Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Нева 2013, 10

Стихи

Глеб ГОРБОВСКИЙ

 

 

Глеб Яковлевич Горбовский родился в 1931 году. Поэт, прозаик, автор многих книг стихов и прозы, в том числе «Сижу на нарах» (СПб., 1992), «Флейта в бурьяне» (СПб., 1996), «Окаянная головушка» (СПб., 1999), «Распутица» (СПб., 2000). Лауреат Государственной премии РСФСР (1984). Лауреат премии Союзного государства (2012). Живет в Санкт-Петербурге.

 

 

 

* * *

Телевизор… И лето в окне,

красотою набухшая зелень.

В телевизоре — фильм о войне,

маета, различимая еле…

 

Распечатаю настежь окно,

пенье птиц изловлю, ароматы…

А затем, хоть убей, все равно

занырну в телевизор треклятый.

 

Отловлю из пруда новостей

новоявленный лик президента…

А в окне — щебетанье детей

и заката кровавая лента.

 

 

Обычный день

Обычный день… Рождаемость — в порядке,

и смертность, как всегда — на высоте.

Возводит дачник в огороде грядки,

грузовичок заправленный — в узде.

 

Хозяйка стряпает. Хрустят морковкой дети.

Алкаш крадется к ближнему ларьку…

Люд продолжает жить на белом свете

и умирать — с затмением в мозгу.

 

В родильный дом отправилась хозяйка

в фургончике, помеченном крестом.

На нем же пьяница в заблеванной фуфайке

доставлен был из жизни в Мертвый дом.

 

 

* * *

Краснеть, ломая пальцы от стыда,

терзаясь пеньем безголосого певца…

А воробья, что тренькает в кустах,

приемлешь как законного творца:

пусть воробей — не соловей, но все ж

его тщедушный органичен писк.

Он излучает истину! А ложь —

всегда досада и никчемный риск.

…Певца дослушать до2лжно: как доесть

несвежие и жиденькие щи…

А воробей трещит в окне, как жесть,

но испускает истины лучи!

 

 

Ночные звуки

Шуршанье шорохов ночных…

Что это — ветер или мыши?

Или крадется дождь по крыше?

Стенанье призраков больных?

Бормочет сонная листва?

Скрипит песок под чьей-то лапой?

То — мозг внушает, сонный, слабый

дневные мысли и слова…

То — жизнь скребется в голове,

Мир познаваемый клокочет!

То — кровь грохочет что есть мочи,

Как поезд по дорогам вен!

 

 

* * *

                               Лидии Гладкой

В дивном городе моем —

душном, пасмурном, зловонном —

мы живем еще вдвоем,

колокольным внемля звонам…

Под ногами снег и грязь,

а над нами плачет небо.

И налаживают связь

наши души с Богом слепо.

Эти шпили, купола,

эти звезды — выше капищ,

выше труб, помпезных кладбищ…

…Я пошел: ты позвала!

 

 

* * *

Бесстрастное время итожит

труды, что проносятся мимо…

Дворцов современных дороже

развалины древнего Рима!

Мы пьем современного мира

коктейли: любовь за бесценок…

А страсти людские Шекспира

не сходят со сцены!

Являются псевдопророки,

вещают, и… нету их снова…

Но сквозь расстоянья и сроки

незыблема Правда Христова!

 

 

Великая тайна

Теперь уж и это не ново

(недремлющий разум игрив),

что было в начале не Слово,

а некий существенный взрыв.

 

У взрыва имелись осколки,

что стали вселенской трухой…

Однако же — все эти толки

пора окрестить чепухой.

 

Таинственно и не случайно

возник на Земле Человек…

Но эта Великая тайна

останется тайной вовек!

 

 

А можно?..

А можно — не думать?

Хотя бы мгновенье?..

Увидеть в окне взбудораженный мир —

и жадное думанье бросить в забвенье,

а то и подальше —

как высохший сыр?

 

А можно — не мыслить?

Не лязгать мозгами,

хотя еще ты — не спроважен в дурдом,

себя не изрезал своими руками,

оставил кровавый процесс —

на потом?

 

А можно?.. А вот и не можно — без Бога

узреть неизбежную искру Итога!

 

 

* * *

Я на башке своей нащупал гладь:

не лысину — вихор еще на месте —

и вспомнил маму, золотую прядь

ее волос, исчезнувших без вести…

 

Она меня до срока родила —

девчонкой, до семнадцати годочков.

Она — не есть, она всегда была

моей судьбы несорванным цветочком.

 

Ее похоронили на краю

не кладбища, а на ветрах России.

Земля ей пела баюшки-баю,

а небо было поминально синим

 

 

Подарок

Жить и жить — подарок старикашке,

что еще не ходит под себя,

а спешит на кухню — к пшенной кашке,

по-бульдожьи дизелем сопя.

 

Жить и жить, исследуя подарок

в микроскоп истресканной души,

дожигая скрюченный огарок

тела, проржавевшего от лжи.

 

А затем, под звон судьбы-гитары,

обожая жизни круговерть,

умереть во сне, приняв подарок,

что дарует человеку смерть…

 

 

* * *

Приспичило!

Не в туалет,

а — слить мыслишку на бумагу,

хотя такое много лет

я совершал, подобно магу.

Талдычил в рифму…

По столу,

как будто дятел, барабанил,

пером служа добру и злу…

И вдруг устал.

Схожу-ка в баню!

Сходил. Но даже там, в парной,

где машут веником людишки, –

приспичило! —

сквозь пар и зной

слить на бумагу боль-мыслишку.

 

 

* * *

На дворе уже сухо,

чище день ото дня…

Вот и первая муха

разбудила меня.

Для чего?

Для подначки:

мол, в мозгах моих вздор.

Возвратилась из спячки

и гудит, как мотор!

Взял я в руки пришлепку,

замахнулся, и… вдруг

стало как-то неловко:

«Что ж ты делаешь, друг?..»

В общем — вышла промашка.

…Тварь, поправшая сны, —

как бы первая пташка,

проводница весны!

 

 

* * *

Осветлела небесная высь,

проступает за дымкою лес.

Происходит за окнами жизнь.

Не иссякла… И я — не исчез.

 

Мириады бесчувственных звезд,

бездуховных скопленье веществ.

Вся Вселенная, словно погост, —

бездыханна… А я — не исчез.

 

Как положено, пахнет войной

от людей… Но война — не по мне.

Я, конечно, уйду в перегной,

но вернусь, как трава по весне!

 

Версия для печати