольфа Моисеевича там не проживает. Отсюда вопрос: фамилия, имя, отчество!

На самом деле в паке находились телефонограммы РОВД, но Запивахин знал своих врагов и без всякой переписи.

Высенко, совершенно выбитый из колеи последними событиями, неожиданно для самого себя промямлил:

Жертвин я, учитель математики.

— Ага! — радостно поддержал его Запивахин, — вот сразу бы так. Данные у меня есть, так что протокол оформим в момент. Зачем к нам-то пожаловали?

— Задолжал я, — ответил сам не свой Высенко, — Сереге-физруку и этот еще, Силованов. Бьет всех вокруг, как сумасшедший…

Дело становилось очень интересным.

— Так-так, поподробнее с этого места, — заливался капитан, — значит, избивали вас, это –«хулиганка». Документы похитили, это уже ничего себе. Грабили еще и незаконно лишали свободы?

Он уже видел свою фотографию на развороте районной газеты со значком на груди, и возможная денежная премия мутила его сознание.

— Хорошо, хорошо, с этим позже! — вопил капитан в упоении. — Сейчас, значит, подпишем протокол про похищение барана и в район!

— Какого барана? — поинтересовался Высенко, словно издеваясь над Запивахиным.

— Ну как же! С которого все началось! — сердито отвечал капитан, — Значит, вы похитили барана у гражданина Гнутого и съели его в лесу. Барана то есть, а не гражданина. Это так — эпизод. Получите два года по сто пятьдесят восьмой — и всего-то. Меня больше ваши показания по Силованову интересуют. У нас их давно ждут.

— Какие два года? — посиневшими губами прошептал Высенко. — За что?

— Да за барана, я же уже сказал! — вспылил капитан, — Не тот это баран оказался, понимаешь? Ответить за него придется по полной программе. Но повторяю еще раз — это двушка, максимум. Ты про дело, про дело говори!

Совершенно сбитый с толку и очумевший от перспективы попасть в тюрьму, Адольф Моисеевич решительно ничего не понимал. Но часть его мозга, еще не онемевшая от идиотизма ситуации, все же работала:

— Я не крал никакого барана! — завопил он, — в конце концов, где доказательства моей вины?!

Запивахин, уже взявший себя в руки, смотрел на Высенко холодно и с брезгливостью.

— Хорошо, — начал он зловеще приглушенным голосом. — Вот веревка, изъятая у тебя же. Экспертиза покажет, что этой веревкой был связан баран. Вот нож, которым ты его резал, а вот… — тут указательный палец Запивахина уперся в пузырек со снадобьем от собак.

Он задумчиво взял пузырек в руки и открыл его, осторожно принюхиваясь. Запах был в общем знакомый, но цвет жидкости заставил его по-другому расценить находку. Он поддел каплю снадобья на вершину карандаша, а другой рукой вытащил зажигалку и поджег каплю, после чего по всей комнате распространился запах жженого сахара и марихуаны.

Ну вот и все, — заключил Запивахин. — Это уже лет на восемь. Хранение и распространение.

Услыхав подобную новость, Адольф Моисеевич последний раз вздохнул и грохнулся в честный, выстраданный обморок.

 

 

Бутлегеры

— Ну, Алексей Иваныч, ты гляди — коней не двинь, — также насмешливо продолжил Антон Безрогий, ибо был это он, собственной персоной, в добром здравии и полном порядке. — Чего испугался? Не узнал или не ждал?

— Здравствуй, Антоша, — проговорил Корчёмкин, с трудом выпуская воздух из груди. — Ты что ж это пугаешь старика, так ведь недолго и прости господи, помереть!

— Тебя, пожалуй, из пушки не пробьешь! — продолжал ерничать Антон.

— Какой пушки? — забеспокоился Корчёмкин. — Ты пушку нашел?

— Присядем, Алексей Иваныч, — предложил Антон, — медовухи достань, а то с дороги я что-то утомился.

Пока старик, кряхтя, лазил за печку и некоторое время постукивал посудой и позвякивал ключами, Антон оглядывал горницу, но взгляд его был скорее устремлен внутрь себя. Когда старик появился с бутылкой мутноватой жидкости и парой граненых стаканов, Антон сверкнул глазами лермонтовского демона. Он и вправду походил: черные глаза, черные вьющиеся волосы, легкая синева от небритости и крупные формы лица. Сходства с картиной Врубеля добавляли джинсы, заляпанные кое-где торфянистой грязью.

— За что выпьем, Алексей Иваныч? — поинтересовался Антон, после того как Корчёмкин разлил медовуху по стаканам трясущимися руками.

— Так не знаю, Антоша. Может, за встречу? — вяло предложил старик.

— Можно и за встречу, но есть повод получше, — ответил Антон, — не должен больше я тебе ничего. Долг твоему зятю выплатил, как говорят сполна, так что давай за свободу. Они глухо чокнулись и выпили почти одновременно.

— Так что же Антоша, не будешь больше работать? — слезливо спросил Корчёмкин, сопя носом, от крепости проглоченного напитка.

— Почему же не буду? — откликнулся Антон, — дом вот я купил в райцентре и жениться думаю.

Новость имела весьма положительное влияние на Корчёмкина, который потеплел глазами и участливо закивал головой:

— Дело хорошее, молодое. Нашел красавицу в городе?

— Нет, не в городе. Настасью думаю уговорить, Русских.

В разговоре наступила длительная и тягостная пауза. Каждый думал о своем, и каждому было что сказать, но начинать первым никто не хотел. Наконец Корчёмкин не выдержал:

— Трудное это дело, Антоша. Настасья баба своенравная и умная. Да и лет ей уже…

— Сколько? — неожиданно и резко перебил Антон, видно было, что его тоже интересовал этот вопрос.

— Не знаю, Антоша, только чую, что выглядит она моложе своих лет, а документов у нее нет никаких. Кто ж знает, сколько ей. Может, двадцать пять, а может, и пятьдесят.

— Тогда скажи, сколько лет ее знаешь ты!

На этот раз пришла пора задуматься Корчёмкину: он поймал себя на мысли, что знал Настасью всегда. Он не помнил ни ее родителей, ни родственников, из чего можно было сделать вывод, что была она пришлой, а вот когда и откуда появилась — старик, хоть убей, не помнил.

— Не знаю, Антоша, — осторожно начал Корчёмкин, — вот ты сам подумай, за те двенадцать лет, что ты в деревне провел, она хоть капельку изменилась?

— Не помню я. Вроде всегда была. Только вроде раньше и не она, но звали так же…

— Вот-вот! — вскричал старик. — Не иначе тут дело нечистое, я говорю тебе, трудное это дело, неподъемное!

Антон упрямо сжал губы, размышляя, сверкая при этом белками сумасшедших, светящихся глаз. Видя эти превращения, Корчёмкин предпочел заняться розливом медовухи, не забывая при этом посматривать на Антона.

— Так давай, Алексей Иваныч, еще раз за свободу, только уже другую, — произнес демон двусмысленную фразу, от которой у старика побежали мурашки по коже, — за твою свободу!

Они выпили, но Корчёмкин не сводил с собеседника настороженных глаз.

— Скажи-ка лучше, Алексей Иваныч, где ты взял вещи для последней операции, -продолжал Антон, пьянея и вновь переходя на насмешливый тон. — В частности телефон стоимостью пятнадцать тысяч долларов?

— Известно где, — напряженно ответил Корчёмкин, — сменял у пришлого доходяги. А ты чего так интересуешься, продать не можешь?

— Топ-топ, Алексей Иваныч, ты, видно, совсем разум потерял, от своего меда, — продолжал издеваться Антон. — Такие телефоны стоят на учете. И когда старый владелец хочет поменять его, то обязан обратиться с официальным заявлением в компанию.

— И что? — проговорил несколько озадаченный старик, — за полцены, наверное, можно толкнуть без всякого учета?

— Нет, нельзя. Телефон этот вдова бывшего владельца ищет. Можно сказать, уже нашла и требует возвратить.продолжал Антон, — я сейчас о другом. Ты мне про покойника не рассказывал, а значит, обманул. Как бы не пришлось ответить.

— Что ты, Антоша, что ты! — запричитал Корчёмкин, — какого покойника?! Тут он, цел и невредим, в школу учителем устроился, в твоей бывшей хате живет. Да я тебе предъявить его могу, хоть сейчас! Ты чего подумал-то? Чтоб я по мокрому пошел, да еще тебя за собой потянул — непорядочно ты, Антоша, рассудил, неграмотно!

Антон задумался на этот раз крепко. Он вспомнил, как к окончанию строительства школы задолжал Корчёмкину и как тот предложил ему новое и в некоторой степени романтичное дело. В найденном бункере воинской части много лет назад Корчёмкин обнаружил боевой квадроцикл на огромных камерах низкого давления. Это был четырехтактный бензиновый вездеход, приспособленный для движения по любой местности, включая болото и воду. Для чего он был нужен военным, Корчёмкин так и не узнал, однако приспособил к делу быстро. Вместо того чтобы ехать в райцентр через опасную Москву он нашел гениальное решение — двигаться к райцентру по просеке ЛЭП. Просека начиналась за Забиякой в нескольких километрах от дома Корчёмкина, и чтобы укрыться от взглядов земляков старик использовал заброшенный военный бункер как перевалочную базу, гараж и склад. Именно пополнение склада предложил Корчёмкин в качестве работы Антону Безрогому, который к этому времени уже начал осознавать свое положение.

С окончанием стройки Антон лишался основной идеи, к тому же рай небесный за это окончание никто не предлагал. Нравственные мучения приводили его к необходимости покупки алкоголя, что было вовремя замечено Корчёмкиным, — и трест новоиспеченных бутлегеров пополнился новым пайщиком — Антоном.

Антон возил вещи, спирт, медикаменты и частные заказы все более воодушевляясь осознанием своей необходимости обществу, поскольку не видел для Безбожницы другого выхода. Кроме того, Корчёмкин давил на жалость, упирая на то, что уже не способен управлять вездеходом. Прокол с телефоном Адольфа Моисеевича заставил Антона по — новому взглянуть на свою работу и задуматься над её уголовно-этической стороной. Придя к выводу, что старик говорит правду, Антон немного успокоился:

— Давай-ка, Алексей Иваныч, затопи печку, я лягу на нее, отдохну. Там у баньки в лопухах — два тюка, это от твоего зятя, прибери. А я уж завтра поеду, сегодня что-то устал. И не в службу — поговори с Настасьей, как придется. Скажи, хороший человек ее замуж зовет в райцентр, в новый дом.

С этими словами Антон встал из-за стола, и протопав по приставной деревянной лесенке, взгромоздился на русскую печь, где сразу же заснул.

Старик, похмыкав для приличия, убрал со стола и пошел на улицу к заветным тюкам.

 

 

Сентябрь. Клара

Клара Леопольдовна провела первую рабочую неделю в школе крайне болезненно. Ее не на шутку испугали угрозы Косиласа-младшего, а кроме того, она терзалась от раздвоенности сознания. Каждый день утром, перед походом на работу она пыталась пожаловаться Николаю на Косиласа, но каждый раз робела от возможного возмездия. Вечером, наоборот, она отходила и рассматривала прожитый день как большую удачу. Она впервые почувствовала вкус и цену жизни в первозданной, животной ипостаси. Однако моральные мучения постепенно делали из нее неврастеничку, все более замыкавшуюся в себе.

Утром воскресенья, в которое Адольф Моисеевич отважился на побег, Николай встал так же необычайно рано и в своей манере заявил:

— Ты это. Собирайся. По грибы пойдем.и протопал сапожищами в сени, даже не спросив мнения Клары.

Правда, она не особо сопротивлялась, понимая, что возможный отказ приведет к осложнениям только для нее самой. Кроме того, грибы Клара Леопольдовна любила и в прежней жизни готовила великолепную лозанью с консервированными шампиньонами.

Собрались они быстро, всего-то и нужно было взять две огромные корзины, в одну из которых практичный Николай положил бутылку с водой и мешок, рассчитанный на хороший урожай маслят.

Осенний лес был прекрасен, но Клару несколько напрягало отсутствие видимой дороги, и она боялась заблудиться. Николай, знавший лес, как свои пять пальцев уверенно шел впереди. Примерно через час они вышли на широкую поляну, усаженную сосняком, под зелеными лапами которого напрягли свои крепкие головки выросшие за ночь подосиновики и маслята.

— Бери маленькие, — инструктировал Николай, — Крепкие и без червей. Будем солить. Клара увлеклась сбором грибов. Она ползала между сосенками на коленках и азартно подрезала твердые ножки перочинным ножиком. Все заботы и страхи отошли на задний план, а сбор грибов казался ей захватывающим соревнованием. Она где-то в глубине души неосознанно стремилась к успеху, а новое дело предполагало такую возможность.

Набрав половину корзины, она впервые разогнулась, чтобы похвастаться Николаю, но того нигде не было видно. Клара решила, что это очередное испытание и поэтому не стала кричать, решив продемонстрировать бесстрашие и опытность.

Она снова стала собирать грибы, но уже без прежнего азарта, поминутно осматривая местность и напрягая слух. Николай же отправился довольно далеко — за белыми, полагая, что поле деятельности у Клары широкое, и намереваясь подобрать ее на обратном пути. Но при всей своей дальновидности он не учел, что Клара была все же человеком городским, и характер ее решений в экстремальной ситуации вполне мог выходить за рамки разумности. Примерно через два часа сбора урожая Клару обуял такой дикий страх, что она решила искать дорогу домой, выкрикивая имя Николая и иногда добавляя: «Ау», которое еще через полчаса трансформировалось в полноценный «Ка-ра-у-у-у-л!!!».

Она шла по своим же следам, как ей казалось, к дому, но постепенно свернула на проходимое место, полагая, что это лесная тропа. Тяжелая корзина была брошена. Несмотря на сентябрьскую свежесть, ей хотелось пить, но бутылка осталась у Николая, а спазмы страха толкали ее все дальше. Она описывала круг по лесу, когда почувствовала усталость и боль в ногах. Не зная как поступить дальше, Клара Леопольдовна села на упавший ствол у крохотной полянки и тихо плакала. Мысль металась, глаза заливал острый, сдобренный гормонами пот. Она перестала кричать, с безумным видом озирая лес, казавшийся уже не красивым, а враждебным. Стресс сделал свое дело, и Клара вдруг почувствовала позывы ко сну.

«Бред, — думала она, — я брежу! Как можно уснуть в диком лесу, в этом ужасном и страшном месте. Я никогда не усну здесь, никогда!».

Женщина поминутно озиралась по сторонам, силясь вспомнить, откуда пришла, но вдруг оказалось, что это поле, прямо за домом Николая и она, завопив от счастья, побежала знакомой тропой к огороду. Однако достигнуть дома она не могла — ноги двигались очень быстро, хоть их и связывало вязкой паутиной устрашающее бессилье. Она напрягалась, но дом не приближался, и она поняла, что бежит по кругу. Эта мысль показалась ей любопытной, и она продолжала бежать, решившись отдать бегу все силы. Но она не достигла цели, а взлетела в воздух, развив невероятную скорость, проносясь по необычным извивистым траекториям, иногда разводя руки, чтобы почувствовать ток воздуха. «Как же я могла забыть, что умею вот так летать? — недоумевала Клара Леопольдовна, — это же фантастика, это просто чудо!» Однако полет забирал слишком много энергии, и она спустилась на землю, оказавшись почему-то в школе, где у зеленой доски стояла Оксана Федоровна Чугунец, которая вроде бы и не открывала рта, но поносила Клару обидными словами, обвиняя в непрофессионализме. И тут произошло еще одно чудо: Клара Леопольдовна, не ожидая сама от себя, выпалила: «Да пошла ты к черту, ведьма ненормальная!».

Ей стало страшно от своих слов, но и одновременно невыразимо легко. Теперь все мосты сожжены. Она смотрела, как Оксана Федоровна силилась что-то сказать в ответ. Клара Леопольдовна гордо взирала на поверженную соперницу, понимая, что сейчас именно она — Клара стала завучем школы и начальницей мира. Вот эта мысль и сыграла дурную шутку: когнитивная часть Клариного сознания воспротивилась и заявила, что этого не может быть ни при каких обстоятельствах, и это — всего лишь глупый и несмешной сон. Клара завопила что было сил и…проснулась в самом деле.

Лес окружал со всех сторон, надежды на спасение не было. Женщина громко и страшно закричала, проклиная Николая и Безбожницу, потом ей пришло в голову петь песни и она, глотая слезы, выводила петушьим фальцетом: «Эх пить будем, и гулять будем, а смерть придет, помирать буде-е-е-ем!» В этот момент обострившийся слух подал команду замолчать, после чего Клара явственно различила хруст веток и звук сминаемого кустарника. «Николай! — подумала она, моментально вскочив на ноги, — Любимый!»

Однако вместо Николая на импровизированную полянку вышел огромный мужик в очках, привязанных к голове резинкой от трусов, и Клара похолодела, ожидая любого кошмара, виденного ею в прежней жизни по телевизору.

— Вы заблудились? — спросил мужик очень интеллигентно, и не дождавшись ответа, продолжал, — Я слышал ваши крики и решил прийти на помощь. Алексей Псушкин, к вашим услугам. Правда, в деревенской общине меня чаще называют Интеллигентом из-за очков.

Клара, все еще терзаемая страхом, не знала, как поступить, поэтому решила хитрить:

— Клара Леопольдовна, — представилась она, — потеряла корзинку и вот, — женщина развела руками. — Жду Николая Силованова, наверное, он скоро ее найдет.

Мужик несколько опечалился, услышав про Николая, однако предложил:

— Вы, кажется, очень устали и замерзли. Давайте разведем костер и немного перекусим. А Николай учует запах дыма и конечно явится сюда.

Клара приободрилась от такой перспективы и стала кивать головой:

— Пожалуй, вы правы. Нет ли у вас какого-нибудь питья?

— Только это, — как бы извиняясь, сказал Алексей и вытащил из кармана пузырек со спиртом. — Я сейчас разведу огонь и схожу за водой, а вы пока грейтесь.

Пока он возился с костром, Клара думала, как этот невозможный человек пойдет за водой без посуды, а главное — куда, ведь кругом лес. И когда молодой человек сделал попытку уйти, Кларе это очень не понравилось:

— Постойте же, Алексей, вы точно вернетесь? — спросила она, стараясь не выдавать своего испуга.

— Подождите десять минут, я сейчас! — с этими словами он скрылся в чаще.

Минут через пятнадцать он вернулся с полторашкой воды в одной руке и Клариной корзинкой в другой.

— Странно, что Николай не нашел ее — совсем близко лежала, — сказал Алексей, имея в виду корзинку — Давайте пожарим грибов для закуски. Так приятно встретить в лесу умного человека, — продолжал он, ловко нанизывая грибы на прутики из побегов вереса, — Вы не представляете, как иногда хочется поговорить.

Интеллигент быстро раздул огонь и некоторое время они молчали, созерцая багровое пламя, перемежавшееся иногда серым дымом, однако по мере того как огонь рос дыма становилось все меньше.

Алексей достал из кармана пластиковую капсулу от «Киндер-сюрприза» и высыпал содержавшуюся в нем соль на красный осиновый лист. Затем он ловко открутил запаянный колпачок пузыря со спиртом и разлил жидкость в обе половины от «Киндер-сюрприза» как в импровизированные рюмки, вручив меньшую Кларе.

— За знакомство! –провозгласил он, после чего опрокинул жидкость в рот, тут же запив прямо из бутылки с водой. Клара не решалась поступить так же, поэтому сидела в напряженной позе, держа выпуклую емкость на весу.

— Да вы пейте, ничего страшного не произойдет. Спирт убьет бактерии, если таковые и попали в нашу Забияку.

Клара снова почувствовала опасность, потому что ничего не знала о названии реки, протекающей неподалеку, и фраза действительно звучала диковато. К тому же человек, представившийся Интеллигентом, вполне мог оказаться опасным психом. Однако вместе с этим она подумала, что ей необходима разрядка и допинг. Поэтому Клара, тряхнув по обыкновению кудрями, выпила так же, как Интеллигент, и села дожидаться эффекта к самому костру.

— Вы кто по профессии? — поинтересовался Интеллигент, — наверное, изучали философию в вузе?

— Я учительница, — сказала все еще осторожная Клара, — филолог. Но курс философии, конечно, прослушала.

— Тогда назовите тему, — попросил Алексей, вновь разливая спирт. — Сейчас уже грибочки подойдут, и можно будет обсудить.

Выпив вторую «рюмку», Клара почувствовала тепло, но пережитый ужас все еще держал ее в мохнатых лапах, поэтому тему она нашла нейтральную:

— Ну, скажем про огонь, — задумчиво проговорила она, — или для вас это недостаточно философичная тема?

— Отчего же, — не согласился Алексей. — Огонь и вода две — вечные стихии, с которыми человек связан неразрывно и прочно. Вопрос с огнем вообще не решен даже лучшими умами. В истории человечества первоначально использовался огонь природный, а потому непостижимый и божественный, и многие народы исповедовали культ огня, что неудивительно. Однако огненная купель часто трактовалась как очищение, из этого невежественного предположения проистекло много бед — не хотел бы я быть сожженным заживо в знак божественной солидарности.

Клара слушала, напряженно соображая, откуда таких вещей мог набраться деревенский Диоген, поэтому решилась задать вопрос:

— Что же, по вашему мнению, нерешенного с огнем?

— Как что? — удивленно произнес Алексей, — главный вопрос: все-таки огонь — это дар божественный или демонический? Ведь геенна считается огненной, а не водяной или, скажем, ледяной. Прометей обрек себя на вечные муки за украденный у богов огонь, хоть и было это во времена политеические, есть над чем думать, поверьте.

Оценив масштабы рассуждений Интеллигента, Клара пришла к выводу, что стоит все же сменить опасную тему с огнем, поэтому она подождала, пока будет разлита третья порция спиртного, после чего предложила к обсуждению первое, что пришло на ум:

— А ну его, давайте про что-нибудь простое. Скажем, как вы относитесь к чиновникам?

Алексей выпил спирт как-то сухо, закусил грибком, предварительно макнув его в соль, и начал говорить медленно, словно подбирая слова, распаляясь по ходу монолога:

— Русский чиновник был и остается тварью дикой, жадной и трусливой. Трусость его всегда проистекала из страха лишиться неправедно получаемых благ, жадность — от природы, а дикость — от низкопоклонства и лизоблюдства. В какой-то момент происходит эволюция чиновника в новую форму существования — тварь дрожащую бессловесную, хоть и льющую речи гнилые, огромные, пустоцветные. — Он остановился, чтобы перевести дух, но вскоре продолжил. — Вот так получается, что после неминуемого краха чиновник молчит и о своей незавидной судьбе, и вообще о том, что видел, поглощая кашу, сваренную из чиновничьего восторга. Он бы и рад пожаловаться, да только те, что до сих пор наверху сидят, ему пальчиком грозят: мол, мы молчим, молчи и ты.

Клара Леопольдовна, удивленная таким пафосным рассуждением дикого человека, молчала. Но страх истек из нее, как молоко из худого березового туеса, — без остатка и запаха, будто его и не было.

— Беда в том, — продолжал Интеллигент, — что их слишком много. Объяснить этот феномен просто: как только чиновник влезает на новую ступеньку, работать ему неохота, и он заводит себе помощников. Где одного умного хватило бы — трое дураков сидят. Однако сейчас даже это было бы благом, потому что, кроме обычных дураков, в России появились эффективные менеджеры. У таких нет Родины, дома, страха, совести или души. Вместо этого у них калькуляторы, подлость и юридическая подготовка. Они агнцы по форме и козлища по сути, они правят, прикидываясь то дураками, то всезнающими спецами, по обстоятельствам, а живые обычные люди дивятся после: отчего бы такое непонятное в государстве делается, что жить невозможно?

Клара была поражена. Она чувствовала уколы как лично против нее, так и вообще против порядка вещей, и колола ее не критика, а сухая констатация: Интеллигент говорит ей сейчас горькую, неудобоваримую правду.

— Хотите услышать мою печальную историю, — наконец спросил он, — а потом я послушаю вашу.

— Откуда вы знаете, что такая история есть у меня? — спросила Клара Леопольдовна, невольно проникавшаяся уважением к этому странному человеку.

— О, это просто, — ответил Алексей, — раз вы здесь, и вы не местная, то история, несомненно, была. Я, например, в прежней жизни был аспирантом кафедры философии. И сгубила меня житейская мелочь, которую сейчас я просто и не заметил бы, произойди она со мной. Я имел страсть, которая сжигала все мое естество изнутри, — я писал стихи. Если бы я просто писал, то это бы еще полдела. Но дернул меня черт опубликовать стихотворение в университетской малотиражке.

— Что это было за стихотворение?! — вскричала Клара Леопольдовна, заинтригованная донельзя.

— Нервными пальцами тонкими,

Набирая компьютерный код,

Я сижу под березами белыми,

И обида меня берет.

Каждый день, как последний стелется

В картах вин и пропитых лет

Эх, Россия, куда ты катишься?

Нет науки, остался бред! —

 

продекламировал Алексей и сник, словно ожидая порицания, но Клара молчала, обдумывая жизненность описанной в стихотворении ситуации.

— Вот кому-то и не понравилось второе двустишие. В газете появилась статья «Псушкин — это вам не Пушкин!», где говорилось не о стихотворении, а о моем моральном облике. С кафедры выперли, а дальше я покатился все ниже, пока не оказался здесь. И знаете, первый год очень горевал, но потом увидел главное и остался здесь навсегда.

— И что же? — поинтересовалась Клара Леопольдовна, переходя на другую волну.

— Свобода здешняя, раздолье и благодать.

— Какая это благодать, когда вас в любой момент убить могут? — мстительно заметила Клара Леопольдовна, — здесь даже электричества нет.

— Никого здесь не убивают, в Москве скорей убьют, если будет за что.возразил Алексей. — А электричество это бесовское — от лукавого.

— Нет, подождите, — заторопилась Клара Леопольдовна, — только что вы говорили про непознанную суть огня и нате вам — электричество уже бесовское.

Алексей улыбнулся, по всему беседа ему была приятна.

— Электричество — это не огонь. Если я спрошу очень простую вещь — откуда взялся первый огонь, вы не ответите. Электричество в сравнении с огнем — это как эффективный менеджер в сравнении с обычным дураком. Служит чьим-то целям, считая их своими. А здесь этого нет, совсем нет, ни менеджеров, ни электричества.

— Что-то ваши взгляды очень похожи на анархические, — с сомнением проговорила Клара Леопольдовна, — вы что же, полностью против государства?

— Нет, что вы! — рассмеялся Интеллигент, — это, конечно, может так выглядеть, когда разговор идет про материи отстраненные. Давайте я пример приведу: как сейчас решения принимаются. Чтобы никого не обидеть представим такое царство, Бантустанчик с царем и лакеями во главе, где-нибудь в южной Африке. Вот сидит царек на троне из кокосов, а рядом с ним советчики: дурак и эффективный менеджер. Дурак говорит: «Батюшка царь, почто холопы государственным воздухом бесплатно дышат? Надо бы налог с них брать». Сказано, сделано — с каждого жителя по банану решили собрать за воздух, да промашка вышла, забунтовал народец. Царь говорит: «Надо налог отменить, наверное?» Вот тут эффективный менеджер вступается: «Не отменить, а оптимизировать. Значит, обмерить у всех объем легких и брать по четверть банана за литр и всем хорошо будет. И граждане поймут справедливость и казна пополнится!»

— И что? — спросила недоуменно Клара Леопольдовна.

— А то! Аппаратуру надо, чтобы объем легких перемерить? Надо. А кто заниматься будет? Дело трудное. Но на то и менеджер — организует быстренько контору «Банттрахеонадзор», людей в него посадит, аппаратуру выпишет из-за границы — и дело пойдет! Самообслуживание, так сказать, за народный счет. Вот против этого я собственно и возражаю.

Клара Леопольдовна хотела сказать еще что-то, но осеклась и даже начала краснеть, припоминая некоторые аналогии, однако не сдавалась:

— Общество здесь закрытое. Вот вы говорите, не убьют здесь никого, но вы мужчина, вам проще, а что если женщину здесь просто за человека не считают? А фашисты? — почти проговорилась Клара. — Скажите, не так?

— Понимаю, вы это, наверное, про Косиласов говорите, но они не опасны, поверьте. Корчёмкин кормит Косиласов специальной литературой — только и всего. Но это смешно, потому что они исповедуют русский шовинизм, будучи латышами. — сказал Интеллигент, — вы можете расправиться с ними очень просто.

— Как, я?! — удивилась Клара, — вы это серьезно, Алексей?

— Конечно, — проговорил Алексей, внимательно прислушиваясь к шумам леса. — Все военные, том числе и потенциальные, такие как Косилас-младший, чувствуют пиетет перед словом «аттестат». Стоит вам только намекнуть, что этого самого аттестата у него не будет, как Косилас превратится в добропорядочную овечку и будет делать все, лишь бы отвратить вас от этой мысли.

Клара почувствовала вдруг необычайный подъем духа и некоторую свободу, которой ей так недоставало всю последнюю неделю. Поэтому в качестве небольшой моральной компенсации она решила рассказать свою печальную историю:

— Вы знаете, Алексей, вы были совершенно правы, у меня тоже была целая эпопея… — но договорить она не успела, потому как Интеллигент вдруг встал на ноги, одновременно пряча в карман бутылочку со спиртом. Затем он наклонился, аккуратно сгреб остатки соли в упаковку и сомкнул половинки, взяв из рук Клары полусферическую оранжевую крышку. После он поднял валяющуюся у костра бутыль с водой, и только затем счел необходимым дать пояснения:

— Николай уже идет сюда, наша встреча была бы нежелательна ни вам, ни мне, поэтому разрешите откланяться.

С этими словами он быстро и почти бесшумно зашагал в лес, оставив растерявшуюся Клару у костра. Но испугаться она не успела, поскольку не прошло и трех минут, как к костру из леса по другую сторону поляны и в самом деле вышел Николай Силованов.

— Ты это. Чего тут? — начал он, — Заплутала, что ли? — Посмотрев на Кларину корзинку, он недовольно хмыкнул, но ругаться не стал, а просто приказал: — Давай домой. Вечер скоро. В баню пора.

 

 

Безбожники своих не бросают

Адольф Моисеевич, еще лежа на полу, услышал обрывок разговора, который капитан Запивахин вел с районным начальством:

— Так точно, товарищ майор. Пока упирается, но это не страшно, когда поймет, что полностью влип, будет говорить!

Бубубу! — отвечала трубка противным и видимо очень громким голосом.

— Машина сломалась, товарищ майор! Завтра сделаем и сразу к вам. Это вообще интересное дело, возможно — терроризм!

Бу-бу-буу! — сердилась трубка.

— Ну как же товарищ майор, сумка у него от гранат, я проверял. Да и не съел бы он один целого барана. Я думаю, товарищ майор, где-то неподалеку банда террористов, готовят большое дело! — не унимался Запивахин.

— Ты там совсем бу бу?! — хрипела трубка, -безо всяких! Завтра в райотделе мы тебя вместе с ним — бу-бу!

— Так точно, товарищ майор, бреченно согласился Запивахин.

Он осторожно повесил трубку, с неодобрением глядя в окно и, видимо, обдумывая какую-то важную вещь. Наконец эта вещь сформировалась в реальное действие, поскольку Запивахин извлек из-под стола старинную бутылку синеватого стекла, откупорил ее, и по комнате распространился запах виски, после чего Адольф Моисеевич на всякий случай плотно сжал веки. Несколько раз булькнуло, и богатырский выдох окатил Высенко стойким амбре сивушных масел.

 

Эти звуки повторялись с циклом примерно в три минуты на протяжении получаса, затем все стихло, и Адольф Моисеевич решился открыть глаза. Он лежал на крашеных досках пола деревянной хибары. Прямо перед ним возвышалась тумба казенного стола. Поскольку из окон шел свет Высенко догадался, что на дворе день, а наличие самих окон давало надежду на побег. Он, стараясь не шуметь, приподнялся на локти, вытянув шею. Запивахин спал, уронив голову на столешницу бюро. Адольф Моисеевич постарался бесшумно встать. Надежда на окна оказалась ложной — каждое из трех окон было аккуратно закрыто металлическими решетками. Высенко направился к двери, сделав три осторожных шага, и услышал металлический щелчок за спиной, который не сулил ничего хорошего. Когда он обернулся, то заметил ствол пистолета Макарова, направленного ему в район груди, а уж затем довольную физиономию капитана Запивахина, который тут же скомандовал:

— А ну-ка ко мне! — и когда Адольф Моисеевич повиновался, — руки вперед!

Надевание наручников и путешествие в соседнее помещение, которое очень походило на затхлый чулан, Высенко запомнил плохо. Он повалился на топчан, скорее ощущая нравоучения капитана, чем понимая их смысл — выходило, что «спокойной жизни» ему осталось всего сутки, а потом придется ехать в район и отвечать по всей строгости закона за многие накопившиеся преступления. Кроме того в районе безусловно разберутся с гранатами, которые еще недавно лежали в подсумке Адольфа Моисеевича. Радости от того, что в России действует мораторий на смертную казнь вопреки желанию капитана, тоже было немного.

Лежа на топчане в комнатушке с зарешеченным окошком под самым потолком, он вдруг начал думать о вечности. Выхода не было вообще никакого. Адольф Моисеевич ловил себя на мыслях, что они совсем не о следствии или уж тем более оправдании, а скорей о самоубийстве. То он вдруг с ужасом осознавал, что не сможет убить себя, то немного радовался оттого, что и возможности для этого у него нет, то проваливался в сон, то горевал, что не остался в Безбожнице. Ночь прошла в раздумьях о прожитой жизни, ее суетности и какой-то общей бесполезности. День вошел в камеру вместе с Запивахиным, который принес несколько сухарей и тарелку жидкого супа.

Настала вторая ночь в заточении, а Адольф Моисеевич уже чувствовал себя узником замка Иф, то ли аббатом Фариа, то ли безымянным трупом. Он упивался своими мучениями, представлял, как будет писать о них мемуары. Наручников на руках уже не было, и Адольф Моисеевич провел некоторое время в поисках инструмента для черточек тюремного календаря на стене. Когда он осуществил задуманное при помощи металлической пуговицы, то стал чувствовать себя мудрым и повидавшим многое каторжанином. Непонятно отчего в голову лезла мысль о Николае Баумане и его революционной, но в общем незавидной судьбе. Анализировать мысль не хотелось: Николай виделся только один — Силованов, а судьба революционера, его побеги из царских застенков говорили лишь о желании выжить, которое с гневом отвергала часть сознания, настроенная на муки и гибель. Кроме того, припомнив, что лояльный власти крестьянин убил Баумана ломом по голове, Адольф Моисеевич и вовсе загрустил, осознав реализм исторических параллелей и совпадений.

Собирая в полусне подобный бред, Высенко вдруг уловил движение со стороны темного провала окна: решетка зашевелилась и тихонько уползла на улицу, а в проеме появилась голова человека.

— Ты это. Тихо! — проговорила голова. — Давай сюда!

Адольф Моисеевич подбежал к окну и протянул руки, силясь подтянуться, но ничего не получалось. Тогда с улицы в тесную камеру вползли две мощные руки, которые обхватили кисти Высенко и с такой силой дернули вверх, что он, очевидно, снова потерял сознание, очухавшись только в утреннем, дышащем туманом лесу.

— Ты это. Идти можешь? — спрашивал Николай Силованов. — Немного. Хоть пару километров. Я передохну.

— Конечно! — горячо зашептал Высенко. — Но как мы здесь оказались? Вы тащили меня на себе? Но сколько? Где мы сейчас?

— Не баклань, — тихо ответил Николай, — За мной!

Они шли по влажной от росы траве, причем совсем не по дороге, но Адольф Моисеевич не замечал препятствий. На этот раз мысли не путались, а работали с завидной логикой: деревенский хулиган Силованов вытащил его, рискуя если не жизнью, то свободой. Весь тот ад, который он еще два дня назад считал худшим местом на всей земле, пришел к нему на помощь в грозную минуту. Опустив голову, Высенко остро чувствовал аромат лесных трав и запах росы, сбиваемой ногами, а также вкус жирной, приготовившейся к спячке почвы. Он переставлял ноги так быстро, насколько позволял его надорванный последними событиями организм.

«Господи, — думал он, — неужели все вот так и устроено? Но этого не может быть, на дворе двадцать первый век и человек человеку давно уже не просто волк, а биологический маркетинговый враг. Рассуждая здраво, нет таких людей, которые могли так запросто заступиться за других: нелогично, бессмысленно, неадекватно! Но с другой стороны — вот он я, иду на свободе, а все, что произошло, кажется дурным сном.

Вскоре беглецы дошли до Забияки, правда совсем не у переезда. Заметив реакцию Адольфа Моисеевича на перспективу купания, Николай взвалил его на плечо, и перетащил до противоположного берега, вызвав очередной приступ желчи и недоумения Высенко, который уже начал презирать свою нетренированную плоть.

Они дошли до дома Адольфа Моисеевича, где их торжественным лаем встречал Аргон, которому от погони за утками видимо не приключилось никакого худа.

— Ты это, — напутствовал Николай, — денек отлежись, а в четверг — на работу.

После чего, не прощаясь, удалился.

В горнице было прибрано, а на чистом столе лежал каравай деревенского хлеба и большой букет из засушенных трав. Адольф Моисеевич вспомнил о Настасье и потеплел душой. Хотелось чаю, но разводить огонь не было сил и он, быстро уметав половину каравая, рухнул на постель, провалившись в длительный лечебный сон почти без сновидений. Так кончился побег, и началась новая эра в его жизни — эра служения обществу на поприще науки и образования. Они ждали его, как ждали родители учеников исхода тягостного дела по освобождению, которое Николай Силованов осуществил просто и естественно, словно это была утренняя прогулка в парке.

 

 

Война

Через пару десятков часов Адольф Моисеевич очнулся в приятном опустошении и с чувством легкости в теле. Оглядевшись вокруг и припомнив обстоятельства бегства, он счастливо засмеялся, представляя глупую рожу капитана Запивахина. Потом ему пришла мысль заварить чая, но не успел он притронуться к чайнику, как случилось происшествие, объяснить которое было никак невозможно: из чайника, струясь и клокоча, вдруг пошел розоватый пар, он не улетучивался, а сгущался, приобретая форму налитого веретенообразного сосуда, удерживаемого в воздухе непонятной силой. Постепенно сосуд превратился в подобие манекена, а потом и вовсе стал напоминать человека, висящего в воздухе и сверкающего солнцеподобным ликом. На плечах светились рубиновые звезды погон, а лицо с картофелеобразным носом и усеченным лбом, обрамленное курчавыми, черными волосами, смотрело печально и несколько укоризненно. Было в чертах что-то невероятно знакомое, неуловимая искра узнавания мелькнула в сознании Адольфа Моисеевича, и в тот же миг он рухнул на колени, истово перекрестился и заговорил:

— Ваше сиятельство, господин Бог! Такое счастье увидеть Вас, запросто как равного, как я рад, что Вы явились мне в самую трудную минуту! Как я рад, Ваше сиятельство!

Видимо, не к месту употребляемый старорежимный графский титул разозлил духа, отчего тот свел брови:

— Какое я тебе сиятельство, Адольф, ты что, наркотиков нажрался? Это же, я Сергей.

— Какой Сергей? — обомлел Высенко, — ваше сиятельство, господин Бог, не могу узреть плана Вашего, — перешел он на невероятную смесь церковного и поэтического стилей. — Премного воздал бы вам за раскрытие очей моих нечестивых, ибо и есть вы Господь наш всемогущий и вседержащий на ниве стада своего…

— Ну ладно, раб, раз выбрал сам манеру низкую пред мной, поведаю и далее, — согласился дух, — Не бог я, а наместник на Земле — Сергей Могу.

— Какой Могу?

— Такой Могу. Министр обычных ситуаций.

Видимо, духу совсем надоела импровизированная оперетта, и он погрозил Адольфу Моисеевичу шарообразным газонаполненным пальцем:

— Кончай дурковать, Адольф. Это я, министр по повседневным ситуациям, Сергей Могу. Ну вспоминай, Могу — это фамилия.

— А почему вы сияете? — спросил несколько сбитый с толку Высенко и тут же выпалил, как ужаленный: Серега, ты, что, умер?!

— Начинаешь прозревать, — самодовольно констатировал дух, — Ничего я не умер. Это новый вид связи — сакрально-телеграфический. Опытный образец, и сразу у меня.

По интонации Адольф Моисеевич догадался, что дух не шутит и вполне доволен произнесенными словами, что было бы совершенно невероятно в случае с богом или даже ангелом. Поэтому он встал с колен, стараясь разглядеть министра как следует.

— Чего же тебе от меня надо, господин Могу? — спросил Адольф Моисеевич, все больше убеждаясь, что мнимый бог более похож на полувоенного, — не просто так меня разыскивал?

— Врать не буду, — важно ответил Могу, — Ты улетел на вертолете, а обратно не вернулся, по-твоему, это не повседневная ситуация?

— Что-то долго ты меня искал, — угрюмо ответил Высенко, пытаясь собраться с мыслями. — Теперь-то убедился, что я жив и здоров? Когда вытащишь?

— Насчет вытащить не торопись, — ответил поскучневший и несколько сдувшийся Могу. — Ты тут в историю влип, можно сказать, глупейшим образом: барана украл, побег совершил. Да еще подозрение на терроризм. Это, брат Адольф, не шутки, это даже мне надо подумать как следует.

— Понятно! — со злобой сказал Высенко, чувствуя подбирающуюся тоску, — своих, значит, сдаешь. Тогда зачем вообще нарисовался тут со своей правительственной связью, понтами министерскими, поиздеваться решил?

— Да нет, Адольф, — заискивающе затараторил Могу, — предупредить хочу. Зря ты этот побег устроил. Местные очень расстроились, наказать вас хотят, по полной программе, так что ждите гостей в ближайшую пятницу. На БэТэРе приедут, целой командой: военком, майор Гнутый и там еще Запивахин с водителем и двумя солдатами. Все при оружии и с набором наручников, ну и по мелочи: слезоточивый газ, дубинки.

 — А ты, значит, ангелом-хранителем решил подработать? — все так же зло поинтересовался Высенко. — Опять расчет имеешь или по службе задание?

 — Злой ты, Адольф, — огорчился Могу. — Вот представь ситуацию, что ты всю деревню предупредишь об этой операции. Предупрежден — значит вооружен. Кто ты после этого будешь? То-то. Герой!

 — Что-то я не пойму, Серега. Ну стану я герой, тебе-то с этого какой резон? — продолжал не доверять Высенко. — Медаль за это не дадут, даже наоборот, может опять какая-нибудь повседневная ситуация приключиться…

Тут Адольф Моисеевич осекся, озаренный догадкой: неприятности местной власти вполне могли вызвать серьезные последствия, а значит, поле деятельности для МППС, со всем вытекающим бюджетом и возможностью расстановки своих людей по руководящим постам еще до начала выборов. Словом, план был далеко идущий и перспективный. Адольф Моисеевич посмотрел на Могу с уважением:

 — Кажется, я понял, Серега, — он виновато покачал головой, — я тут, видишь ли, совсем одичал и мыслить стал узко и непрофессионально. Только у меня условие: как безбожники перебьют всю эту шушеру, ты уж вытащи нас с Кларой, а то невмоготу. И еще. — Он скривился, понимая, что ставит на карту слишком многое. — Ты потом местных не трогай, пусть живут, как им нравится.

 — Какой разговор, — ответил Могу, приподнимая брови. Но Адольф Моисеевич заметил, как микроскопическая хитрая трещинка прокатилась по лицу собеседника, и понял, что совершил большую ошибку, которая в далекой перспективе могла привести к большим неприятностям, но дело было сделано.

 — Как говорится, до связи, — радостно проговорил Могу и растворился в розоватом тумане.

Адольф Моисеевич со злобой сплюнул прямо на пол и стал нервно сжимать и разжимать пальцы, пытаясь перевернуть ситуацию, но все козыри были на руках Могу, и Высенко, не выдержав нервного напряжения…проснулся.

В воздухе было много электричества, и Адольф Моисеевич зябко поежился, испытывая дискомфорт и какую-то нервозность. На улице был вечер, но движение и едва различимые разговоры наводили на мысль, что в деревне происходят непонятные, и явно деструктивные события. Он надел раскисшие ботинки и вышел в прохладную полутьму, улавливая обрывки фраз, разносившихся по густому осеннему воздуху. Он пошел на звук и совсем скоро увидел первую группу селян, оживленно обсуждавших какое-то событие:

Верно говорю! Настасья Русских шла мимо, и в платке черном. Я спросил, чего такое, а она, мол, беда. Война говорит скоро, собираться надо на супостатов, чтобы всем миром…

— Не Настасья! Корчёмкин первым начал! Он пошел к Чугунцу и так и сказал, что неладно, мол, собираться надо, и в лес — куда — нибудь, где потише!

Тут все заметили Адольфа Моисеевича и замолчали выжидательно. Высенко смутился, припоминая свой сон, который более походил на галлюцинацию. Он понимал, что собравшиеся люди не могли знать о странном содержании его сна, но по стечению обстоятельств обсуждали как раз описанные иллюзорным Могу события. Объяснять эту ситуацию было глупо, к тому же сама попытка отдавала бы шизофренией, поэтому Адольф Моисеевич стоял, не зная, что предпринять.

Молчание нарушил один из авторитетных стариков, обсуждавших близкую войну:

— Ты это, Моисеич, если можно, скажи, что и как. А уж коль не знаешь, иди в школу. Там военный совет, все уже собрались, тебя только и ждут.

Высенко очень не хотел выглядеть идиотом, но уйти совсем без пояснений он не мог, поэтому, собравшись с силами, он оглядел всех виноватым взглядом и начал издалека:

— Ничего, не так страшен черт, как его малюют! Вы только не подумайте, что я нарочно! То есть степень моей вины, безусловно, не минимальна, но и не имеет априори доминирующего характера. Каким бы ни казался период рассматриваемой сингулярности, точка бифуркации, безусловно, пока еще не достигнута, и делать выводы о возможной бинарности текущего момента с преобладанием конфронтирующей либо консенсусной составляющей без необходимого в данных обстоятельствах анализа невозможно…

Люди смотрели на него не то чтобы неодобрительно, но с явной настороженностью и прикидывая каждый на свой лад, что именно им было сказано, поэтому Адольф Моисеевич, не переставая высказывать бредовые предположения о характере космического будущего селян, начал двигаться в сторону школы, а люди так и остались стоять на месте молча и в подавленном настроении, пока тот же старик не произнес:

— Видать, били в Москве-то.

— По голове, — согласился другой старик, в оранжевой светоотражающей куртке с надписью «Энергоспецмонтаж», — другой раз и током пытают.

Гул возобновился, но обсуждение пошло простое и понятное: часть высказывала мнение, что «Моисеич так и останется дурачком», вторая же настаивала, что даже после сильной встряски мозги иногда встают на место.

 

В Москве же в это время тоже происходили немалые события. Майоры Гнутый и Дубоватый сидели в доме Гнутого-старшего и строили план предстоящей кампании. Если с майором Гнутым мы уже знакомы, то его собеседник, райвоенком, был весьма колоритной фигурой. Вообще он был ракетчиком и гордо носил скрещенные пушки на петлицах, однако история его перевода из действующих войск в захолустный военкомат весьма занятна.

Майор Дубоватый с незапамятных времен носил кличку «майор Туповатый»: он учил солдат-первогодок уставам, поставив в упор лежа и выговаривая при этом: «Солдат, который не знает устава, — это тупой солдат. Если бы офицер не знал устава, то и его можно было бы назвать туповатым!» Он неплохо строил карьеру, переводясь в разные места всегда с повышением, и сгубила его, как ни странно, патриотическая сверхлояльность. Однажды, к дню ракетных войск и артиллерии, зная о предстоящем приезде высокого начальства, Дубоватый приказал покрасить ракетную установку в цвета Российского триколора. Однако солдаты, которым пришлось проделывать эту процедуру, покрасили сигарообразные парадные макеты не вдоль, а поперек через каждые десять сантиметров, отчего вся установка начала напоминать то ли американский флаг, то ли рекламу джинсов. Прошедший ночью снег только добавил сходства, изобразив что-то похожее на звезды у хвостового оперения грозных ракет.

Когда приехавшие генералы округа увидели ползущий по плацу матрас, более напоминающий колготки продажной девицы, чем боевую единицу, возмущению их не было предела. Возможно, гроза все-таки прошла бы мимо, но Дубоватый сам испортил все дело, заявив, что увиденное недоразумение — это трофей, добытый его частью в Кувейте, после чего и был комиссован.

Очутившись на гражданке, он не успокоился и вынашивал планы возвращения в действующую армию посредством перевыполнения планов по набору призывников. В этом с ним был солидарен майор Гнутый, считавший, что пусть уж лучше местные тинейджеры совершают преступления на военной службе, за тысячи километров от вверенного ему района. Он называл это профилактикой молодежной преступности. Сейчас стратеги напряженно обсуждали план захвата Безбожницы, выпивая время от времени первача и тыкая потными пальцами в карту Пайских палестин.

— Без объявления! — горячился Дубоватый. — Блиц-криг, поутру, за два часа на броне всех перетрясем!

— Да говорю же, что вечером надо, — не соглашался Гнутый. — Пятница, мужики напьются, и вяжи тепленькими хоть все село. А с утра по округе каждый шорох слышно. Почуют беду — разбегутся на хрен, сто пудов им в глотки!

— Майор! — не унимался Дубоватый. — Ты, конечно, извини, но я в армии не первый десяток лет. Сейчас осень — сон крепкий. Ты подумай — приедем вечером, а там тьма кромешная, что же, с фонариками их ловить будем? Потом дорога домой — полночи считай, уж нет, ни выпить ни отдохнуть. Тебе это надо?

Гнутый задумался: выходило, что ночная операция была не так безупречна, как он представлял сначала. Однако в повадках местных жителей он не сомневался, а потому решил призвать на военный совет капитана Запивахина, который с острой тоской в сердце наблюдал за действиями солдат, готовивших бронетранспортер перекидываясь фразами вроде: «Бензина всего сто пятьдесят литров, а тут еще компрессор хреновничает!» или «Черт принес, сюда доехали, а сдохнет батарея — даже прикурить нечем!» и наконец «Заглохнет этот гроб, больше не завести!»

— Капитан, ко мне! — по-военному четко приказал Гнутый, высунувшись в окно, и Запивахин, сокрушенно вздохнув, подчинился.

Пока стратеги выпивали, капитан стоял по стойке смирно и вдыхал воздух обеими ноздрями, как собака, учуявшая дичь, однако угощать его никто не собирался, отчего в сердце Запивахина, кроме тоски, зародилась злоба, смешанная с предчувствием большой для начальства беды.

— Так вот, капитан, халупу тебе на воротник, — заговорил Гнутый, смачно закусывая огурцом, — вопросик к тебе имеется. Как думаешь: вечером или утром Безбожницу надо брать?

— Ясно, утром, — вмешался Дубоватый, — к обеду управимся, а уж потом выпить, закусить, баньку, значит.

Запивахин, намеревавшийся было защищать ночной проект, осекся, сообразив, что, вступив в союз с Дубоватым, конечно, провалит операцию, но успеет вовремя смыться. Поэтому вслух он ответил следующее:

— С утра сподручнее, товарищ майор, в пятницу все по дому работу делают с утра, чтобы уж под вечер того-этого, — он щелкунул себя пальцем по кадыку и остановился, выжидательно глядя на Гнутого, но тот не возражал. — К вечеру, конечно, все вдугаря, кулаки зачешутся. А тут мы их тепленькими, так сказать, не встречая сопротивления.

— Что я говорил! — торжествующе завопил Дубоватый, — держи, капитан!

Он схватил бутыль и с чувством вылил в стакан остатки самогона.

— Давай, капитан, за успех нашего безнадежного, как говорится! — не унимался военком, и когда тот выпил, хлопнул Запивахина по плечу, выражая полнейшую симпатию. Мизансцена не понравилась майору Гнутому, не терпевшему панибратства с подчиненными, поэтому тоном, не принимающим возражений, он разразился тирадой:

— Так, капитан, еще раз увижу пьянство на боевом посту, корягу тебе в глотку, ты у меня на разжалование пойдешь, а не в полицию! — он грозно посмотрел на Дубоватого и скомандовал, наливаясь кровью. — Всем спать! Завтра выступаем на рассвете, форма полевая, боезапас в подсумках!

Никто не возражал.

 

В помещении Безбожницевской средней школы, несмотря на отсутствие уроков, горел холодный голубой свет. Чугунцы, работники школы, Корчёмкин и Настасья Русских с Интеллигентом встретили появление Высенко глухим ропотом одобрения, отчего тот перестал думать о предначертаниях, переходя на деловой лад.

Адольф Моисеевич, вдруг остро осознавший свою вину, решился на безумный поступок и заговорил о своем сне как о действительной стратегической информации. Он, конечно, не упоминал о ее источнике и изложил лишь основной план нападения на деревню с применением бронетехники, увиденный во сне, после чего в учительской воцарилось тяжелое молчание.

— Кхе-кхе, — осторожно начал старик Корчёмкин, — вот значит какое дело. Оно и понятное, с властями шутить негоже. Так вот, я думаю, — старик замешкался, — в общем и целом весь переполох начался как раз из-за этих вот пришлых субчиков.

Он указал кивком головы на Адольфа Моисеевича и сидевшую за последним столом Клару Леопольдовну, которая была ни жива не мертва от ужаса и ближайшей перспективы насильственного освобождения.

— Что вы хотите сказать? — напряженным тоном поинтересовался Чугунец, кожей почувствовавший угрозу школе. — Выражайтесь яснее. Все мы здесь равноправные члены общества и делиться по цензу проживания не имеем права.

— Это, конечно, — быстро заговорил старик, — только посудите сами. Вот Адольф Моисеевич своей глупой выходкой расстроил органы, а отвечать за него должны все? Давайте поступим просто: выдадим их властям и дело с концом. Органы надолго успокоятся, нам мороки меньше, ну а этим. — Он многозначительно вытянул лицо. — В крайнем случае, отсидят за грехи и новую жизнь начнут, изначальную, настоящую.

В разговоре вновь наступила пауза, но тут из-за спин вдруг поднялся Интеллигент, который до этого момента сидел очень тихо, стараясь не привлекать внимания. Однако в его облике произошли заметные и удивительные перемены. Это не был уже тихий, слегка сумасшедший алкоголик. Глаза его горели холодным голубым огнем, очки исчезли, а побелевшие губы вытянулись, выражая крайне напряжение. Ноздри напряглись, обостряя вершину носа, похожего на оперение реактивного самолета перед атакой. Он заговорил чистым и ясным голосом, похожим на звон колокола, не давая никому перебить себя:

— Послушайте-ка вы, доморощенный бизнесмен. А не пойти ли вам к черту со своей рабской пропагандой? Давно бы уже следовало вывести вас на чистую воду, ибо вы и подобные вам ренегаты всегда имеют гнилую, предательскую сущность. Как долго мы терпели ваши постыдное обогащение и неприкрытый цинизм? Как долго мы были слепы и немы, только потому, что надеялись на лучшее. Никто не верил в то, что эта постыдная гримаса коммерционализма останется навсегда и не будет выплеснута на помойку. Момент настал, и гневная ладонь народного возмущения занесена над вами, несчастный апологет рыночных ценностей. Убирайтесь вон, вместе со своими советами и ухмылками, и береги вас бог от попыток нового предательства.

Тишина в классе стала осязаемой, даже Клара Леопольдовна поддалась силе услышанных слов и смотрела на Интеллигента, удивленным и обрадованным взглядом, не понимая произошедших с ним перемен.

Алешенька, — проблеял Корчёмкин, притворяясь больным и сирым старичком, — я ведь только как лучше…

— Я вам не Алешенька, — непреклонно прервал его Интеллигент, после чего упрямо мотнул головой. — Вон! Николай, помогите очистить зал!

Силованов встал, втянув голову в плечи, от чего стал походить на былинного Илью Муромца, а Корчёмкин, не слова не говоря, быстро вышел из класса, затворив скрипнувшую дверь.

Чугунец, осознавший наконец общую победу, решил снова возглавить собрание, поскольку Интеллигент сидел, выражая полнейшую умиротворенность.

— Так вот, значит, товарищи, предлагаю перво-наперво решить проблему с немощными, — он посмотрел на Адольфа Моисеевича и, не встречая сопротивления, продолжил. — Предлагаю всем жителям, неспособным противостоять вторжению, равно как и учащимся, укрыться в лесу. Старшим предлагаю Алексея Псушкина, как самого опытного по делам конспирации в лесу.

Гул одобрения, прокатившийся по залу, придал Чугунцу сил, и он продолжал отдавать распоряжения:

— Значит, Николай Силованов — с тебя нейтрализация техники и живой силы. Нужны помощники?

— Так это, — ответил практичный Николай, — Само собой Серегу-физрука, ну и бензин, — он по обыкновению притормозил, но продолжил внятно. — Будет там. Наверное. Забрать бы надо.

Чугунец, слегка опешивший от такого нахальства, переспросил:

— Так ты предлагаешь слить бензин из военной техники? — он повел бровями и, желая набрать авторитета, пошутил: — На ходу сливать-то будешь?

— На ходу неудобно.возразил Николай. — Мы его сначала стреножим. Потом немного повредим. А там ведра надо. Бутыли или канистры. Чтоб литров на двести. И носильщиков.

Николай, не привыкший говорить так много за один раз, засопел.

Чугунец, осознав, что в произнесенных словах нет и доли шутки, решил продолжать серьезно и вдумчиво:

— Вся эта ситуация обычным гражданам ничем не грозит, в конце концов, это не оккупация, а простой приезд районного начальства. Не желательно с ними встречаться только особым категориям, то есть тем, у кого нет документов или имеются разночтения с законодательством, которые вышестоящие начальники могут истолковать неправильно.он обвел собравшихся ясным взглядом и остановился на Настасье Русских. — Ваши, например, какие планы?

Настасья встала, неловким движением поправив и так аккуратно сидевшее платье, и ответив Чугунцу спокойным взглядом, начала неторопливо говорить, распаляясь по ходу речи:

— Все знают, что война — неженское и жестокое дело. Я почувствовала еще прошлым вечером, что над нашей общиной собираются силы зла, и намерения их прямолинейны и безжалостны. Об этом я говорила, когда предупреждала людей, и когда просила вас, Иван Тимофеевич, собрать это вече. Однако намеки, которые вы сейчас позволяете себе, требуют немедленного разъяснения. Не буду вдаваться в подробности, как складывалась моя судьба, это слишком долгий и бесполезный разговор, но, являясь частью общества, хочу напомнить вам и всем собравшимся, что тучи приходят не на каких-то отдельных представителей рода человеческого, а на всех без исключения. Это значит, что среди нас нет отдельных категорий, и не может быть людей более или менее ответственных за судьбу только свою, а не всеобщую. Так какие же могут быть вопросы относительно намерений того или иного человека в условиях общей опасности, если он не трус и предатель? Не по себе ли вы мерите людей, здесь собравшихся?

В классе снова повисла тишина, все собравшиеся обдумывали услышанное, примеряя на себя вериги народного защитника. Однако Настасья более ничего не говорила, а с независимым видом села рядом с Интеллигентом, поглядывая на Чугунца, словно оценивая его дееспособность.

Иван Тимофеевич все понял, а потому заключил:

— Значит, завтра к вечеру уходим в лес, тару под бензин соберем по миру, прошу только об одном: нам не нужны жертвы, поэтому Николай, подумай, как все сделать тихо. Адольф Моисеевич и Клара Леопольдовна также идут в эвакуацию, поскольку сохранение учительских кадров есть наша первостепенная задача.

Следующие сутки прошли очень по-деловому. Необходимые материалы и припасы были собраны, несколько деревенских мужиков были рекрутированы в качестве носильщиков, и к ночи караван потянулся в сторону Забияки для встречи Гнутого и компании. Настасья, категорически отказавшаяся от бегства, также пребывала в боевом настроении, неся десятилитровую канистру для бензина. Оставалось только ждать.

 

Туманное утро пятницы было немного зябким, но внутри ревущего двумя моторами бронетранспортера было достаточно тепло. Выдыхая винные пары, майор Гнутый спал. Майор Дубоватый, находившийся в приподнятом настроении, пел про себя прицепившуюся песню «Солдатушки, бравы ребятушки», Запивахин зевал от волнения, а двое солдат в касках тихо кемарили. Всё вместе напоминало картину, на которой дружная семья собралась на пикник. Собственно говоря, так и было до самого момента, пока механик-водитель не осадил железного буцефала у берега коварной Забияки.

— Чего встали? — недовольно поинтересовался Дубоватый. — Уснул он там, что ли? Однако стратегам пришлось выйти, поскольку водитель, отличавшийся и наблюдательностью, и сообразительностью, не увидел на противоположном берегу следов техники и логично предположил, что форсирование водной преграды должно быть санкционировано.

— Ну, чего стоим, — ныл майор Дубоватый, — речушка как речушка. Мы ж на танке!

— Проверить надо, — отвечал майор Гнутый. — А ну-ка, капитан, проверь брод.

Запивахин, вышедший из БТРа, с опаской глядел на воду, предчувствуя очередные неприятности.

— Холодно, товарищ майор, простужусь.с сомнением ответил он, — Я эти места знаю, тут не глубоко, да и осень сейчас, уровень воды самый низкий. Я думаю, товарищ майор проедем без проблем.

Гнутый еще раз внимательно оглядел брод, принимая решение.

Ну смотри, капитан, — с тихой угрозой проговорил он. — Все на броню и смотреть в оба!

Когда группа захвата влезла на броню, водитель осторожно тронул машину к воде. Там и вправду оказалось неглубоко, но как только бронетранспортер доехал до середины речки, из-под колес вдруг поднялись мощные струи воздушных пузырей, а двигатели заревели как бешеные. Майоры, заинтересовавшиеся таким поворотом событий, стали крутить головами, а Запивахин с ужасом втянул голову, догадываясь о причинах и следствиях видимого.

С трудом шевеля колесами, БТР, как раненый кит, выбросился на противоположный берег, где проехал с десяток метров и остановился, заглушив моторы.

— Эй, водила с Нижнего Тагила! — заорал Дубоватый, — Чего встал, ехай дальше!

— Все, трындец, товарищ майор, — ответил водитель из люка. — Колеса пропороты, компрессор накрылся.

Остановившийся бронетранспортер представлял собой печальное зрелище. Шины осели, и в некоторых местах были видны чудовищные, словно пробитые пулями дыры. Слышался затухающий свист выходящего воздуха, пахло перегретым маслом и болотной тиной.

— Капитан, — процедил глухим басом майор Гнутый, — Я же приказал проверить брод. Ты понимаешь, что тебя ждет?

Казалось, что майор слегка повредился головой, а Запивахин смотрел на него немигающим взглядом зомбированного бандерлога. Солдаты, видя явные проблемы в общении начальства, закурили, ожидая дальнейших распоряжений.

— Под суд за порчу казенного имущества и разжалование в сержанты за невыполнение приказа, — тихо цедил Гнутый.

— Я вот только думаю: чего дальше-то делать? — подытожил майор Дубоватый. — Ехать не на чем. Обратно тоже нельзя — не лезть же в воду? Там на дне небось заминировано.

— А вот мы сейчас и проверим, — недобро усмехнулся Гнутый, — а ну, капитан, через брод в Москву бегом, шагом марш!

Услыхав приказ, капитан расслабился по той простой причине, что ни в какое подводное минирование не верил, зато ожидал в ближайшем будущем хороших кренделей и приказ к отступлению был для него как нельзя кстати.

— Сейчас я, товарищ майор, быстренько. Я сразу на уазике вернусь и лодку резиновую прихвачу, — затараторил он, снимая сапоги. Идти прямо по следам БТРа он не решился, а спустился чуть ниже по течению и, ежась от холодных объятий Забияки, побрел к противоположной стороне.

Он вприпрыжку бросился в сторону Москвы, решив не слишком торопиться.

Майоры, соскучившись и озябнув, снова решили держать военный совет, для чего извлекли из БТРа бутылку самогона, походный коврик и банку с солеными, этого года огурчиками, стаканы и походные ножи вместо вилок.

Они выпили по первой, поговорили о возможности пешего нападения, но пришли в к выводу, что оно небезопасно. Выпили по второй, после чего степень опасности предприятия значительно снизилась. Нужно ли говорить, что после третьей боевой дух поднялся до невообразимых высот, и стратегическое решение о нападении было принято единогласно с оговоркой — оставить водителя у бронетранспортера на карауле.

Когда процессия, размахивая руками и матерясь, удалилась в сторону Безбожницы, лес начал оживать. Стоящий на посту водитель почувствовал легкий озноб. Где-то далеко взлетела и застрекотала сорока, ветви кустарника зашевелились. Несчастный солдат стал всматриваться в заросли ивняка, но ничего подозрительного не заметил и еще больше заволновался. Он поудобнее перехватил автомат и решил обойти бронемашину, имея целью сокрытие внутри, но не успел. Огромная жилистая рука, словно выросшая из куста, аккуратно и несильно приземлилась на его каске, издав тупой и совсем не металлический звук. Мир исчез.

Кусты зашевелились вполне отчетливо, и, как по волшебству, к месту событий начали выходить люди, вооруженные канистрами и бутылками.

— Ты его не слишком? — поинтересовался Серега-физрук у Николая, обыскивающего жертву.

— Так это. В самый раз, — ответил Николай, — денег нет, только патроны. Вот.

— На кой они тебе? — спросил Серега, — мы ведь не террористы какие, оружие нам без надобности. Да и служивому достанется.

— Я так. Чтоб не пальнул, — ответил Николай с сомнением. — Давай свяжи его. Будем бензин брать.

После изъятия наличного топлива и мелкого трофейного ширпотреба отряд растворился в лесу. На месте событий остались лишь Николай Силованов и Серега-физрук, как обычно, зачищавшие объект.

Они сняли одежду и неторопливо полезли в холодную, прозрачную воду, отфыркиваясь, словно кони. Через несколько минут с большим трудом выволокли на берег заляпанную тиной тракторную борону марки БЗТ-1,8 со сломанными в некоторых местах зубьями. Потом вытащили и вторую, перенесли добро в кусты и закидали мусором из неухоженного леса, после чего оделись в камуфляжные телогрейки и закурили, ожидая пробуждения пленного. Когда тот начал подавать признаки жизни, пытаясь стащить повязку с глаз, Николай решил его проинструктировать.

— Ты это. Не ори главное, — он задумался, но скоро продолжил. — Твой автомат — внутри. Когда твои подойдут — найдешь.

— Скажи им, что зря они все это придумали, — перебил Серега.

После такого напутствия парочка удалилась в лес, а часовой замер, прослушиваясь к легкому шелесту веток.

 

Между тем в самой деревне происходили не менее интересные события. Сильно измучившись от долгого пешего марша, майоры, сопровождаемые бойцами, страшно обрадовались, когда увидели первый дом. Однако тишина и какая-то неестественная торжественность утренней деревни оставляла ощущение нереальности.

— Так, — высказался майор Гнутый. — Что-то я никого не вижу. Спят они, что ли?

— Не похоже, — отозвался Дубоватый, — Как-то уж очень тихо, на засаду похоже. Сейчас зайдем в дом и узнаем, спят или прячутся! — с пьяной бравадой предложил военком. Он смело подошел к калитке и уже собрался отворять, как вдруг на его пути выросла огромная собачья морда. Майор отскочил с неожиданной резвостью, хватаясь за левый бок правой рукой, но пистолета не оказалось, и Дубоватый, злобно сплюнув, заорал:

— Боец, ну-ка очередью по калитке — пли!

Однако боец был трезв, поэтому резонно заметил:

— Товарищ майор, применение оружия в такой обстановке — не по Уставу. Да и отчитываться за патроны придется.

— Какой «отчитываться», я же приказал — убей гадину!

Тогда боец сообщил уж совсем неприятную новость:

— Товарищ майор, у меня патронов нет.

— Как нет! — возмутился Дубоватый, — Да ты у меня на дембель 31 декабря в двенадцать часов ночи пойдешь! Понимаешь ты, скотина нестроевая! А ты? — обратился он к более молодому солдату — У тебя-то все есть?

— Никак нет, — ответил солдат, — Товарищ прапорщик из «оружейки» еще до выезда сказал, что патроны даст только проверенному человеку.

Кому-у-у?! — заорал Дубоватый в исступлении.

— Сержанту, который за водилу у нас, только он в карауле остался...

Повисла напряженная тишина. Гнутый, вытащив табельный «Макаров», глубокомысленно смотрел на дорогу, а военком шевелил губами и выпучивал глаза. Солдаты курили, деревня молчала.

— Пошли дальше, — наконец заговорил Гнутый, — все равно кого-нибудь найдем, а уж он приведет нас к преступникам, никуда не денутся. — Вы, ребята, если что, передергивайте затвор, — он поправил козырек фуражки стволом пистолета, — никто не знает, что патронов нет, — испугаются!

Дубоватый, пялящийся на дорогу, как на злейшего врага, дополнил:

— Я вас научу без патронов стрелять, как вернемся.

Так они шли довольно долго и уже достигли здания школы в центре деревни. И тут их ждал маленький тактический успех. У забора стоял здоровенный детина с недавно пробившимися над верхней губой усами и серыми ледышками хитрых маленьких глаз на узком лице.

— А ну-ка ко мне! — завопил было Дубоватый, но милицейский начальник проявил волю, жестом руки прервав незаконное требование.

— Гражданин, предъявите ваши документы, — начал он, профессионально вытаскивая служебное удостоверение. — Майор Гнутый, ОВД Пайского района.

Он махнул корочками перед носом ухмыляющегося юнца, ожидая ответной реакции.

— Так это! — ответил Косилас, — Эдуардом меня зовут. А документы отец спрятал, чтобы я в армию не убежал.

— Ага! — взвился Дубоватый, — Призывник, мать твою так! Какого года?!

— Девяносто второго, — с достоинством ответил Косилас, которого упоминание пусть и чужой, но все-таки матушки перевело в несколько иной режим диалога. — А ты кто такой, дедок?

— Я тебе не дедок, урод, я тебе — господин майор! — продолжал бесноваться Дубоватый, — Я тебя, поганец, на Северное море пристрою, будешь каждый день с дедом Морозом разговаривать! Я из тебя подводника, мать твою, подлёдника сделаю! Ты у меня зубы все в тундре на крайней полосе оставишь!

— Так ты чукча, — разочарованно подытожил Косилас. — Не-е-е, на Север я не хочу. Мне бы в горячую точку, чтоб было, где отличиться.

— Ах ты шпана! — зашелся Дубоватый и ринулся в бой. В тот момент, когда его кулак уже летел в голову Косиласа, тот ушел вправо и легонько ткнул рукой в майорский живот, в котором тотчас же что-то булькнуло, и военком рухнул на траву пустым мешком.

— Стоять! — страшно заорал Гнутый, бросаясь к месту драки, но Косилас легко перемахнул через забор, в два прыжка оказался на школьной аллее, после чего судить о его местонахождении оставалось только по звуку удаляющихся шагов.

— Догнать! — коротко скомандовал Гнутый, проследил, как солдаты рванулись вслед за беглецом, и склонился над пострадавшим, пытаясь определить пульс. Убедившись, что жизни майора ничто не угрожает, он осмотрелся и заметил легкое движение у забора на противоположной стороне улицы. Тень огромной собаки мелькнула и скрылась, а Гнутый моментально вспотел.

Он оценил свое положение: солдаты исчезли, Дубоватый лежал, сложившись циркулем. Ждать новых сюрпризов, да еще осознавая свою полную беспомощность, ему не хотелось. Нужно было немедленно что-то предпринять, но патовое положение не позволяло наступать или отступать, и майор, всей кожей ощутив неприятные коготки страха, присел на корточки, поминутно оглядываясь. На его счастье, солдаты вернулись минут через пятнадцать и, тяжело дыша, сообщили ожидаемую новость — Косиласа догнать не удалось.

Промежуточные итоги экспедиции выглядели так: деревня, нагоняющая страх пустотой и собаками-привидениями, была захвачена, но абсолютно безрезультатно. В отряде появился раненый, отчего дорога к переправе обещала быть очень длинной. Запас спиртного иссяк, а вместе с ним и военный задор. Гнутый, оценив первую стычку, подумал о том, что местные, в случае возвращения, могут нанести серьезный ущерб его репутации, и отдал приказ к отходу. Отчаянно матерящегося и охающего военкома удалось повесить на плечи солдат, и процессия повернула обратно. Невидимый Аргон встретил это событие завыванием и лаем, а Гнутому у каждого дома стали мерещиться адские врата. Он старался не глядеть по сторонам и тешил себя мыслью об участи Запивахина, если «уазика» не окажется у брода к моменту возвращения. Так закончилась очередная осенняя кампания в противостоянии Москвы и Безбожницы.

 

 

Глава III. Конец императора тайги

После вооруженного конфликта жизнь в Безбожнице пошла обычная и даже хорошая. Адольф Моисеевич, начавший страдать от заморозков, уже морально приготовился к смерти от холода, но одним студеным и прозрачным утром ноября незнакомый мужик привез ему телегу дров, поминая при этом, что все путем и все положено, значит, нашему учителю. Если еще что надо, то всегда поможем, потому как пацаны сухостоя для кочегарки и нужд работников школы заготовили много. И ты давай, наколи дровец, а то кругляком они гореть будут и долго и плохо, а окна утыкай хоть паклей, и бумагой тоже можно, дак лучше топить к ночи и если совсем холодно, то и с утра, дров хватит, печка у Антона добрая, закрывать только не забывай.

Все эти напутствия Адольф Моисеевич слушал со странным чувством. С одной стороны, Высенко уже давно перестал опасаться за свою жизнь и строить планы побега, поскольку решил, что ему суждено очиститься посредством адской работы в школе (которой он и хлебнул-то всего месячишко). С другой — так и не научившись думать о других и считая всех за себе подобных, он почитал свое замерзание вершиной и главным итогом упомянутого очищения. Поэтому когда он увидел целую телегу дров, слезы сами навернулись на глаза, выражая и признательность народу, и крушение очередных идеалов, поскольку трагическая кончина от холода явно откладывалась. Он таскал сухие березовые и еловые болванки в клеть, как орудийные снаряды, боясь уронить, физически осознавая, как уходит опасность и как с каждым рейсом все больше появляется надежда на удачное завершение еще и не начавшегося зимовья.

«Вот так, вот вам и борьба за жизнь, — рассуждал он, укладывая дрова в подобие берлинской стены. — Сейчас натаскаю дров, поколю, натоплю печь круто, чтобы до жары. Но какие подлецы все же! Умереть не дают, и жить невозможно, как же это так в двадцать первом веке и такие несуразицы? А я терплю. И буду терпеть, но ради чего?» Он думал еще про многие вещи: про то, как местные жители, наверное, строят планы его унижений, или про то, как Чугунец, закусывая с Оксаной Федоровной, хохочет над несчастным Адольфом Моисеевичем, припоминая первую зарплату в девятьсот рублей, которой он одарил ничего не понявшего Высенко по окончании октября. Впереди была беспросветная работа, борьба за жизнь, снова работа, снова борьба за жизнь — и так до конца. Стоп! До какого-такого конца? Продолжаться так вечно не может, и через год или два, ну в крайнем случае три, обязательно жизнь изменится к лучшему, потому что в противном случае вообще нет никакого смысла ни в чем.

Он снова упирался в барьер смысла всего сущего и выхода из очевидного логического кольца не находил. Впрочем, мысли о конце всего сущего, переплетенные с укладкой дров, не дают такого ужасающего эффекта, как мысли, переплетенные с алкогольным угаром в светлой и теплой московской квартирке. Поэтому даже отзвуки мысли о самоубийстве растворялись как-то сами собой, а каждая новая лента дров вносила в жизнь видимую и четко осязаемую перспективу.

Закончив носить, он напился квасу, которым его теперь снабжал Корчёмкин (видимо, в качестве контрибуции за некрасивое поведение времен военного лихолетья).

Неожиданно в дверь постучали, и Адольф Моисеевич поспешил открыть, полагая, что его ждут и другие, до сих пор не выявленные сюрпризы. Однако он ошибался: на пороге стоял сгорбленный и какой-то усталый Чугунец. По тому, как он мял в руках белую, а-ля «советская армия» шапку-ушанку с надписью «Russian games» и не решался переступить порог, Адольф Моисеевич понял, что стряслось что-то очень серьезное, и его, Высенко, касающееся самым непосредственным образом.

— Ты это, Моисеич, в компьютерах шаришь? — начал Чугунец без предисловий, лишь войдя в горницу — Я понимаю, что воскресенье сегодня. Но по-другому нельзя — вопрос жизни, так сказать!

Несколько опешивший Адольф Моисеевич сложил губы в подобие конверта и стал напряженно размышлять, какие дивиденды может сулить новое дело. Чугунец воспринял это молчание по-своему, поэтому продолжил, не дожидаясь ответа:

— Раньше Жертвин все делал по компьютеру, а теперь вот некому. Ты даже не думай про деньги — полторы сотни с меня, — для солидности он поднял брови. — И это каждый месяц и, соответственно, на отпускные и на все, что полагается.

— Ага, — наконец произнес Адольф Моисеевич, — это, надо полагать, что вы мне новую работу предлагаете за какие-то копейки, да еще пытаетесь обставить все как большую милость?

— Какие же это копейки? — удивился Чугунец, — копейки, это когда дрова везут прямо домой, без всякой компенсации, или картошку выдают каждую неделю и не спрашивают, когда вернете. Я вас, товарищ Высенко, еще спрошу за родительские подарки и коррупцию, не предусмотренную законом об образовании, что тогда скажете?

Адольф Моисеевич не нашелся , как ответить, поскольку родительские подношения и вправду имели место быть, но связывать все эти милые безделицы с работой на компьютере… И тут он неожиданно вспомнил о Сергее Могу и возможностях электронных коммуникаций, которые (слава богу!) пришли в российские школы. Все эти соображения трансформировались в неопределенное пожимание плечами и фразу, более похожую на согласие:

— Вот если бы двести рублей ежемесячно и новые сапоги, то можно было бы подумать…

Требование новых сапог родилось спонтанно, поскольку выданные ранее кирзачи, с белыми надписями внутри голенищ «в/ч 5487 инв. 13. 1947» были очень жесткими и постоянно натирали ноги, хотя и спасали от грязи и холода.

Чугунец, ограниченный рыночным потолком в 250 целковых, помолчал, а вспомнив о яловых сапогах, оставшихся ему еще от деда, служившего в НКВД, несколько оттаял и предложил:

— Хорошо, сто восемьдесят пять — деньгами, полторы тысячи сапогами — единовременно. Только давай так, сначала работа, потом сапоги.

— Я бы хотел еще узнать, что именно нужно делать с компьютером, — он выдержал паузу, выразительно потирая переносицу. — Если нужны навыки программиста, то я вряд ли смогу быть полезен. Навыки у меня пользовательские, скажем так, — продвинутый юзер.

Услыхав слово «юзер», Чугунец сник, так как не понимал значения некоторых слов, но чувствовал их железный для сведущих людей смысл. Обучив компьютерной науке жену и Жертвина, он полагал излишеством собственное образование, хоть и купил на всякий случай пользовательское удостоверение в обществе «Знание».

Однако тут он совершил большую ошибку, поскольку бумажные наезды различных компетентных органов постепенно начали перетекать в компьютерную сферу, и отплевываться от них стало все сложнее. Вот и сейчас по электронной почте пришел формуляр, содержание которого поставило в тупик исполнительную, но некомпетентную Оксану Федоровну. Речь шла о получении ключей и регистрации данных на сайте совершенно неизвестного Чугунцам ресурса, помеченного двуглавым орлом, что само по себе наводило на мысли о скорых и немалых неприятностях.

Адольф Моисеевич, решивший, что день положительно удался, быстро оделся в теплую, хоть и не новую куртку с надписью «МСУ-132. Ипотека от производителя», натянул заскорузлые солдатские сапоги и вязаную шапочку «Лыжня России -2009», после чего отправился в школу, ожидая встречи с Интернетом, пожалуй, даже больше, чем новых сапог.

После необходимой авторизации, которую Оксана Владимировна выполняла по желтой, сильно потрепанной бумажке, шевеля при этом губами, Адольф Моисеевич, буквально прожигаемый взглядами бдительного Чугунца, был допущен до клавиатуры.

— Ну что, — важно начал Высенко, прочитав письмо, — вроде ничего страшного, письмо как письмо.

— Там приложение есть, — прошелестел Иван Тимофеевич, — слова там всякие, как и что делать. Это и непонятно.

— Я бы сказала, что все понятно, но не получается, — поправила мужа Оксана Федоровна, — сайт почему-то слетает и все время выдает ошибку.

Адольф Моисеевич открыл приложенный файл, некоторое время изучал его, припоминая, что что-то подобное уже встречал в прежней жизни. Потом хмыкнул, недоуменно посмотрел на Чугунцов и глубокомысленно произнес:

— Ну что тут сказать, ну мониторинг модернизации системы, что же тут непонятного?

Помидоринг, — просипел Чугунец, побледнев и сжав губы. — Так и есть, помидоринг

— Что? — переспросил удивленный Адольфы Моисеевич. — Какой «помидоринг», вы что, меня не поняли?

Нужно сказать, что Чугунец неспроста исказил слово. Виной всему был комплекс, который выработал у него покойный Жертвин, отличавшийся желчностью и сарказмом по отношению к реформам образования. Заметив однажды в поведении Чугунца пунктик, связанный с непониманием нововведений в образовательной сфере, он начал целенаправленно расшатывать директорские нервы, вводя новую трактовку общеизвестных понятий.

Так он называл тремя конями Апокалипсиса нового школьного уклада ненавистные процедуры «украдитации», «откусации» и «помидоринга», имея в виду аккредитацию, аттестацию и мониторинг.

С первыми двумя конями на практике столкнулся и Чугунец. Получив от их грубого ржания самое негативное впечатление, он начал вполне доверять Жертвину, который специально выискивал во всемирной паутине пугающие предвестия приближающейся катастрофы. Однако до большого мониторинга, устроенного министерством, он не дожил, но зная о его скором начале, запугивал Ивана Тимофеевича высказываниями вроде: «Помнишь украдитацию, Тимофеич? То-то. Жди помидоринга, он почище будет!», или: «Откусация без помидоринга — как свадьба без невесты!» и наконец: «Помидоринг придет, так же как и кабздец, — незаметно!».

Помидоринг, — повторял он, косясь на Адольфа Моисеевича, — значит, все-таки прискакал.

Оксана Федоровна, хорошо знавшая характер мужа, быстро вышла из кабинета, намереваясь принести бутылку первача и соленых грибочков для дальнейшей продуктивной работы.

— Так это, Моисеич, — заискивающе просипел Чугунец. — Договорились ведь. Можешь его как-нибудь сковырнуть?

— А то! — самодовольно ответил Адольф Моисеевич, почувствовавший некоторую новую точку опоры. — Мне ключи нужны, пароль и логин, понимаете?

Очнувшийся было при слове «пароль», Чугунец снова окоченел от слова «логин» и, когда дверь отворилась, пропуская Оксану Федоровну с подносом, вид имел весьма угрюмый и жалкий.

— Ну-ка товарищи, давайте, — запричитала Оксана Федоровна, откупоривая бутылку и разливая пахучий самогон, — в районе говорят, что с ключами и дурак справится, тут надо выполнять, а не ключи просить. Тут надо сначала сделать, а уж потом думать, как отчитаться.

— Как же сделать, если без ключа система не впустит? — возмутился Адольф Моисеевич. — Замок без ключа — пустая железка, и никто его не купит, даже вор, потому что вору замки вообще не нужны.

— Вору, может, и не нужны, — подтвердила Оксана Федоровна, наблюдая, как Чугунец пьет спасительный первач, — а мы не воры. Мы — работники образования, нам и солома едома, когда прикажут. Мы денежки получаем от образования, поэтому должны выполнять без разговоров и быстро. Сказано помидорить — будем помидорить.

— Нет, простите, — не согласился Адольф Моисеевич, чувствовавший себя по ходу дискуссии все увереннее. — Как же так можно рассуждать, бездумно? Система мониторинга очень важна и актуальна, потому что без нее о пути вперед не может быть и речи. Для того чтобы этот мониторинг был объективным, нужна защита электронных коммуникаций, а для того чтобы работать с этой защитой, нужны ключи и инструкции. Впрочем, инструкции есть, — добавил он, взглянув на монитор. — Тут сказано, что ключи разосланы всем авторизовавшимся школам, а чтобы авторизоваться, нужно войти в систему, используя эти ключи…

Тут он понял, что допущена непонятная ошибка. Он взял придвинутый заботливой рукой Оксаны Федоровны стакан и с некоторым неодобрением на лице выпил, после чего снова уставился в монитор.

«Инкультурация ориентирована на развитие творческих способностей к самостоятельным культурным практикам в существующих социокультурных условиях..» — он прочитал этот интернетный мусор, неизвестным образом проникший на страничку мониторинга и задумался над смыслом прочитанного очень надолго.

Обратно его вернуло лишь кряхтение несколько ожившего Чугунца:

Ну так справишься, хм-хм? Или как, хм-хм?

— Да, наверное, есть выход, — глубокомысленно ответил Адольф Моисеевич. — Просто нужно авторизацию пройти с постороннего адреса и подождать ответа — глядишь, ключи и вышлют.

— Ты мне вот что проясни, — произнес начавший пьянеть Чугунец, — вот это всё зачем нужно?

— Ну как же, — ответил Адольф Моисеевич, — я ведь говорил уже. Чтобы развиваться, нужно знать место, где мы сейчас. Чтобы ясно было, где мы находимся!

— А так не ясно? — гнул свою линию Чугунец, — известно где, в самой …. И тут он употребил совсем непарламентское выражение, что для него было совсем нехарактерно.

— Нет, вы не поняли, — заторопился Адольф Моисеевич. — Нужно совершенно определенно знать, выполняются ли поставленные задачи и как именно они выполняются.

— Допустим, не будет помидоринга, что изменится? — упорствовал Чугунец.

— Трудно так прямо ответить, — начал Адольф Моисеевич, но тут он снова вспомнил фразу про инкультурацию и в очередной раз крепко задумался.

— А то, что затраты меньше, а результат больше, — вот и вся на хрен диалектика.подытожил Иван Тимофеевич. — Если у нас в образовании помидоринги и украдитации всякие отменить, то работа лучше пойдет, потому как по прямому пути. Да еще паразитов навроде тебя, бывшего, стряхнуть — опять же деньги появятся. Скажешь, не так?

Адольф Моисеевич молчал, поскольку видел в директорских словах железную логику жизни. В голове крутились воспоминания о Финляндии, где почти отсутствовал ведомственный контроль за школами, а образование находилось на лидирующих позициях в мире. Все эти мысли, незаметно отшлифованные очередной порцией спиртного, вдруг привели к парадоксальному выводу: накопление денег как единственная парадигма чиновничьего житья есть величайшее зло.

Чугунец, словно вспомнив о важном деле, вдруг сказал:

— Кстати о кадрах. Завтра у нас нерабочий день, по причине прихода из рядов Вооруженных Сил Березина Николая, выпускника нашей школы. Так что надень одежду поприличнее и приходи к школе к двенадцати часам — встретим как полагается, как у нас заведено.

Допив предложенный Оксаной Федоровной стакан, Адольф Моисеевич принялся за дело и через пару часов мог торжественно рапортовать о регистрации личного кабинета на странице мониторинга, чем вызвал очередной приступ панибратства и щедрости Чугунцов.

Дорогу домой он помнил плохо, а сразу по пришествии рухнул на кровать и заснул мертвецким алкогольным сном.

На следующий день он встал поздно, поеживаясь от прохлады, первым делом растопил печку и согрел травяного чая, сдобренного медом. Он вспомнил, что, несмотря на понедельник, день обещал быть хорошим. Адольф Моисеевич пошел к школе, мурлыкая под нос какую-то привязавшуюся мелодию, недоумевая от неожиданно нахлынувшего праздничного настроения — несмотря на ноябрь, день был легким и солнечным.

У школы было многолюдно: столы уже стояли во дворе, играла гармошка, и танцевали девушки из старших классов, а Настасья Русских стояла во главе стола, украшенная лентами и венком из засушенных, но прекрасных полевых цветов. Женщины сновали, расставляя на столе плетеные корзинки и фарфоровые тарелки с угощением, а также запотевшие старорежимные графины с разноцветными напитками. Серега — физрук сидел на лавке у стола с необычайно серьезным видом. Он был одет в костюм и сорочку, выглядевшие на нем несколько нелепо. Николая Силованова не было видно, но Адольф Моисеевич догадался, что он вместе с Чугунцами и Кларой Леопольдовной поехал к Забияке для встречи солдата. Игравшее солнце делало весь этюд красочным, торжественным и веселым. Неподалеку переминался с ноги на ногу старик Корчёмкин, он был, как всегда, галантен в своем фирменном камуфляже, но, что особенно удивительно, на его груди сиял почетный знак неизвестной, но, видимо, очень почитаемой им организации.

Адольф Моисеевич заметил, что у некоторых присутствующих на лацканах или просто на грудных карманах отливали серебром и золотом регалии, полученные еще в далекие советские времена. Все это было трогательно до такой степени, что Адольф Моисеевич подсел к Сереге и поинтересовался, не нужна ли какая помощь.

— Какая от тебя помощь, доходяга, — отозвался Серега, задумчиво поигрывая алюминиевой вилкой в руке, — пришел — молодец. Понимаешь, значит, как это важно — встретить нового человека. Да и он тебя приметит, глядишь, больше нас станет, если, конечно, Николай захочет здесь остаться.

Адольф Моисеевич присмирел, размышляя о демографической политике. Но тут произошло движение — гул голосов смолк и все, как по приказу, повернули головы в сторону показавшейся на окраине деревни процессии. Расстояние не позволяло рассмотреть идущих, но то, что в самой середине военный, сомневаться не приходилось.

Между тем к Настасье присоединился Интеллигент, в нормальных очках и светском костюме, а вперед вышли двое селян с хлебом и солью — видимо, родители прибывающего Николая Березина.

Адольф Моисеевич щурился, рассматривая идущих — как он и предполагал, это были Чугунцы, Николай Силованов, Клара, но один человек, шедший последним, никак не поддавался идентификации, это заметили многие, и по толпе прокатился ропоток удивления.

Наконец гости подошли, и солдат, получив из материнских рук хлеб, поклонился и, передав хлеб дальше, Оксане Федоровне, крепко и восторженно обнял отца, потом расцеловал мать, а затем уже пошел к остальным, смачно здороваясь за руку и подмигивая раскрасневшимся девушкам.

Дошла очередь и до Адольфа Моисеевича, тот разволновался, но практика пребывания в деревне возобладала, и он, протягивая руку для крепкого рукопожатия, представился:

— Адольф Моисеевич Высенко, учитель.

— Эге, братан, — вежливо ответил Березин, — говорили мне, что новые люди появились, и то уж хорошо, что родная деревня живет. За столом еще поговорим!

Он отправился к Настасье и Интеллигенту, словно те были почетными свидетелями. Впрочем, возможно так оно и было, поскольку Николай сел во главе стола, оставив место справа родителям, а слева — Настасье и Интеллигенту. К удивлению Адольфа Моисеевича, Чугунцы скромно устроились сбоку, и брать в свои руки ведение праздника не собирались.

Неизвестный нашел себе место в самом конце, рядом с Корчёмкиным, и, как ни странно, у них завязалась беседа.

Между тем слово взяла Настасья:

— Два года назад провожали мы тебя, Николай, на святой долг — службу Отечеству. Наши наказы были как и всегда: служи честью и верой, защищай Родину от врагов. Знаем, что ты не посрамил землю отцов и нес свой крест верно, как и положено защитнику Отечества. И вот настал день сегодняшний, и ты, как человек, побывавший в иных землях и дышавший чужими ветрами, вернулся с положенными почестями и славой. Так поднимем кубки за твое возвращение и верную службу!

После того как все торжественно выпили, Николай разразился ответной речью, коротко описал положение дел в армии и в мире, чаще всего употребляя выражения «бардак» и «хана», после чего поднял стакан и поклонился одной головой, выражая признательность всему обществу.

Внимание Адольфа Моисеевича все более отвлекалось на непонятного незнакомца. Одет тот был очень даже недурно и, если бы не нелепые темно-зеленые сапоги, то вполне сошел бы за топ-менеджера небольшого завода. Впечатление на Адольфа Моисеевича произвели запонки, которых он не видал уже несколько месяцев, и изредка сверкавшие часы Patek Philippe, средней ценовой категории, или их хорошая копия.

Корчёмкин также был удивлен внешним видом гостя, его галстуком Gianfranco Ferre и запахом неизвестного одеколона, имевшего ненавязчивый, но крайне дорогой аромат. Их разговор, за которым ревниво наблюдал Высенко, крутился вокруг вещей далеких и, как казалось Корчёмкину, запредельно неземных.

— Как там в Москве? — вопрошал Корчёмкин

— Обычно, — отвечал незнакомец. — В эту пору там холодно, серо и неуютно.

— Вы зимой за границу? — поддерживал беседу Корчёмкин.

— Я и сейчас за границей, — таинственно отвечал незнакомец, — но сейчас такое время, что понятие границ стирается, если же вы имеете в виду южные страны, то я стараюсь спланировать работу так, чтобы оказаться осенью в Таиланде или Австралии.

— Да-да, — кивал Корчёмкин, — такая работа. Я тоже вот здесь с небольшим бизнесом поселился, но выезжаю очень редко. Дороги, знаете, суета.

— Я заметил, — отвечал незнакомец, — даже бронетранспортер у реки застрял.

— Военные, — с некоторым неодобрением откликался Корчёмкин, — у нас очень большая армия и слишком много устаревшего оборудования. Но если вас интересует конкретно этот БТР, то могу содействовать. Вы по этой линии тоже работаете?

— Бизнес есть бизнес, — уклончиво говорил незнакомец, — но я предпочитаю работать с людьми.

— Людьми бизнеса? — гнул свою линию Корчёмкин.

— И с ними тоже, — отвечал незнакомец. — Вы, я вижу, всех здесь знаете?

— Это да, — бодро говорил Корчёмкин, кажется, привыкая к манере пришлого человека и соображая, как именно следует его использовать. — Вас кто-то конкретно интересует? Имена, фамилии, если хотите, полный биографический портрет.

— Сто пятьдесят второй федеральный закон, — неясно и, как показалось старику, насмешливо отозвался незнакомец. — Впрочем, чем дальше от центра, тем меньше законов.

— Согласен, — отвечал Корчёмкин, — так кто конкретно вам нужен?

— Вот этот солдат, Березин, из уважаемой фамилии? — вопросом на вопрос отвечал незнакомец, — Такая встреча, что даже не верится, наверное, вся деревня здесь?

— Так вам Колька нужен? — повелся Корчёмкин. — Так он нашенский, с самых младых ногтей. Родился в Москве, но с рождения, значит, тут проживал.

— А вот эта женщина с венком? — спрашивал он. — Ни дать ни взять царица!

— Настасья, — с неохотой отвечал Корчёмкин, — она, как бы вам сказать, человек совсем иной породы. Про нее вообще мало что известно, к ней сор не липнет. Так и живет — вроде бы и тихо, а вроде и главная она здесь, хоть и живет своим подворьем, без денег.

— Это видно, — говорил незнакомец, — терра инкогнито, бриллиант в навозе. Ну а рядом с ней принц Гарун-аль-Рашид? — насмешливо, но вежливо продолжал незнакомец.

— Интеллигент, — цедил Корчёмкин, — Леха Псушкин, записной алкоголик и тунеядец. Удивительно, как до сих пор жив. Шестьдесят девятого года рождения, аспирант-интеллигент-пропойца!

— Женат?

— Так кто за него пойдет? Хотя нет, кажется, в разводе, но уже очень давно.

— Алименты?

— Да что с него возьмешь?! — разгорячился Корчёмкин, вдруг осознавший, что незнакомец уж очень заостряется вокруг Интеллигента. — А вы почему интересуетесь?

— Бизнес, — снова неопределенно сказал незнакомец, — Ну а вы, насколько я понимаю, Корчёмкин Алексей Иванович?

— Так точно, — ответил польщенный Корчёмкин. — А откуда собственно…

— В районе вас знают, — перебил незнакомец, видимо решивший ни за что на свете не открывать своего имени. — Говорят, что бизнес ваш самый лучший и что вам половина деревни должна денег. Вот, скажем Псушкин много вам должен?

Корчёмкин в долг Интеллигенту не давал никогда и ничего, но его задело замечание, что не весь его бизнес ликвиден и рентабелен, поэтому он решил вести себя агрессивно:

— Такие сведения стоят очень дорого. Две тысячи. За всего Интеллигента с потрохами — хорошая цена.

— Две тысячи чего?

— Турецких лир, — пошутил Корчёмкин, но заметив серьезность взгляда незнакомца, решился на продолжение шутки. — Евро, конечно. В Европе ведь живем.

Тут он вспомнил о линии Европа-Азия, которая проходила не так уж далеко от их района и понял, что излишне распустил язык.

— Так лир или ойро? — уточнил незнакомец, на его лице не было и тени улыбки, темно-коричневые глаза смотрели жестко и холодно.

— Евро, конечно евро!

Но незнакомец совершенно неожиданно перевел тему разговора:

— А вот этот господин, что так внимательно нас рассматривает, у него такое одухотворенное лицо, совсем не похож на фермера.

Моисеич, учитель наш, поэтому и на колхозника не похож.

Тут настала пора задуматься незнакомцу. Он был весьма сведущ в вопросах поиска людей, а, даже украшенное деревенскими реалиями естество Адольфа Моисеевича было до боли знакомо. Но, видимо, текущее дело занимало незнакомца значительно более, поэтому он снова принялся изводить беднягу Корчёмкина:

— Хотелось бы мне знать, чем дышит этот самый Интеллигент, но цена, предложенная вами, совершенно нелепа! — он еще раз взглянул на Адольфа Моисеевича, словно стараясь как можно лучше того запомнить. — Впрочем, возможно, мне и потребуются некоторые ваши услуги.

После этого разговор прервался.

Гулянье, как водится, претерпевало очередную эволюционную фазу, которая выразилась в том, что Николай Березин вышел из-за главного стола и пошел в массы, не забывая, кроме разговоров с односельчанами, наливать и выпивать. Когда он дошел до Адольфа Моисеевича, то с трудом вспомнил, что перед ним новый учитель, и стандартное предложение выпить показалось Николаю несколько бестактным.

Адольф Моисеевич кожей чувствовал интерес незнакомца к своей персоне и смекнул, что Николай, ехавший с ним в автобусе, а возможно, и до Москвы, мог дать весьма ценные сведения.

— Послушайте, молодой человек, — начал он, глядя мимо удивленных глаз Николая, — вот этот человек, что сидит рядом с Корчёмкиным, — кто он?

— Заезжий фраер, — ответил Николай, деловито наливая в свой стакан, — говорил, что агент из брачной конторы. Во бардак-то! Клиентов ищет для богатых дамочек.

Адольф Моисеевич удивился, но переспрашивать не стал. Он поднял свой стакан, клянясь дружить со всей семьей Березиных, что если какая там случится оказия, бардак, чтоб помочь мог и все такое, как положено. Ведь учиться надо, и если что, наука, она не лишняя, даже и в армии. А дети пойдут, их тоже надо будет учить, иначе хана. Короче, давай!

От выпитого на душе Адольфа Моисеевича потеплело, и он уже вырабатывал коварный план переговоров с неизвестным коммивояжером по продаже своей личности в банк данных женихов — чем черт не шутит? Но тут ему пришлось осознать, что в делах подобного рода необходима расторопность, потому как незнакомец уже стоял рядом с Лехой-Интеллигентом и, масляно улыбаясь, говорил о чем-то серьезном и приятном, не забывая время от времени окидывать быстрым взглядом окружающее пространство. Адольф Моисеевич испытал забытое чувство утерянной выгоды и уколы самолюбия. Однако решил свои планы несколько сдвинуть, а сейчас как следует выпить и закусить, но просчитался — неизвестный и Интеллигент вышли из-за стола и в деревне больше не появлялись.

 

 

Дикая охота

Характер северной погоды непредсказуем — теплый и солнечный денек сменяется холодом и кинжальным ветром порой за какой-нибудь час.

Со времени чествования Николая Березина прошла неделя, а небо уже не дышало осенью, его заволокли тяжелые тучи, и не успел Адольф Моисеевич вкусить радости от получения дров, как однажды утром вместо жухлой зелени за окном обнаружил белое покрывало из чистейшего, девственного снега. Он быстро растопил печь, но желанного эффекта не получилось, и он был вынужден топить второй вязанкой, с ужасом сознавая, насколько быстро ненасытный огонь потребляет его скромные ресурсы.

Клара Леопольдовна за могучей спиной Николая Силованова подобных проблем не испытывала. Учебный год был в разгаре, и она трудилась все интенсивнее, прикидывая возможности выпускников, за которых отвечала головой перед Оксаной Федоровной. Она ощутила зиму по другой причине — световой день сократился до неприличных четырех — пяти часов, а запасливый, но экономный Николай относился к идее ежедневного сожжения стеариновых свеч крайне негативно. Конечно, готовиться к урокам можно было и в школе, но Николай, приспособивший Клару Леопольдовну к приготовлению пищи из припасов, заготовленных в подполе, не любил ее задержек на работе, если сам не болтался в школе по каким-либо делам. С появлением снега прибавилось забот по хозяйству, козы требовали ухода, а подворье — борьбы со снеговыми заносами. Клара Леопольдовна начала уставать, и хотя психологические проблемы по совету Интеллигента она решила достаточно просто, им на смену пришли испытания физические.

Старик Корчёмкин наступление зимы встретил философски: его ограда была полна дровами на годы вперед. Он попивал то чаёк, то медовуху, поджидая гостей — ходоков за спиртом, а снег разгребал скорее для поддержания физических кондиций — народная тропа к его дому не зарастала сама собой.

Зима в Безбожнице обычно была похожа на торжественный анабиоз. С одной стороны — холод и темнота, с другой — спокойное потребление заготовленных ресурсов. Происшествий зимой почти не случалось. Но на этот раз события стали развиваться стремительно.

Первым неладное почувствовал Аргон и разразился лаем и бестолковой беготней по деревне, чем привлек всеобщее внимание. Через несколько минут озадаченные жители услыхали рев мощных моторов, а еще немного погодя, увидали кавалькаду несущихся в снежных вихрях снегоходов. На первом восседала закутанная в камуфляжный костюм и мощную светозащитную маску фигура с перекинутым через плечо карабином. Следом ехали еще четыре снегохода, на каждом по два человека с ружьями, а последний снегоход, видимо, самый мощный, пер здоровенные сани со скарбом. Многие решили, что начинается новая война, и поспешили укрыться в домах. Но процессия пронеслась по заснеженной околице в самый конец деревни, прямиком к дому Корчёмкина. Там рейдеры спешились, заглушили моторы и принялись курить, сопровождая этот процесс громкими разговорами и смехом, отчего патриархально-тихая деревня пришла в ужас.

Вожак кавалькады курить не стал, а прошел прямо к дому и скрылся внутри, выказывая манерами опытность и уверенность в себе.

 

Когда дверь в горницу открылась и гость опустил маску, старик увидел ухмылку Антона Безрогого.

— Ну, здравствуй, Алексей Иваныч, — проговорил Антон весело и, как показалось Корчёмкину, вызывающе. — Гостей принимаешь?

— Почему не принять, Антоша, — слезливо просипел Корчёмкин. — Ты чего это с таким громом. Конспиративную фазу решил закрыть?

— Сейчас это уже не важно. Вот людей тебе привез на постой. Охотники из города, любители острых ощущений.

— И на кой они мне?

— Масштабов не понимаешь, Иваныч. Охота сейчас в большом почете и дефиците. Вот представь: запустим сегодня пробный шар, если им понравится — пойдет слава, а там и до международных связей недалеко. Немцы, например, очень любят по весне глухаря добыть. Две тысячи евро — с каждого, улавливаешь!

— Улавливаю, Антоша, — ответил Корчёмкин, прикидывая свою будущую долю и возможные затраты. — Сейчас-то кого будете промышлять?

— Сейчас лося хотим добыть. Так зову мужиков? Ты пока медовухи приготовь. Это для них экзотика, водки у них и так навалом, а вот твоего товара они и не нюхали. Да не скупись, ты, — добавил Антон, заметив кислое выражение на благообразном лице Корчёмкина, — все окупится, я отвечаю.

Пока Корчёмкин лазал в подпол за медовухой, Антон провел необходимую организационную работу, и вся ватага, дружно вооружившись припасами из саней и рюкзаков, бодро ввалилась в хату, от чего в ней моментально стало очень тесно.

Когда наконец все уселись за стол, украсив его предварительно различной снедью и походными стаканчиками из нержавейки, Антон провозгласил:

— Предлагаю выпить за нашу первую, дай бог, не последнюю, охоту и за хозяина этого дома, который приготовил специально для такого случая прекрасный напиток, можно сказать, нектар богов!

Никто не возражал, даже увидев нектар богов, который на первый взгляд казался жидким и мутноватым супчиком. Можно сказать более: приехавшие экстремалы уже после первого стакана почувствовали необычайный прилив красноречия и необыкновенную, хрустальную четкость мысли, какой не бывает после водки. Тосты полились, как и медовуха, обильно и ароматно. После третьего стакана Корчёмкин заметил:

— Так что, на охоту сегодня уже не идем?

— Почему это? — поинтересовался мордатый господин в шерстяном свитере. Корчёмкин пожал плечами, а господин попытался встать из-за стола, но тут же рухнул обратно, удивленно выкатив глаза.

— С ногами что-то не то, — произнес он озадаченно. — Эй, старик, ты что, отравил нас?

Он еще раз попытался привстать, но повалился, причем на этот раз мордой на стол, после чего и затих. Правда, его поведение не произвело никакого впечатления на окружающих, и они выпили еще, после чего начали падать на или под стол.

Корчёмкин поинтересовался у Антона, который после первого стаканчика лишь симулировал питье:

— Значит, говоришь, охотники?

— Городские жители, — резюмировал Антон. — Ну а мы с тобой поедем лосей искать. Да, и еще: набери людей в загонщики человек десять, обещай каждому по бутылке.

— Перебьются, — резонно заметил Корчёмкин, — по пузырю спиртяги, и будет с них.

 

Между тем за околицей собралась целая пресс-конференция. Жители, отошедшие от первого шока, потянулись к дому Корчёмкина, обсуждая на ходу подробности невиданного наезда удивительной техники, ее странные следы, похожие на зубчатую дорожку, и запах от выхлопа высокооктанового и даже синтетического топлива.

Адольф Моисеевич был среди первых по причинам, о которых несложно догадаться: он почувствовал свой шанс, и главным сдерживающим фактором, по которому он не полез прямо в горницу Корчёмкина, была осторожность. Памятуя о недавнем аресте и вытекающем из него уголовном преследовании он мучился одной мыслью: не было ли среди прибывших милиционеров?

Когда двери избы Корчёмкина отворились и перед всем честным народом предстал Антон Безрогий, в толпе загудел рой удивленных голосов.

— Ну что, земляки? — весело и трубно провозгласил Антон, — Чего зашугались? Я — это я. Вот на охоту приехал с друзьями, лося пойдем промышлять, кто желает — пожалуйста, он кивнул на дом, Алексей Иванович угостит.

Заметив, что даже такое перспективное предложение не вызывает у земляков ответных эмоций, он задумчиво уставился на Адольфа Моисеевича, словно что-то припоминая:

— Так это ты сейчас в моем доме живешь?

Адольф Моисеевич, совершенно не ожидавший нападения, стал оглядываться, словно ища поддержки, но все молчали, и он смутился еще сильнее:

— Это вы знаете, как вышло? Это случайно все, я не хотел!

Но Антон не дал ему договорить.

— Ничего, ничего, — это я так, для знакомства, — произнес он с ударением на последнюю букву. — Будешь, значит, завтра главным загонщиком, и, вообще, человек ты не глупый, так что будем дружить! Завтра чуть свет, часиков в шесть, приходи сюда.

— Всех касается! — добавил он, — пока в лесу снега мало — загоним лося да и погуляем потом на кровях!

 

Поездка в лес, которую обещал Антон, выдалась достаточно легкой. Объезжая небольшой перелесок в паре километров от деревни новоиспеченные охотники обнаружили свежий след. Антон удовлетворенно заметил:

— Ну вот, переход свежий, а выхода нет. Значит, тут они, лежку сделали, завтра расставимся по номерам, и мужики в загон пойдут со стороны деревни. Как думаешь?

Корчёмкин, который не очень удобно чувствовал себя на снегоходе без спецэкипировки, конечно же, не возражал:

— Дело простое, если конечно лоси не поднимутся раньше. Только вот сам лесок не очень мне нравится, что-то тут не так.

— Чего ж тебе еще? — удивленно спросил Антон, — совсем близко, мясо возить удобно, просеки хорошо простреливаются — бери — не хочу.

— Да нет, Антоша, — продолжал гнуть свое Корчёмкин. — Предчувствие у меня какое-то нехорошее. Вот, помнишь, ты ко мне без известия приехал? Так я еще за сто шагов почуял неладное, аж домой заходить не хотелось. Вот и сейчас, не лежит душа, хоть тресни.

— Перестань, Алексей Иваныч, ты же в этом лесу небось каждую тропинку знаешь!

— Это Интеллигента можно было спросить, где какая тропинка, он больше понимал. А теперь некого спрашивать, Антоша, пропал он вместе с пришлым коммерсантом. Нарисовался тут тихим фраером, мол, из брачной конторы, а у самого на руке часы за десять штук баксов. Настасья и Интеллигент в последнее время вроде как сдружились. И вот заманивает этот неизвестный нашего Интеллигента с первого слова — и все. При этом Настасья остается как и была — одна-одинешенька.

Антон помрачнел лицом и осунулся, было видно, что разговор задел самые потаенные струны его души.

— А ты с Настасьей говорил по моему делу?

— Говорил, Антоша, даже не дослушала. Я ей и так и сяк: озолотит, дом новый поставил, свое хозяйство, да и мужик — ого-го. Дай бог каждой такого.

— А она? — быстро спросил Антон.

— А что она, — говорит, что от чужого несчастья своего счастья не построишь.

— Какого несчастья?

— Не знаю, Антоша, тут объяснений много можно найти. Я ведь предупреждал, что баба эта непростая.

Они замолчали, размышляя каждый о своем, однако погода не располагала к долгим посиделкам.

— Так что, Алексей Иванович, — спросил Антон, -поедем дальше искать или оставляем вариант с этим перелеском?

— Оставляем, — нехотя отозвался Корчёмкин. — Ты, Антоша, гостей проинструктируй как следует, чтоб стволами не крутили, а то перестреляют загонщиков к чертовой матери.

— Вот это дело, — согласился Антон, — первым делом с утра надо будет переговорить, что и как.

— И насчет мужиков, — пусть их довезут, а то какое-то рабовладение получается: господа на тройках с бубенцами, а холопы — пешком?

— Заметано.

 

Всю ночь перед охотой Адольф Моисеевич не спал. Ему мерещились снежные купелеи, которые поджидают незваных гостей, опутывают тросами ветвей и морозят до смерти. То вдруг приходили мысли, что все окончится счастливо, и он, Адольф Моисеевич, уедет на мощном снегоходе навстречу прежней жизни. Иногда в нем просыпался древний инстинкт, и он представлял, как охотники подстрелят красавца лося с огромными рогами и как потом во главе с главным загонщиком Адольфом Моисеевичем устроят веселую пирушку. Приближение условленного часа Адольф Моисеевич почувствовал, словно внутри у него спрятался хронометр — он пошарил в темноте и зажег свечу. Даже не глядя на механические настенные часы, которые Чугунец выделял всем учителям на учебный год, он понял, что уже около шести часов и пора вставать. Услыхав веселый лай Аргона, который тоже собрался на охоту, Адольф Моисеевич утвердился в мысли, что навыки проживания в деревне могут принести пользу в последующей жизни.

Он быстро перекусил вчерашним вареным картофелем, благоразумно завернул в тряпицу кусок деревенского хлеба, подумал и о квасе, только вот подходящей тары для него не находилось, но Адольф Моисеевич вспомнил, что в чулане видел пластиковую бутылку. Он нашел эту бутылку, но даже при минимальной освещенности заметил пятна пыли, перемешанные с черноватым.

Он стал тереть бутылку. Тут начало происходить примерно то же, что при трении волшебной лампы Аладдина: знакомый розовый пар сгустился в подобие человеческой фигуры значительно быстрее, чем летом, и богоподобный лик Сергея Могу показался Адольфу Моисеевичу на этот раз неприятным и надменным.

— Здорово, Адольф! — весело начал Могу, но, заметив гримасу Адольфа Моисеевича, быстро перешел на деловой лад. — Гляжу, ты уже обжился?

— Здравствуй, Сережа, — без энтузиазма ответил Высенко. — Опять с новостями или так, развлечься с утра пораньше?

— Почему же развлечься? Вот снова решил твой зад спасти.

— Как в прошлый раз?

— Нет, пожалуй, серьезнее. Ты куда это в такую рань собираешься?

— На охоту иду, на лосей.

— Ты ж не охотник, Адольф, я же помню, как ты чуть в обморок не упал, когда мы с мужиками зайца застрелили.

Адольф Моисеевич сердито засопел, вспоминая, как, услыхав крик подраненного зайца, едва не заплакал перед всей честной компанией.

— Так вот, Адольф, — продолжал Могу, — предчувствия у меня совсем хреновые, лучше бы тебе никуда не ходить.

— В ангелы-хранители лезешь? — неожиданно зло огрызнулся Адольф Моисеевич.

— Пойми, чудило! –проникновенно заговорил Могу, — жалко просто стало тебя — дурака. Ведь ты уже почти шизофреник — с бутылкой разговариваешь, а что дальше? Живешь простой, понятной жизнью, в общину местную вписался — молодец, но сам лезешь в петлю!

— Чего это, — пробурчал Адольф Моисеевич, — с какой это бутылкой я говорю?

— Пойми, что меня здесь нет, да и быть не может! — загорячился Могу, — это просто психология, ты спишь и представляешь себе влиятельного собеседника. Пройдет немного времени, и я стану твоим воображаемым другом, а это уже вполне определенный диагноз. Заметь, диагноз, который, как и многое другое, пришел к нам с запада. Но дело даже не в этом! Ты не того человека выбрал в друзья! Понимаешь, я, в отличие от своей фамилии, практически ничего не могу, ни при каких обстоятельствах и ни при каких условиях! Я не могу делать того, чего мне хотелось бы! — Он жестом руки не дал Адольфу Моисеевичу возразить. — Как же так получилось, что начинали мы с тобой с желания обустроить жизнь и быть счастливыми, а заканчиваем: ты –свободой, а я — тюрьмой духа? Да у тебя сейчас есть все, о чем я даже помечтать не могу! — Могу остановился, сл — Такие сведения стоят оч овно переводя дух.

— Чего это ты погнал? — спросил Адольф Моисеевич, — если хочешь, я охотно поменяюсь с тобой местами. Вот и живи на свободе, а я как-нибудь в кабинете перекантуюсь, с секретаршей и горячим кофе.

— Ты натурально не видишь выгоды своего положения, — сказал Могу печально, -я просто предупредить хотел, да и повод нашелся.

— Какой повод? Откат мимо рук прокатился? — язвительно поинтересовался Адольф Моисеевич.

— Да нет. Мы тут катер купили за шестьдесят миллионов, а потом оказалось что на его обслуживание еще десять каждый год нужно выделять. А бюджет всей твоей школы вместе с потрохами — до трех не тянет, вот я и подумал — а на кой черт нам этот катер? Людей спасать на «Flippere»? Не смешно даже.

— Ты что, совесть завел? Так обратись через прессу к народу, покайся, что не так жил.

— Злой ты, Адольф, — печально заключил Могу, — я тебе как другу, а ты смеяться. Не хочешь по-хорошему, не надо. Не ходи на охоту, пожалеешь!

С этими словами дух начал дематериализоваться и через несколько секунд исчез, а Адольф Моисеевич судорожно вздрогнул и …проснулся. Он еще долго тряс головой, снимая наваждение, потом пошел в горницу, налил в бутылку кваса, оделся в зеленую телогрейку и строительные штаны из грубого сукна, натянул яловые сапоги и побрел в морозную тьму, размышляя о своем психическом состоянии, а также причинах, которые могли его вызвать.

 

У дома Корчёмкина было уже довольно людно. Продравшие глаза охотники выходили на крыльцо, кряхтели оглядывали местность и возвращались в избу. Деревенские мужики, коих набралось восемь человек, покуривали, негромко обсуждая новости, делая упор на возвращение Антона и возможные последствия этого чудесного события. Адольф Моисеевич почувствовал новое настроение, не праздничное или торжественное, но несомненно приятное, побуждающее и волнующее одновременно.

На крыльце появился сам Антон, видно было, что он волновался, но самообладания не терял:

— Значит так, братва! — начал он, — до леска вам лучше прямо сейчас протопать пешком, чтоб тихо. Ездить туда-сюда поутру — опасно, можем лосей встревожить. Я дам вот ему, — Антон указал на Адольфа Моисеевича, — маленькую рацию. По его команде все пойдете цепью в загон. Как пройдете до просеки — шумите , топайте чтобы охотники на номерах вас за зверя не приняли. — он помолчал, видимо собираясь с мыслями. — Ну, как говорится, ни пуха ни пера!

Мужики начали тихонько двигаться, Аргон, увязавшийся-таки за Адольфом Моисеевичем, нетерпеливо мотал головой и фыркал, нюхая снег, поэтому ничего не оставалось делать, как взять у Антона небольшую «уоки-токи» и последовать за общей массой. Дорога не показалась Адольфу Моисеевичу слишком трудной. Некоторую уверенность придавало присутствие Николая Силованова и отсутствие Сереги-физрука. Тот принципиально не пошел «на мажорный флэш-моб за копейки». Николай же расценивал акцию с чисто экономических позиций, рассчитывая на хороший кусок мяса и поллитру спирта, что и полагал высокой оплатой за однодневную работу.

Мужички попроще были рады хоть какому-то развлечению и предстоящей попойке под свежую печенку. Через некоторое время, когда ближний лесок уже замаячил черноватым островом на фоне кустарников, загонщики услышали звук снегоходов, которые везли охотников на номера. Однако Адольф Моисеевич, слабо разбиравшийся в охотничьих тонкостях, решил, что хозяева жизни развлекаются, выбивая из себя вчерашний хмель и снова внутренне возмутился несправедливостью жизни, не решаясь, впрочем, на открытый бунт. Остальным мужикам на философские проблемы было наплевать и, когда они дошли до леска, то остановились и начали выжидательно смотреть на Адольфа Моисеевича, который задумчиво стоял, потирая рацию в кармане холодной, начинавшей неметь рукой. Аргон шнырял по окрестным кустам без голоса, словно сознавая серьезность предстоящей операции. Многочисленные следы лесных жителей говорили ему много, и в его собачьей душе просыпались более древние инстинкты, чем чувство социальной справедливости.

Наконец из хриплого динамика прозвучал невнятный шорох и изменившийся до неузнаваемости голос Антона:

— Все. Мы на номерах, потихоньку начинайте гнать!

Адольф Моисеевич, не сразу найдя кнопку «talk», торопливо полупрошипел:

— Понял!

После чего взмахнул рукой в сторону леса — и охота началась.

Назвать мероприятие охотой можно было условно. Правда, идти было трудно, лес был глуховат, и, несмотря на совсем тонкий слой снега, общее направление поддерживать можно было только по шелесту справа и слева, где продирались через ветви и кочки сотоварищи. Постепенно Адольф Моисеевич начал ловить себя на мысли, что ничего не слышит, и если бы Аргон не появлялся все время с разных направлений, но неизменно и дружелюбно мотая хвостом, то вновь испеченный охотник мог удариться в панику и повернуть обратно по своим же следам.

Так или иначе, загон продолжался, при этом на пути попадались все более непреодолимые препятствия, пока Адольф Моисеевисч не набрел на совершенно невероятный пейзаж: в центре леса вдруг обнаружилась полянка, до такой степени свободная вверху и перекрученная сломанными стволами деревьев на земле, что сама мысль пройти по этому месту, более напоминавшему место падения тунгусского метеорита, казалась невозможной. Аргон как на беду куда-то запропастился, и близкий страх, перемешанный с аллюзиями из «Войны миров», начал гнать в кровь усиленные порции адреналина.

Адольф Моисеевич решил обходить непонятную поляну слева, где должны были находиться другие загонщики, но, видимо, скорость их продвижения по лесу была значительно выше, и он отстал. Как раз в тот момент, когда он вознамерился совершить обходной маневр, дико взвыл Аргон, а лес наполнился хрустом и тяжелым уханьем, от которого Адольф Моисеевич, кажется, моментально поседел, превратившись в статую. Огромные серые тени напролом понеслись с противоположной стороны «поляны», Аргон, не унимаясь, лаял, лес гудел, а звуки прыжков производили впечатление внезапно заработавшего «Сибирского цирюльника».

Адольф Моисеевич нелепыми прыжками понесся в противоположную сторону и, когда под ноги стали попадаться упавшие стволы, он вдруг почувствовал, что проваливается в яму, оставшуюся от вывороченного корневища, наступив на что-то мягкое.

Он судорожно начал молотить ногами и руками, как в кошмарном сне, пытаясь выбраться из ледяного ужаса. Он рвался и на четвереньках рыхлил снег, пытаясь высвободить застрявшую ногу. Когда силы начали оставлять его, перед самым носом вдруг возникла всклокоченная морда Аргона, и Адольф Моисеевич схватил пса обеими руками, не прекращая дрыгать ногами. Он наконец вырвался из снежной ловушки и пополз. То мягкое, что поджидало незадачливого охотника в яме под вывернутым деревом, вдруг вознеслось и издало душераздирающее рычание. Аргон вырвался и бешено забрехал, вытанцовывая по кругу, вздыбив шерсть на загривке и сверкая глазами.

Когда Адольф Моисеевич обрел зрение и оглянулся назад, то увидел оскаленную пасть дикого, разбуженного в самый неподходящий момент медведя.

Адольф Моисеевич выпрыгнул в высоту из позиции стоя на четвереньках и оказался в нескольких метрах, а Аргон, прикрывая человека, кинулся в бой, стремясь обойти медведя сзади и схватить за хвост. Лес огласился истошным лаем, в этот момент совсем недалеко загрохотали выстрелы, и Адольф Моисеевич вспомнил про рацию. Он вытащил ее из обледенелого кармана и, нажав кнопку вызова, заверещал:

— Здесь медведь! Медведь! Я наступил на медведя!!!

Рация что-то пискнула в ответ, но он не хотел слушать, продолжая выкрикивать бессвязные короткие предложения, перемежая их криками ужаса и матом. Однако охотники были далековато и прорваться в самую чащу на снегоходах, конечно же, не могли.

Озверевший медведь кидался на Аргона, стремясь зацепить его лапой, из которой, как по волшебству, вылетали огромные изогнутые когти, но, к счастью, сделать это ему не удавалось, и Адольф Моисеевич отползал все дальше и дальше. Наконец он почувствовал себя в относительной безопасности, укрывшись за деревом. Медведь, видимо, уходил, и звуки звериного боя отдалялись, пока громко и однотонно не завыл Аргон, после чего послышался только отдаленный треск сминаемых сучьев. Адольф Моисеевич перестал жать кнопку вызова на рации, поэтому через несколько секунд она ожила:

— Чего у тебя там? — хрипел динамик, — Выходи уже, мы лося завалили, так что «с полем», сейчас пить будем. Все уже здесь, на просеке.

— Медведь, — проговорил совершенно обессилевший Адольф Моисеевич. — Медведь бежит, наверное, на вас, его Аргон гонит.

— Повтори! — взвыла трубка, — где медведь? Откуда?!

— Я не знаю, — ответил Адольф Моисеевич, — я шел и провалился, а оттуда медведь. Аргон его за хвост стал кусать, он и убежал.

Слышно было, как на том конце Антон начал орать: «Все по номерам, заводи, сейчас медведь выбежит, надо валить его, а то шатуном станет, деревне житья не даст!»

После чего все затихло. Адольфу Моисеевичу ужасно захотелось спать, и, возможно, он так и замерз бы под деревом, но, услыхав отдаленные выстрелы, он решил выбираться. Вспомнив о квасе, который так и лежал во внутреннем кармане, он достал его и жадно выпил, пытаясь стряхнуть наваждение, которое обволакивало и мутило сознание. Двигаться категорически не хотелось, но все же он пошел прочь от страшной поляны, навстречу красным лучам восходящего солнца. Оставшуюся дорогу он не помнил.

Когда Николай Силованов подхватил его под плечо и вывел на просеку, где уже пылал костер и вкусно пахло дымом и кровью, сознание вылетело из его тела. Следующее прояснение наступило уже в собственной горнице, где трещали дрова в печи, а неизвестная женщина в белом платке заботливо поила его кипяченым молоком с медом.

 

Между тем на просеке происходили весьма интересные события: после получения сообщения о медведе все охотники повскакали на снегоходы, оставив убитого лося под охраной Николая Силованова. Они быстро рассыпались веером по просеке, но Антон, имевший общее представление о повадках разбуженного медведя, поехал дальше и не ошибся. Медведь уходил в сторону деревни, и на его перехват оставалось совсем мало времени, поскольку прямо по курсу вырастал совсем другой лес — непроходимый не только для снегоходов, но и пеших загонщиков. Антон широкими взмахами призвал всех стрелков к преследованию, и они понеслисть через мелкий кустарник, взлетая на кочках и проваливаясь в невидимые под снегом лужи. Медведь был уже совсем близко к лесу, и некоторые горячие головы начали беспорядочную стрельбу, наудачу пытаясь подранить зверя. Последним спешился Антон. Оптика его карабина вполне позволяла стрелять с расстояния в четыреста метров. Он тщательно прицелился и нажал спусковой крючок. Ухнуло. Было отчетливо видно, как от загривка медведя отлетел порядочный кусок шерсти, но уверенности в выстреле у Антона не было. Меж тем хищник скрылся в первой гряде елей, и охотнику не оставалось ничего другого, как только вновь сесть на снегоход и ехать осматривать след. Крови на снегу было совсем мало, и по ее цвету можно было предполагать только совсем легкое ранение. Это было плохо. Мало того, что медведь был разбужен, так он стал еще и подранком.

Подтянулись остальные охотники, они были уже навеселе, и хоть Антон говорил, что до конца охоты не следует употреблять алкоголя, фирменные фляжки, без которых участники сафари не представляли себе этого действа, были уже наполовину пусты.

— Так, мужики, — обратился Антон ко всей компании, — медведь ушел, и достать его в этом лесу — считайте бесполезно. Я сейчас пойду по следу, если начнет кровить — попытаюсь его добрать. Вы поезжайте на просеку, разделывайте мясо и угостите загонщиков. Я скоро!

Слишком скоро ему обернуться не удалось: след медведя петлял и уклонялся по самым непроходимым кустам, а капли крови, кое-где обагрявшие след, заставляли Антона продвигаться дальше. Так он тропил медведя не менее часа, пока не убедился в бессмысленности этой операции. Он подумал, что неплохо было бы взять собак и еще раз попробовать отыскать лесного хищника. Тут ему пришла мысль, что Аргон на просеку не выходил, да и вообще давно не было слышно его веселого, заливистого лая. Антону сделалось кисло, и он решил возвращаться, тем более что издалека были явственно слышны выстрелы, которые могли говорить только об одном — компания уже здорово набралась и вымещает свой охотничий азарт на воронах, которые наверняка слетелись к месту добычи лося.

Он почти не ошибся. Охотники первым делом начали фотографироваться с трофеем на телефоны, которые, к слову сказать, все равно не работали по прямому назначению, и на цифровой фотоаппарат, припасенный одним из гостей. Потом им пришла мысль отрезать голову лося и уже с ней разыгрывать не совсем художественные мизансцены. Подпоив мужичков, которые начали разделывать тушу, охотники решили снимать всю операцию на видео, а некоторая часть возмутилась стрекотанием сороки, и за той началось форменное преследование со стрельбой и громкими выкриками. На беду, один из охотников попал в шапку снега на еловой верхушке — она восхитительно разлетелась, вызвав целый водопад снега. После сообщения, что такой эффект повлекла дробь, примененная пятым номером, вся компания в течение десяти минут развлекалась уничтожением боеприпасов. На звуки этой какофонии из леса появился Адольф Моисеевич. Он был очень бледен, а при встрече с Николаем Силовановым рухнул на снег без сознания. Его тут же попытались напоить водкой, но организм новоиспеченного загонщика не принимал алкоголя, и Николай увез Адольфа Моисеевича домой на снегоходных санях, приготовленных к вывозу мяса.

Когда он вернулся, компания уже не вязала лыка, и ему пришлось грузить многопудовые окорока вповалку с наиболее «отличившимися» охотниками, а затем перевозить их к дому Корчёмкина, который с неудовольствием наблюдал эту картину, время от времени наделяя подошедших загонщиков пузырями со спиртом.

К моменту прибытия Антона на просеке оставалась шкура, голова и требуха от некогда могучего красавца, костер уже догорал, снег был усеян стреляными гильзами, полит кровью и кое-где продуктами жизнедеятельности. Охотники, еще хоть что-то соображавшие, пытались устроить гонки на снегоходах, но, проехав некоторое расстояние неизменно падали или просто глушили моторы. Антон быстро распорядился к отъезду, помог Николаю Силованову с остатками, которые практичный Николай предложил на корм собакам и свиньям. В этом предложении был определенный смысл, поэтому Антон согласился. Они приехали в деревню последними. Стоявший на крыльце Корчёмкин подслеповато щурился, но, опознав прибывших, поинтересовался:

— Так что, Антоша, с полем?

— Можно и так сказать, — излишне бодро ответил Антон, чем вызвал очередную порцию качания головой и приохивания старика.

— Мясо я в сенях пока повесил, — доложил Корчёмкин, — только думается, что мужички подрастащили килограммов пятьдесят.

— Пусть так, — ответил Антон, — охотникам не столько мясо ценно, сколько ощущения. Экстрим.

— Куда теперь твоих приятелей? — поинтересовался Корчёмкин, — глядишь, до темна не проспятся, а там дорога дальняя, как бы неприятностей не вышло.

— Ничего, — успокоил его Антон. — До завтрашнего утра как — нибудь очухаются. Среди них работяг нет, опаздывать некуда, так что пусть спят.

Слыхал, медведя подняли? — гнул свою линию Корчёмкин, — как бы он на пасеку мою не полез.

— Это да, — признался Антон, — как он в этом перелеске очутился — совсем рядом?

— Чего ж не очутиться? Очутиться много ли ума надо? — философски заключил Корчёмкин, — только оставлять его теперь нельзя. Добирать надо.

— Надо, — согласился Антон, — только ушел он в самый бурелом. Без собак не поднять, а собака не всякая на медведя годится.

— Так вроде Аргон за вами увязался? — спросил Корчёмкин, — Аргоша мой кого хошь возьмет!

— Не вышел он из леса, — потупившись, ответил Антон, — медведя держать в одиночку, это знаешь… Может, еще вернется?

Корчёмкин захлюпал носом, одновременно качая головой.

Хреновое дело, Антоша, — сообщил он, слезливо глядя на компаньона, — ты ведь почти местный, это дело должен понимать. А-ну как не вернется? Другого такого уж не будет.

— Не будет.согласился Антон. — Да только и жизнь на месте не стоит. Бизнес начинать всегда не просто — значит, такая судьба, никто его на это дело не подписывал, сам пошел. А собачек еще добудем, не переживай. Заживем!

Они болтали о перспективах бизнеса, о том, что местных мужиков можно будет обеспечить прибыльной работой, превратив всю деревню в охотничью базу с лошадьми и выгонами, большой псарней и домиками в наем. Их обуревало предвкушение больших дел и больших денег.

Аргон не вернулся, а в деревне с того дня начал править медведь. Он забирался в стойла и калечил коров, воровал припасы и рушил соломенные крыши сеновалов, наводя на жителей тоску и страх. Мужики несколько раз пытались устраивать облавы, но каждый раз дело срывалось, и неуловимый медведь растворялся в лесах, неизменно возвращаясь в деревню для грабежей и бесчинств.

 

 

Благие намерения

Долго шла морозная и вьюжная зима, долго и непомерно тягостно плыли сумерки безнадежных дней и не развязывались черные мешки беспокойных ночей. Но, как это бывало всегда, природа взяла свое, и, несмотря на суровый ветер и безразличие ледяных равнин, солнце начало припекать все сильнее, а на тропинках глухой патриархальной деревни появились сине-серые проталины, говорящие о приходе весны — самого веселого и скоротечного времени года.

Адольф Моисеевич был совершенно вымотан беспрестанными наездами Чугунцов, которые, по мере приближения единых государственных экзаменов, все более напоминали одуревающих от допинга бойцовых собак. Электронные базы данных Адольф Моисеевич делал уже автоматически, угрозы и понукания за ошибки почти не замечал, в его облике также наметились изменения, говорящие совсем не в его пользу. Клара Леопольдовна выработала некоторый иммунитет и даже время от времени отваживалась высказываться в свою защиту, мотивируя свою беспередельную смелость полным комплектом необходимых документов и хорошими результатами вменяемых учеников на предварительных испытаниях.

Когда на Безбожницу обрушился май, зацвели оттаявшие поляны и воздух наполнился гоготом перелетных гусей, деревню взбаламутило известие: пришедшие с рыбалки братья Чернухины в один голос утверждали, что на берегу Забияки происходят странные и необъяснимые события. Братья утверждали, что появились чужаки в строительных комбинезонах и, как по волшебству, на берегу вырос целый лагерь из передвижных аккуратных вагончиков, а непонятные люди ходят с трубками, похожими на дальномеры и пишут что-то в свои аккуратные пластиковые папочки.

Естественно, что такие грандиозные новости из столь неавторитетного источника требовали скорой проверки. Но вот вернувшийся из разведки Серега-физрук объявил пораженным односельчанам, что события имеют место быть, а причиной этих событий является строительство капитального моста, проект какового был создан еще при старом режиме, в начале девяностых. Теперь строительная фирма перепроверяла его пригодность к делу, а в ближайших планах имела скорое и качественное строительство.

Известие родило немало кривотолков и обсуждений, поскольку такое затратное мероприятие для такой глухой деревни, как Безбожница, без всяких перспектив к ее последующему росту, не могло не изумлять. Самые распространенные версии были: в окрестностях Безбожницы найдена нефть; в окрестностях Безбожницы найден газ; секретная версия.

Как водится на Руси, секретная версия победила, и Забияка через какое-то время стала напоминать Юкон времен Джека Лондона. Золотоискательством занялись все от мала до велика, и Чугунец был вынужден издать приказ по школе о запрещении пропуска уроков даже на мероприятия по вымыванию золота, хоть и сам тайком уходил в лес с небольшим подносом и саперной лопаткой. Масла в огонь подлил тот факт, что Николай Березин намыл небольшой самородок из неизвестного материала, внешним видом похожий на дулю. При этом даже экспертиза, проведенная Корчёмкиным, который на зуб определил, что «самородок» скорее всего является окаменелым пометом обыкновенной коровы, не дала повода усомниться в справедливости предположений селян. Однако золотая лихорадка прошла через пару недель сама собой. Между тем приготовления к строительству моста продолжались, и это было тем более удивительно, что версии о причинах строительства лопались одна за другой.

Слухи и кривотолки множились, но как-то мельчали, пока наконец не просочилась информация о том, что строительство оплатил безумствующий миллионер, уставший от жизни и решивший провести ее остаток в глухой тайге, на роль которой неведомым образом выбрал Безбожницу.

В целом жители позитивно восприняли этот слух и даже начали строить нехитрые житейские планы относительно будущего сотрудничества. Обсуждались десятки важнейших вопросов, как-то: женат ли этот самый миллионер? Почему он начал со строительства моста, а не дороги или, например, повальной газификации? Каковы предпочтения миллионера в плане досуга и будет ли он покупать скотину? Да и вообще, собирается ли он жить в Безбожнице зимой, когда затраты на связь с внешним миром безмерно вырастут?

Все эти важные и перспективные вопросы обсуждались охотно и повсеместно, нельзя было выйти на улицу, чтобы не услышать мнение о характере сумасшествия будущего односельчанина. В ход шли научные термины, такие как «деменция», «шизофрения», «кондратий» и даже «тудым-сюдым».

Настасья Русских была единственной аборигенкой, которая избегала подобных обсуждений. Она казалась неразговорчивой и замкнутой, почти перестала навещать Адольфа Моисеевича, в одежде полюбила неброские цвета и темные платки, словно готовясь к трауру. Быть может, она видела будущее деревни в несколько ином свете, чем остальные?

На самом деле мост приносил всей деревне освобождение от вынужденной изоляции, свободу передвижения и новые экономические возможности. Но у любой медали всегда бывает две стороны, и эта не до конца осознанная вторая сторона, по всей видимости, наводила Настасью на грустные, пессимистичные мысли.

 

Пожалуй, настало время рассказать, как и почему началось строительство. Осенью, когда вся деревня встречала Николая Березина из армии, а господин Корчёмкин пытался вести беседу с заезжим коммерсантом, в душе Лехи Псушкина, по кличке Интеллигент, происходило весьма ощутимое томление, поскольку давно ненадеванный костюм непривычно врезался в тело, а ситуация со встречей героя вводила в беспокойство. Он долго размышлял и, как всегда, сделал весьма философичный вывод о том, что успешно подавленная интеллектом часть его эго пыталась взбунтоваться.

Проще говоря, Алексей, как истинный интеллигент, чаял добра для своего теперешнего общества, но путей к оному не находил, даже простое возвращение из армии в родные пенаты было для него недоступным. Между тем признания за какой-либо совершенный благородный поступок очень хотелось.

В тот момент, когда мысли стали выпуклыми и вполне осязаемыми от выпитого, к Алексею и подошел незнакомец, так интересовавший Корчёмкина.

— Здравствуйте, Алексей, — произнес он бархатным тембром, достаточно бесцеремонно заглядывая в глаза. — Я вижу, что вы вполне разделяете пристрастие ваших земляков к общинной жизни?

Интеллигент поглядел на незнакомца, словно что-то припоминая, но не в силах воскресить в памяти предыдущие встречи, поинтересовался:

— Я не припомню вашего имени, но, конечно, приветствую. Мы были знакомы в прежней жизни?

— Возможно, — отвечал неизвестный, — только связь была односторонней, я читал ваши работы.

— Какие же? — вскричал польщенный Интеллигент, — в печати я тогда не выступал, это было очень трудно. Остается библиотека университета, там, возможно, сохранился мой автореферат.

— Именно, — благосклонно прогудел незнакомец, — «Развитие экзистенциальной мысли у народов Севера» — очень остроумный трактат. Только читал я его не в библиотеке, а в Интернете. Полезнейшее, знаете, изобретение.

— Так будем знакомы, — радостно предложил Интеллигент, — вы уж не обессудьте, что здесь ничего подакцизного нет. Но вот эта брусничная наливка — весьма приятный продукт.

Он полез за графином с красноватой жидкостью, но незнакомец, улыбаясь, отстранился ладонью:

— Вы знаете, у меня правило: на работе ни-ни.

— Как же? — огорчился Интеллигент, — Как-то не по-русски получается…

— Это ничего, Алексей, я, собственно, даже не гражданин этой страны.

— Кто же вы? Как мне вас называть?

— Если угодно, зовите меня Леонидом — так будет почти правильно.

Интеллигент насупился, чувствуя себя несколько уязвленным, Леонид это заметил и поспешил с объяснениями:

— Понимаете, Алексей, я, собственно говоря, человек дела, и все эти ненужные формальности опускаю как по причине их неэффективности, так и из-за прежнего печального опыта. А поговорить нам с вами действительно есть о чем.

— Уж наверняка не о моем реферате, — попробовал съязвить Интеллигент, но получилось не слишком убедительною.

— Как будет угодно, — ответил Леонид, — но мне более интересна другая тема. Скажите, Алексей, насколько вы готовы помогать людям?

— Это имеет отношение к делу? — все еще не совсем дружелюбно поинтересовался Интеллигент.

— Имеет, очень даже имеет, — ответил Леонид, — я скажу еще более откровенно. Вы когда-нибудь задумывались о судьбе людей с ограниченными возможностями?

— Это вы про инвалидов? — спросил Интеллигент, не понимая предмета, но заинтересовавшись.

— Инвалид в широком смысле этого слова также может иметь ограниченные возможности, но ограничения наступают не только вследствие военных ранений. Это, знаете, во всем мире не совсем так.

Заметив, что Интеллигент слушает внимательно и не задает лишних вопросов, Леонид продолжал:

— Парадокс этого мира или, я бы сказал, один из парадоксов состоит в том, что сила, равно как и слабость, взаимозаменяют друг друга при определенных обстоятельствах. Китайская концепция мироустройства как раз гласит, что мягкое в статистическом большинстве случаев побеждает твердое. Если выражаться проще, то люди с ограниченными возможностями в определенных обстоятельствах могут повелевать людьми с неограниченными возможностями бюджетов. Но даже и это не удивительно, более странно, что сами люди с ограниченными возможностями весьма зависимы от третьих, четвертых и даже тысячных лиц. Получается, что все мы так или иначе связаны! — он произнес последнюю фразу достаточно торжественно, словно открывая величайшую тайну мира.

— Очень интересно, — проговорил Интеллигент, — это значит, что и мы с вами уже в каком –то лимите отношений, даже не подозревая о существовании друг друга.

— Именно! — провозгласил Леонид, — и очень давно! Алексей, вы еще помните, что такое гемопоэтические стволовые клетки?

Заметив выражение недоумения на лице собеседника, перемешивающееся с алкогольной маловразумляемостью, Леонид решил еще упростить объяснения:

— Вы ведь сдавали кровь для банка, очень давно, когда были в рижской командировке?

Интеллигент припомнил, что и в правду когда-то присоединялся к международной программе против лейкемии, но как это было, он совсем запамятовал, правда, не настолько, чтобы забыть ответить: «Да».

— Вы помните условия той программы, — продолжал Леонид, — полная защита информации и бесплатность. Бесплатность для донора, — торопливо добавил он. — Это очень важно. Напомню вам, что возможность полной идентичности стволовых клеток в одном регионе составляет не более чем 1:50 000, а если брать мировые масштабы, то процент этот уменьшается стократно! Теперь представьте, что в далекой стране на берегу океана лежит умирающий мальчик, который ждет вас, Алексей! Что вы предпримите в этом случае?

— Я спасу его! — несколько пафосно ответил Интеллигент, но, вовремя спохватившись, добавил, — я постараюсь насколько это возможно.

— Возможно. И не просто возможно, а необходимо. Собственно, за этим я и разыскал вас, — сказал Леонид проникновенным голосом, — поверьте, нам нужно ехать совершенно не медля. У переправы нас ждет автомобиль, потом аэропорт. Вам еще необходимо получить загранпаспорт и визу, но это уже мои проблемы.

— Вы хотите сказать — прямо сейчас? — спросил Интеллигент, — то есть нельзя терять и минут?

Леонид, по-своему истолковавший последнее заявление, решил внести окончательную ясность:

— Насколько я понимаю ситуацию, здесь вас ничто не держит, нет, вы, конечно, можете закрыть дом, взять какие-то вещи. Но вы правы в том, что каждая минута дорога. Скажу более — дедушка умирающего ребенка очень влиятельный человек. Не здесь, — он мотнул головой, вновь неправильно истолковав мотивы Интеллигента, — В мире! Я уверен, что он выполнит любую вашу просьбу. Вы представляете перспективу? Вы сможете изменять мир!

— Я смогу помочь всем им? — Интеллигент повел рукой, будто собираясь в хоровод.

— Да разве только им! — горячо ответил Леонид, — Но начинать нужно с малого. И это малое — ваш human leukocyte antigens, решайте же!

— Я готов, едем.просто ответил Интеллигент, после чего они пожали руки и, не медля более, отправились в путь.

 

Нет нужды описывать долгую дорогу и терпкий вкус другой жизни, про который Алексей Псушкин давно забыл, а вернее сказать, даже и не пробовал.

Потом были долгие процедуры в медицинском центре, когда он находился в удобном анатомическом кресле, а кровь, которую у него брали, медленно струилась по прозрачным силиконовым трубкам в неведомую даль. Процедуры были не очень болезненными, и часть крови он получал обратно. При этом весь персонал был настолько любезен, а проживание столь комфортно, что Алексей ощутил совершенно новое и волнующее чувство — уважение к себе. Возможно, это чувство зародилось еще тогда, когда врач с благородной сединой и невероятно ухоженным лицом через переводчика пояснял, что процедуру, которую следует пройти, называется цитаферез и связана она будет с забором периферийной крови, а также, что сам доктор просто поражен результатами повторного типирования, и вопрос о донорстве господина Псушкина — это вопрос спасения жизни ребенка.

Сидя в шезлонге на берегу моря рядом со столиком, на котором лежали фрукты и стояла бутылка с настоящим красным вином, стоимость которого приводить просто неприлично, Алексей все время возвращался мыслями к покинутой деревне. Он часто думал, что триумфально въедет в белом лимузине, а потом устроит настоящий пир для всех. Он представлял восторг и обожание, которым его щедро оделит вся община, а возможно, и Настасья станет для него благосклонной, а потом… Ах, как хорошо будет потом!

Он знал об этом наверняка. Несмотря на то, что Леонид, которого, впрочем, все местные называли Лео Глазманом, основательно прополоскал ему мозги насчет гуманности и подвижничества международного братства доноров, господин Чарльз Гаффин, дед умирающего мальчика, сразу поставил все точки над i, заверив, что гонорар господина Псушкина будет адекватным. Кроме того, он предложил господину Псушкину вообще не возвращаться на Родину и жить где-нибудь поблизости на собственном острове, с тем чтобы в случае нужды вновь стать донором.

Все эти обстоятельства очень льстили Алексею, и, хотя он и не собирался селиться на островах, по-прежнему полагая высшей удачей триумфальное возвращение в Безбожницу, с его мировосприятием произошли определенные изменения. Он перестал ощущать тягу к алкоголю, перестал болезненно воспринимать собственную никчемность и, более того, вдруг остро почувствовал свое предназначение и миссию, столь чудесным образом вошедшие в его жизнь. Он много думал о том, что мог бы сделать, располагая средствами, но мысль все чаще скатывалась к лимузину и Настасье, пока однажды, уже обдумывая техническую сторону вопроса, он не подумал о своем неумении водить автомобиль, равно как и о переправе через Забияку, которая без строительства моста казалась фантастической.

Первая проблема разрешилась достаточно просто: при первой же просьбе у него появился инструктор и белый восхитительный джип, на котором он катался сначала на специальном автодроме, а потом и по городу — благо движение там было совсем небольшим. Что касается моста, то обращаться с таким пожеланием он просто не мог, отчетливо представляя стоимость проекта.

Он думал о нем все чаще, прикидывал и сопоставлял, но никак не мог определиться с главным вопросом: по силам это мероприятие или нет? Он даже вытребовал русифицированный ноутбук и Интернет, пытаясь найти информацию о небольших мостах в России. В конце концов стоимость мостов начала превращаться для него в навязчивую идею, и он записывал все попадавшиеся в сети размеры и стоимость того или иного моста, из которых вывел среднее значение стоимости одного метра моста — 1,2 млн. рублей. Прикинув, что строительство на Забияке может обойтись в 30 миллионов рублей, он совсем успокоился, поскольку эквивалент одного миллиона долларов у него был, и, более того, даже его потеря существенно не затрагивала обещанного гонорара.

Месяцы тянулись очень медленно. Когда каждый день не связан с борьбой за выживание, то свободное время, словно издеваясь, приносит скуку и неприятные ощущения от безделья. Узнав, что мальчику стало значительно лучше и переливаний нужно не более чем на месяц, Алексей решил действовать, направив в Пай Лео Глазмана, который уже имел опыт общения с местной администрацией. Правда, Лео оказался не таким уж бессребреником, запросив контракт на 80 тысяч долларов, но Алексей не стал мелочиться, после чего в Безбожнице начались описанные события.

Открытие моста было назначено на 1 сентября, Чугунец, почувствовавший, что момент это несет серьезные перемены, распорядился вывезти старшеклассников для торжественной части к самой Забияке на школьном автобусе, с тем чтобы далее всей процессией проследовать в школу, но уже без застолий и неформальной части. Появление белого джипа с Алексеем Псушкиным за рулем, конечно, вызвало шок, но по приезде в деревню все само собой улеглось. Приветственные речи, удивления и восторги быстро сошли на нет, и началась новая страница в летописи Безбожницы, которая почему-то стала совсем непохожей на мечтания Алексея.

 

 

Эпилог

Прошло совсем немного времени, но жизнь в Безбожнице изменилась почти до неузнаваемости. Дело было даже не том, что автолавка, которая стала приезжать в деревню еженедельно, подорвала экономическую мощь Чугунца, и даже не в том, что Корчёмкин, не дожидаясь визита компетентных товарищей, вырубил и сжег свою плантацию, после чего самым непредсказуемым образом вымерли все его пчелы. Нет.

Исчез неповторимый дух или, даже можно сказать, исчезла идентичность, благодаря которой деревню и можно было называть заграничным и романтичным словом «регги». Боб Марли тут совсем ни при чем. Простая и веселая беззаботность деревенских будней сменилась сероватой и колючей правдой бытия, которая не просто не хотела уходить, а жила и побеждала, подобно ленинской идее построения коммунизма. Жители начали вступать в общественные отношения, которые нельзя было назвать ни капиталистическими, ни социалистическими. Страшненькая и выматывающая повседневность затопила деревню и вымела железной щеткой сострадание и доверие, озлобляя сердца и разрушая ментальность. Однако жизнь есть жизнь, и люди постепенно стали приспосабливаться, как могли.

Серега-физрук уехал в Москву сразу, как только деревенская школа была оптимизирована (закрыта), там он довольно быстро переквалифицировался в военрука и организатора спортивно-массовой работы. Лишь иногда он приезжал в Безбожницу, чтобы посмотреть на футбольное поле, которое заросло травой и превратилось в сенокосный участок, из-за которого передрались, как водится, братья Чернухины. (При этом Муслим сломал Родиону нос, и тот получил кличку Грузин.) Серега подолгу стоял у края поля, вспоминая прошедшие спортивные баталии, а также следовавшие за ними пирушки, и по его небритой щеке иногда сползала предательская слеза.

Чугунцы перебрались в райцентр, где была открыта новая бюрократическая структура — управление образовательного округа. Структура занималась дублированием и размножением документов, смысл которых нельзя понять даже приняв пол-литра на грудь, но в общем-то имела безобидную роль пятого колеса в телеге, а потому ее существованию не угрожали никакие реформы. Имея неплохой капитал, нажитый еще в Безбожнице, и покладистый характер, Чугунец на государственной службе отъелся и лишь изредка наезжал в подконтрольные территории на казенной «Волге», чтобы навести страху. Оксана Федоровна нашла себя в риэлтерском бизнесе и подумывала об открытии собственной ипотечной конторы, но Иван Тимофеевич не разрешал, опасаясь помех по службе.

Николай Силованов получил небольшой срок за все предыдущие грехи, но от этого с ним не приключилось никакого худа, и когда он вернулся домой, то деревня из последних сил устроила традиционную встречу, в общем-то последнюю в своем роде. Позже Николай устроился работать у Антона Безрогого на лесоповал, накопил денег и купил корову и двух поросят, после чего его жизнь совершенно наладилась.

Антон стал большим предпринимателем, построил в Москве шикарный коттедж и организовал VIP-туризм, сафари и еще бог знает какие бизнес-услуги. Поговаривали, что для этого ему пришлось избавиться от конкурента — зятя старика Корчёмкина, служившего к тому времени в областном УВД, но это были лишь слухи. Доподлинно известно, что зять Корчёмкина пропал при невыясненных обстоятельствах, а его место в областных органах занял майор Гнутый. На свое бывшее место он перевел капитана Запивахина, которого и дрючил по любому поводу или вообще без оного, просто из любви к предмету.

Алексей Псушкин не выдержал собственноручно осуществленных перемен и стал пить горькую. Однако после того как компетентные органы, направляемые умелой рукой майора Гнутого, начали расследование финансовых махинаций при строительстве моста, Алексей попытался этот мост уничтожить, но был задержан бдительными гражданами и арестован. Много позже он был выпущен из органов при очень странных обстоятельствах, которые выразились в одновременной покупке компетентными товарищами Гнутым и Запивахиным новых автомобилей иностранного производства. Алексей уехал на острова одной экзотической и очень теплой страны, где вечерними закатами часто глядел на океан, горестно вздыхая и попивая квас на марихуане, который заставлял изготовлять горничную — пожилую негритянку с печальными глазами.

Адольф Моисеевич после приезда в столицу хлебнул много горя, доказывая, что он — это он, а не какой-либо похожий проходимец. Работы он, конечно, лишился, но вышел на пенсию и выторговал у семьи, уже вступившей в наследство, небольшой домик в дальнем Подмосковье, в котором и стал жить. Соседи шептались, что новый сосед не совсем в своем уме, и было от чего. Адольф Моисеевич не разговаривал с людьми, не пользовался никакой связью, отключил электричество, а все свободное время посвящал земледелию и заготовке дров, которых к исходу одной из зим стало так много, что штабеля, возвышавшиеся над изгородью, затеняли соседские участки, но это не волновало Адольфа Моисеевича. Он часто сидел на крыльце, блаженно улыбаясь, поглаживая своего нового пса Вермута и бормоча что-то вроде: «От теперь-то я в королях. Теперь в тепле. Да и полный подпол овощей. Не-е-е-т, Вермут. Не взять нас с тобой за рубль двадцать. Эт-то счастье — и школы здесь нет, и дров много, а получу пенсию, еще прикупим. Эх, Вермут, вот ведь как хорошо: и на свободе, и в тепле!» Вермут слушал, не выражая никаких чувств, лениво кося дымчатыми глазами на хозяина.

Клара Леопольдовна вернулась в светскую жизнь несколько проще. Поскольку педагогические навыки, приобретенные в Безбожнице, были столь отточены, что она без труда прошла конкурс и устроилась работать учительницей в частную школу, где очень скоро вступила в связь с родителем одного из «золотых» детей. Обеспечив себе безбедное проживание и даже некоторый комфорт, она почти не отвлекалась на мысли о проведенном в заточении времени. Единственным следом от пережитого приключения в памяти остались сны, в которых ей чаще всего представлялся Николай Силованов в различных ракурсах, но, просыпаясь, она вспоминала, что все уже прошло, быстро успокаивалась и снова засыпала.

 

Об удивительной судьбе Настасьи Русских осталось очень мало информации. Она исчезла из деревни одной из первых, и поговаривали, что она ушла от мира в еще более глухие таежные палестины, где бродят волки да раскольники ведут жестокий спор с жизнью. Однако Клара Леопольдовна однажды встретила Настасью в Москве на презентации одного государственного мегапроекта, куда ее затащил бой-френд. Клара была поражена цветущим видом Настасьи, ее изысканными украшениями, но поговорить им так и не удалось, о чем Клара потом очень жалела.

Адольф Моисеевич часто говаривал Вермуту, что лучшие дрова продает ему Настасья Русских, никогда не обманывая с ценой и качеством. Но что взять с выжившего из ума старика — ведь этого просто никак не могло быть?

Еще более нелепо звучат рассказы Антона Безрогого о том, что после строительства моста Настасья согласилась стать его женой, но потом, устраивая охоту для одного крупного бизнесмена, Антон сильно перебрал и за игрой в карты продал жену заезжему олигарху, оценив в тридцать тысяч долларов, о чем также жалеет по сей день.

Из всех разрозненных источников нельзя сделать однозначного вывода о судьбе Настасьи. Даже Леха-Интеллигент, из пальмовых зарослей своего острова каждый день пишущий ей письма с адресом «Russia, до востребования», не мог заключить о ее доле, резонно полагая, что о такой смерти было бы известно.

Версия для печати