Опубликовано в журнале:
«Нева» 2012, №1

В поисках родины

Феликс Лурье

Феликс Моисеевич Лурье родился в 1931 году в Ленинграде. Окончил Ленинградский горный институт, к. т. н. Публицист, автор и составитель 37 книг и около 150 статей. Лауреат литературной премии “Северная Пальмира”. Живет в Санкт-Петербурге.

          

В ПОИСКАХ РОДИНЫ1

 

Одним из самых выдающихся явлений, ускоривших развитие человечества, следует назвать возникновение письменности — системы знаков и правил, способных запечатлеть мысль, знания, опыт. Древнейшие записи, дошедшие до нас, сообщают о происшедших событиях у себя и соседей, современниках и их предках, то есть историко-географические и генеалогические сведения. Без генеалогии не обходится даже Священное писание. Новый Завет открывается Евангелием от Матфея. Приведем первые его строки:

“1. Родословие Иисуса Христа, Сына Давидова, Сына Авраамова.

2. Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова; Иаков родил Иуду и братьев его.

3. Иуда родил Фареса и Зару от Фамари; Фарес родил Есрома; Есром родил Арама…

17. Итак, всех родов от Авраама до Давида четырнадцать родов; от Давида до переселения в Вавилон четырнадцать родов; от переселения в Вавилон до Христа четырнадцать родов”.

Что это если не генеалогический список?

Все мы или почти все стремимся знать историю своей родины, какова роль в ней наших дедов и прадедов, кто они. Изучая историю жизни наших пращуров, мы рисуем в своем воображении себя. Таким образом мы отчасти познаем себя. Иначе как можно понять, на что мы способны, чего можем ожидать от себя, какие поступки совершим, чего в состоянии достигнуть. Многие из нас составляют генеалогические древа своих фамилий, узнают, откуда они проросли, как вели себя предки во времена опричнины, на Бородинском поле, в Великую Отечественную войну. Архивы полны документов, отыскать своих предков, даже отделенных от нас несколькими столетиями, нелегко, но вполне реально. Разумеется, родословие крестьянской семьи менее привлекательно, чем дворянской, но встречаются исключения, и еще какие…

Вплоть до Октябрьской революции дворянство придавало особое значение родственным связям, знатности происхождения, именитости. Родство и даже свойство содействовали карьере, получению наград, смягчению наказаний. Возможно, сказалось влияние неистребимого местничества, вплоть до конца XVII столетия игравшего решающую роль в распределении главнейших должностей и связанных с ними благ.

Непомерная гордыня властвовала над княжескими и боярскими родами с незапамятных времен, отвлекая от дел, обременяя, разлагая, искушая. Чванство, заносчивость, тщеславие проявились в самых уродливых формах. На дворцовых церемониях, во время пиршеств, дипломатических приемов, церковных богослужений дородные бородачи в расшитых золотом кафтанах, надетых один поверх другого, толкались, рукоприкладствовали, сквернословили, отстаивая место попочетнее, доказывая превосходство в родовитости.

Для разрешения постоянно вспыхивавших распрей о первенстве и старшинстве в Московском государстве сложилось местничество — набор правил назначения на военные, статские и придворные должности, на место, занимаемое за княжьим столом. Появление местничества восходит к тем временам, когда у трона великого князя Московского должности распределялись между лишенными уделов князьями и их боярами. Сложилась строгая система определения старшинства родов и первенства внутри рода, “военно-аристократический распорядок московского общества”2. При государевом дворе каждый род занимал соответствующее положение, внутри рода каждый имел свое место. Все споры о “бесчестии”, “порухе” и “потерке” решал суверен, но и он не был свободен при вынесении приговоров и назначениях на должности. Местничество непреодолимо мешало, наносило непоправимый вред державе. С XVI века на периоды войн объявлялось “безместие”, суверен мог ставить воеводами и крупными чиновниками по способностям.

12 января 1682 года “Соборным деянием” Земского собора местничество было отменено навсегда. По повелению царя Федора Алексеевича Разрядные книги с записями местнических дел были почти все сожжены, а составление новых прекращено. В том же году при Разрядном приказе возникла Родословных дел палата, занимавшаяся составлением Родословных книг, куда вносились списки членов одной фамилии или нескольких по порядку нисхождения колен3. Источниками для составления Родословных книг использовались официальный Родословец и частные Родословные росписи. Конечным результатом деятельности палаты стала “Бархатная книга”, названная по переплету, обтянутому малинового цвета бархатом. В день уничтожения местничества царь повелел “объявить на Земском соборе служилым людям, представителям княжеских, боярских и других именитых родов”, что “впредь им и будущим их родов на память указал он, Великий Государь, быти в Разряде Родословной Книге родам их и тое Родословную Книгу пополнить, и которых имян в той Книге и в родех не написано — и тех имяна в Родословную Книгу написать вновь к сродником их, и для того взять у них росписи за руками”; В другую книгу должны были быть занесены княжеские и иные честные роды, “которые при предках его, Государевых, были в честях: в боярах и в окольничих, и в думных дворянах, или которые старых же честных родов в таких вышеписанных честях и не являлись, а в царство прадеда его, Великого Государя, Государя Царя и Великого князя Иоанна Васильевича всея России Самодержца и при его, государеве, державе были в послах, и в посланниках, и в полках и в городех в воеводах, и в знатных посылках, у него, Великого Государя, в близости, а в Родословную Книгу родов их не написано — и те роды с явным свидетельством написать в особую книгу”…”4

В “Бархатной книге” оказались самые именитые дворянские фамилии из Рюриковичей, Гедиминовичей и наиболее к ним близких, отыскалось место и для Пушкиных5.

Создание Родословных дел палаты и результаты ее деятельности легли в основу возникшей позже специальной исторической дисциплины генеалогии, занимающейся происхождением родов, фамилий и отдельных лиц, родственными связями6. Без обращения к генеалогии ничье жизнеописание составлено быть не может. В конце XIX и главным образом в начале XX века ее развитию и использованию придавалось особое значение, многие пожелали знать свое происхождение.

Александр Сергеевич Пушкин ревностно изучал родословную семьи, с жадным любопытством отыскивал мельчайшие биографические и прочие подробности жизни отдаленных родичей, бережно коллекционировал их, оживляя ими портреты предков. Со стороны отца и бабки по материнской линии все обстояло более чем благополучно, по отцу предки прослеживаются с XIII века, по матери — с IX века, Рюриковичи. Пятеро пращуров поэта поставили подписи под актом избрания на престол Михаила Романова7. Прадед со стороны матери поэта Надежды Осиповны, в девичестве Ганнибал, был негр таинственного происхождения. Сказалось ли это на характере правнука? Да. Первый его биограф П. В. Анненков писал:

“Не надо быть рьяным поклонником учения о неотразимости действий физиологических и нравственных свойств родоначальников семей на все их потомство, чтобы верить в возможность фамильной передачи некоторых крупных психических особенностей со стороны отца и матери своей ближайшей отрасли. Некоторое изучение характера и натуры А. С. Пушкина неизбежно приводит к заключению, что в основе их лежат унаследованные черты и отличия двух родов — Ганнибаловых и Пушкиных, только значительно переработанные и облагороженные их знаменитым потомком. Любопытно поэтому присмотреться ближе к двум элементам, которые, так сказать, вошли в состав нравственного существования А. С. Пушкина и частью определил его”8.

Пушкин всей поверхностью кожи ощущал присутствие в себе негритянского прадеда, от него явилась внешность правнука, характер; черный прадед волновал, не давал покоя. Александр Сергеевич понимал, что его африканское происхождение обсуждается, Бог знает что говорят у него за спиной, это раздражало его с юных лет, принуждало болезненно реагировать на любое упоминание о Ганнибале. Его происхождение вызывало не всегда доброжелательное любопытство. Подозрительность преследовала его постоянно, нередко переходила в ярость. Из всего русского дворянства только в нем и его родне текла африканская кровь, инородная славянской, чужая загадочная кровь. Чужак, человек меченый, с изъяном, физическим недостатком, с чем-то, чего требуется необъяснимо стыдиться, доказывать, что ты такой же, не хуже других. Дети нередко проявляют необузданную жестокость, нетерпимость, неистовую злость. Что мог случайно или не случайно услышать юный лицеист?.. Отсюда реакция — заносчивость, нарочитая развязность, эпатаж, вспышки ярости даже в зрелом возрасте, стремление слыть дворянином самых голубых кровей.

Однокашник Пушкина С. Д. Комовский, отвечая в 1851 году на вопросы П. В. Анненкова, вспоминал (первая редакция с комментарием другого лицеиста М. Л. Яковлева): “И что сами товарищи его, по страсти Пушкина к французскому языку (что, впрочем, было тогда в духе времени), называли его в насмешку французом, а по физиономии и некоторым привычкам обезьяною и даже смесью обезьяны с тигром”. Ремарка Яковлева: “Кто кого звали в школе в насмешку, должно только оставаться в одном школьном воспоминании старых товарищей; для читающей же публики и странно и непонятно будет читать биографию Пушкина, что его звали обезьяной, смесью обезьяны с тигром”9. О. С. Павлищева передала нам содержание разговора брата с назойливой француженкой, пытавшейся узнать о его происхождении. На ее вопрос о том, кто был отцом прадеда, если прадед был негром, взбешенный Пушкин ответил: обезьяной10.

Ю. М. Лотман посвятил исследование прозвищам Пушкина, и не он один11. Описаний внешности Александра Сергеевича множество, приведем три из них. Польский врач С.-А. Моравский (1802–1853) вспоминал: “Цветом лица Пушкин отличался от остальных. Объяснялось это тем, что в его жилах текла кровь Ганнибала, которая даже через несколько поколений примешивала свою сажу к нашему славянскому молоку”12. Другой портрет нарисовала Аннет Оленина (1808–1888), в нее Пушкин был влюблен и сватался, но получил отказ:

“Бог, даровав ему Гений единственный, не наградил его привлекательной наружностью. Лицо его было выразительно, конечно, но некоторая злоба и насмешливость затмевали тот ум, который виден был в голубых или, лучше сказать, стеклянных глазах его. Арапский профиль, заимствованный от поколения матери, не украшал лица его, да и прибавьте к тому ужасные бакенбарды, растрепанные волосы, ногти, как когти, маленький рост, жеманство в манерах, дерзкий взор на женщин, которых он отличал своей любовью, странность нрава природного и принужденного и неограниченное самолюбие — вот все достоинства телесные и душевные, которые свет придавал Русскому Поэту XIX столетия”13. Внучка М. И. Кутузова, графиня Д. Ф. Фикельмон (1804–1863), возлюбленная Пушкина14, писала: “Невозможно быть более некрасивым — это смесь наружности обезьяны с тигром”15. Все в один голос отмечали его вспыльчивость и энергию, приобретенные от африканских предков. С младенчества всё отличало его от всех, лишало душевного спокойствия, мешало творить. Самые плодотворные периоды в его творчестве — жизнь в Михайловском и Болдине, там, вдали от людей, наступало успокоение, ничто его не раздражало.

Изменится ли наше отношение к Пушкину от того, что больше узнаем о его африканском прадеде? Нет, но мы глубже проникнем в его творчество. В. Ф. Ходасевич размышлял: “Нельзя написать └голую“ биографию Пушкина, не связанную с историей и смыслом его творчества, — так же, как это творчество непостижимо, нерасшифровываемо вне связи с биографией… писания Пушкина и соблазнительно сопоставлять с его личной жизнью и исследовать в свете этой жизни, что их глубоко личная чуть ли не └дневниковая” природа лишь в этом случае довольно обнаруживается и позволяет их, наконец, прочитать в подлинном смысле”16. В особенности у поэта его жизнь и происходящие вокруг события сильнейшим образом переплетены со стихами. Не зная биографии А. А. Ахматовой, ее окружения, времени, в которое она жила, вы многое не поймете из того, что ею написано. Лишь при знакомстве с ее жизнью становятся объяснимыми взлеты и замедления в работе Анны Андреевны и даже сюжеты. В “Арапе Петра Великого” от автора, его интуиции, догадок, происхождения куда больше, чем от документов.

Приведем две краткие генеалогии — А. С. Пушкина и А. П. Ганнибала. Первая заимствована у Б. Л. Модзалевского17, вторая составлена с использованием работы А. М. Бессоновой18. В ней указаны лишь те представители четвертого–шестого поколений Ганнибалов, которые позволяют проследить степень родства А. С. Пушкина с владельцами “Немецкой биографии А. П. Ганнибала” (о ней позже).

 

Род Ганнибалов

 

 

Семейство Пушкиных породнилось с семейством Ганнибалов трижды.

 

Александр Сергеевич для объяснения себя самому себе искал аналогов и прототипов. Байрон интересовал его не только как близкий ему поэт. В домашней библиотеке Пушкина сохранились пятитомные мемуары великого англичанина, изданные по-французски в 1830 году. “Все тома разрезаны; первый том имеет ряд отметок карандашом. Отмечена характеристика Байрона ребенком, его любовь к чтению Библии, его исключительное положение среди товарищей по школе, страдание от физического недостатка и мечты о возможности в будущем пистолетом смыть все оскорбления”19.

25 июля 1835 года Пушкин начал писать о нем статью, но не завершил, впервые ее опубликовали в 1841 году. Приведем начало и последний абзац пушкинского текста:

“Имя Байронов с честию упоминается в английских летописях. Лордство дано их фамилии в 1643 году. Говорят, что Байрон своею родословною дорожил более чем своими творениями. Чувство весьма понятное! Блеск его предков и почести, которые наследовал он от них, возвышали поэта: напротив того, слава, им самим приобретенная, нанесла ему мелочные оскорбления, часто унижающие благородного барона, предавая имя его на произвол молитве…

Обстоятельство, по-видимому, маловажное имело столь же сильное влияние на его душу. В самую минуту его рождения нога его была повреждена — и Байрон остался хром на всю свою жизнь. Физический сей недостаток оскорблял его самолюбие. Ничто не могло сравниться с его бешенством, когда однажды мистрис (англ. госпожа. — Ф. Л.) Байрон выбранила его хромым мальчишкою. Он, будучи собою, красавец воображал себя уродом и дичился общества людей, мало ему знакомых, — опасаясь их насмешливого взгляда. Самый сей недостаток усиливал в нем желание отличиться во всех упражнениях, требующих силы физической и проворства”20.

Так мог написать настрадавшийся от чего-либо очень похожего, а Пушкин настрадался вполне. По поводу этой его статьи Б. И. Бурсов писал: “Байрон стал для Пушкина словно зеркалом, в которое рассматривает самого себя, написав с этой целью статью, которая так и называется — └Байрон”… Если Байрон тяготился хромотой, то Пушкин — тем, что он └потомок негров безобразный””21. Личности Байрона, его родителям, окружению поэта Александр Сергеевич посвятил не только эту статью.

Отыскивая благородные корни в своем африканском происхождении, занимаясь генеалогическими изысканиями, Пушкин желал происхождением показать, что он уж не хуже других, не творениями своими и талантом, а знатностью происхождения. Наивно? Да, но с высоты нашего времени. Кичливость и Пушкина, и Байрона — их компенсация физической ущербности, якобы ущербности.

Ловкий журналист Н. И. Греч вспоминал: “Однажды, кажется, у А. Н. Оленина (президент Императорской Академии художеств. — Ф. Л.) [С. С.] Уваров (президент Императорской Академии наук. — Ф. Л.), не любивший Пушкина, гордого и не низкопоклонного, сказал о нем: “Что он хвастается своим происхождением от негра Аннибала, которого продали в Кронштадте (Петру Великому) за бутылку рома!” Булгарин, услыша это, не преминул воспользоваться случаем и повторил в “Северной Пчеле” этот отзыв. Этим объясняются стихи Пушкина └Моя родословная””22.

Мы не знаем реакции Оленина, слывшего порядочным человеком, но, услышав рассказ пакостника Уварова, мог бы он и урезонить говоруна. Греч никогда не возражал близкому к трону Уварову. Приведу слова Греча о себе: “Между царем и мною есть взаимное условие: он оберегает меня от внешних врагов и от внутренних разбойников, от пожара, от наводнения, велит мостить и чистить улицы, зажигать фонари, а с меня требует только: сиди тихо! Вот я и сижу”23.

Возможно, будущий министр народного просвещения Уваров прочитал книгу секретаря саксонского посольства в Петербурге в 1787–1795 годах Георга фон Гельбига, изданную анонимно в 1809 году в Тюбингене. В ней содержалось сто двадцать биографий “русских фаворитов судьбы и карьеры”. Приведем биографию А. П. Ганнибала:

“XXXII. Абрам Ганибал

Абрам Петрович Ганибал был мавр, привезенный, в качестве юнги, Петром I из Голландии в Россию. Петр окрестил его, был восприемным отцом и назвал его — странное сопоставление имен — Абрамом Ганибалом; Петровичем он назывался потому, что Петр I был крестным его отцом. Император приказал научить его греческой вере и вообще дал ему хорошее образование. Молодой мавр имел светлую голову и выказал большие способности в изучении фортификационных наук. Он был чрезвычайно прилежен. Он временно служил в корпусе инженеров и мало-помалу стал занимать при всех последующих царствованиях весьма важные посты. Наконец, он стал генерал-директором корпуса генерал-лейтенантом и кавалером орденов Св. Александра Невского и Св. Анны. Он вышел в отставку, по своему желанию, при Петре III.

Ганибал умер в 1781 году, имея 87 лет.

Он был женат два раза. Говорят, будто от первой жены рожались все белые, от второй — черные дети.

Один сын от второй жены жил еще в конце 1790-х годов и был отставным генерал-лейтенантом и кавалером орденов св. Александра Невского и св. Анны”24.

 

Откуда Гельбиг черпал сведения для первой печатной биографии А. П. Ганнибала, мы не знаем, возможно, он перепутал его появление в России с другим арапом Петром Елаевым, служившим в 1706–1715 годах в русском галерном флоте. Екатерина II, узнав, что саксонский дипломат без ее соизволения пишет биографии русских деятелей, потребовала немедленного его удаления из России.

7 августа (№ 94) 1830 года в газете “Северная пчела” появилась анонимная статья “Второе письмо из Карлова на Каменный остров”25. В ней есть следующие строки: “Рассказывают анекдот, что какой-то поэт в Испанской Америке, также подражатель Байрону, происходя от мулата или, не помню, от мулатки, стал доказывать, что один из предков его был негритянский принц. В Ратуше города доискались, что в старину был процесс между шкипером и его помощником за этого негра, которого каждый из них хотел присвоить, и что шкипер доказывал, что он купил негра за бутылку рому! Думали ли тогда, что к этому негру признается стихотворец! Vаnitas vаnitatum”26. Разумеется, Пушкин не мог не узнать себя. Узнал он и анонимного автора статьи Ф. В. Булгарина (1789–1859), преуспевающего журналиста, “цыгана на Парнасе”.

24 ноября 1831 года Александр Сергеевич писал командиру Корпуса жандармов, генерал-адъютанту графу А. Х. Бенкендорфу:

“Приблизительно год назад одна из наших газет напечатала сатирическую статью, в которой говорилось о некоем писателе, претендующем на благородное происхождение, тогда как в действительности он не более как мещанин во дворянстве. Прибавляли, что мать его была мулатка, отец которой, бедный негритенок, был куплен одним матросом за бутылку рома. Хоть Петр Великий вовсе не походил на пьяного матроса, ясно, что имели в виду меня, ибо, кроме меня, нет в России писателя, имеющего среди своих предков негра. Так как упомянутая статья была напечатана в официальной газете, и неприличие довели до того в фельетоне, который должен бы быть литературным, говорили о моей матери, и так как наши газетчики не дерутся на дуэли, я считал себя обязанным ответить анонимному сатирику, что и сделал в стихах и очень резко. Я послал свой ответ покойному Дельвигу, прося напечатать в журнале. Дельвиг советовал мне взять ее обратно, указывая, что было бы смешно защищаться с пером в руках против нападок такого рода и афишировать аристократические чувства человеку, который, если хорошенько разобрать, не более, как дворянин в мещанстве, если не мещанин во дворянстве. Я послушал его совета и на этом дело кончилось. Но по рукам ходило несколько копий этого ответа, что меня вовсе не огорчает, так как в нем нет ничего такого, от чего я хотел бы отказаться. Признаюсь, я дорожу тем, что называют предрассудками: я считаю себя таким же дворянином, как и всякий другой, хотя это и не приносит никакой выгоды; я дорожу, наконец, именем своих предков, так как это единственное наследство, которое они мне оставили. Но так как мои стихи могут принять за косвенную сатиру на происхождение некоторых известных фамилий, не зная, что это лишь очень сдержанный ответ на вызов достойный крайнего порицания, я счел своей обязанностью дать вам откровенное объяснение и приложить при сем сочинение, о котором идет речь”27.

В письме Бенкендорфу речь идет о стихотворении “Моя родословная”, начатым в Болдине 16 октября 1830 года. В нем Александр Сергеевич расправился с Булгариным, автором анонимной статьи в “Северной пчеле”.

История с выменянным негритенком не только мерзкая, но и странная. В подражание европейским дворам Петр I для забавы с 1689 года завел арапчат. Благодаря талантам Ганнибал выслужился в генерал-аншефы русской армии, его чин соответствовал II классу Табели о рангах, выше него в воинской графе располагался фельдмаршал и над ним император. Благодаря личным качествам он вошел в историю России, его происхождение отступило на задний план; был ли отец Ганнибала “африканским князем”? ну — был, ну — не был.

Кто был прадедом Уварова или Булгарина?.. Известный своей язвительностью Ф. Ф. Вигель, приятель Пушкина, писал: “Он по матери происходил от арапа генерала Ганнибала и гибкостью членов, быстротой телодвижений несколько походил на негров и человекоподобных жителей Африки”28. Откуда этот шовинизм? А ведь Вигель слыл умным, талантливым и образованным. Натерпелись от шовинистов и прадед, и правнук.

Командир корпуса жандармов счел нужным ознакомить императора с письмом поэта, Николай I сделал на нем следующую “помету”:

“Вы можете сказать от меня Пушкину, что я совершенно согласен с мнением его покойного друга Дельвига: такие низкие и подлые оскорбления, которыми его удостоили, обесчещивают не того, к кому они относятся, а того, кто их произносит. Единственное оружие против них есть — презрение; вот что я сделал бы на его месте. Что касается до этих стихов, я нахожу их остроумными, но в них больше злобы, чем чего-либо другого. Лучше было бы для чести его пера не распространять эти стихи”29.

10 декабря 1831 года от Бенкендорфа был получен ответ на письмо от 24 ноября, содержащий копию “пометы” Николая I. Стихотворение “Моя родословная”, приложенное к письму поэта шефу жандармов, опубликовали полвека спустя.

“Поэт, — писал Б. Л. Модзалевский, — историею своих предков Ганнибалов интересовался едва ли не более, чем родом Пушкиных: он тщательно собирал материалы для жизнеописания своего прадеда Абрама Петровича, а равно семейные предания, намереваясь издать полную биографию его самого, а также и его не менее известного сына Ивана Абрамовича; вывел его (А. П. Ганнибала. — Ф. Л.) как главное действующее лицо в своем неоконченном романе “Арап Петра Великого”, посвятил ему вдохновенные историко-поэтические строки в “Моей родословной” и неоднократно вспоминал о своих африканских предках в своих стихотворениях; наконец, сообщил об “арапе” сведения Д. Н. Бантыш-Каменскому для “Словаря достопамятных людей Русской земли”. В фактической части биографии прадеда своего Пушкин, однако, допустил неточности и ошибки, которые явилось возможным проверить лишь по позднейшим изысканиям”30.

Желание знать африканскую родословную возникло у Пушкина еще в лицее, а возможно, и раньше и не покидало его всю жизнь. При Пушкиных, пока росли дети, находилась Арина Родионовна Яковлева (1758–1828), вынянчившая Александра Сергеевича. Бывшая крепостная Ганнибалов, жившая в юности в пяти верстах от Суйды, где последние 20 лет жизни обитал Абрам Петрович, многое могла порассказать юному Александру “про стародавних бар”, про “черного барина”. Когда дети выросли, няня переехала в Михайловское. В годы ссылки поэта она спасала его от безрадостного одиночества. Приведем ее трогательное послание, отправленное после возвращения любимца из ссылки:

“Любезный мой друг Александр Сергеевич, я получила письмо и деньги, которые вы прислали. За все ваши милости я вам всем сердечно благодарна, вы у меня беспрестанно в сердце и на уме, и только когда засну, забуду вас. Приезжай, мой Ангел, к нам в Михайловское — всех лошадей на дорогу выставлю. Я вас буду ожидать и молить Бога, чтоб Он дал нам свидеться. Прощай, мой батюшко Александр Сергеевич. За ваше здоровье я просвиру вынула и молебен отслужила, поживи, дружок, хорошенько, самому слюбится. Я, слава Богу, здорова, целую ваши ручки и остаюсь вас многолюбящая няня ваша Арина Родионовна (Тригорское, марта 6)”31.

Шестидесятивосьмилетняя неграмотная старушка отправилась к соседям в Тригорское, она знала, что там ей напишут весточку “любезному другу”.

В январе 1801 года в Москву переехала бабушка поэта Мария Алексеевна Ганнибал (1745–1818) и вместе с сестрой Е. А. Пушкиной (├1841) поселилась рядом с семейством дочери32. Почти за десять лет частых встреч и совместного проживания Мария Алексеевна хорошо знала африканского свекра. Со слов матери Л. Н. Павлищев записал: “Окончательно поселясь у Пушкиных, Мария Алексеевна Ганнибал была первой наставницей своей внучки и внуков. Обладая изящным слогом, которым любовались все, читавшие ее письма, она обучала мать мою и братьев Александра и Льва Сергеевичей сначала русской грамоте, а впоследствии и русской словесности”33. Мария Алексеевна “любила вспоминать старину, Пушкин наслышался от нее семейных преданий, коими так дорожил впоследствии”34. Приведем отрывки из воспоминаний внучки историка В. Н. Татищева Е. П. Яньковой (1768–1861), записанных ее внуком:

“Пушкины жили весело и открыто, и всем домом заведовала больше старуха Ганнибал, очень умная, дельная и рассудительная женщина; она умела дом вести как следует, и она также занималась и детьми: принимала к ним мамзелей и учителей и сама учила. Старший внук ее Саша был большой увалень и дикарь, кудрявый мальчик лет девяти или десяти, со смуглым личиком, не скажу, чтобы слишком приглядным, но очень живыми глазами, из которых искры так и сыпались…

Когда она выходила за Ганнибала, то считали этот брак для молодой девушки неравным, и кто-то сложил по этому поводу стишок:

Нашлась такая дура,

Что, не спросясь Амура,

Пошла за Визапура”35.

Визапур — имя мулата, жившего в конце XVIII — начале XIX века, женатого на московской купчихе Сахаровой. В 1812 году он, объявленный шпионом в пользу Франции, был расстрелян36. Его имя сделалось нарицательным для презрительного обозначения арапа. Шовинистический стишок, наверное, Мария Алексеевна его слышала и знала настроение московского общества.

Обвенчавшись в 1772 году с Осипом Абрамовичем Ганнибалом, она с мужем поселилась во флигеле усадьбы Ганнибалов Суйда Копорского уезда Петербургской губернии. Здесь, в усадебном флигеле, у Марии Алексеевны родилась дочь Надежда, мать Александра Сергеевича Пушкина. Потом Марию Алексеевну ожидали горестные годы развода с мужем, его неблаговидные поступки, ее мытарства, но свидетельств о дурном к ней отношении свекра и братьев непутевого мужа не обнаруживается. О браке своем она писала, что “была выдана в замужество за Ганнибала от родителей моих”, то есть исполняла волю родителей37. Абрам Петрович, сколько мог, помогал жене сына, постоянно занимая ее сторону, а один из братьев впоследствии приютил ее с дочерью в родовом имении.

Происхождение загадочного прадеда по материнской линии было туманно и необычно. Правнук знал лишь, что он африканец, похищен из родного дома, отправлен к туркам, выкраден из Стамбула и крещен Петром Великим, служил при нем, участвовал в Полтавской битве и Прутском походе, был отмечен царскими милостями, учился во Франции. После кончины крестного, преодолевая невзгоды и многие бедствия, благодаря уму и талантам сделал хорошую карьеру. Эти скудные сведения правнук почерпнул из семейных преданий, расспрашивая бабушку и няню.

Сегодня доступ в большинство архивов не затруднен излишними бюрократическими процедурами и в значительной степени зависит от самих архивистов; издано множество справочников и путеводителей, облегчающих обнаружение места хранения интересующих исследователя документов, позволяющих сузить круг поиска. В царствования императоров Александра I и Николая I двери любого архива открывались для очень немногих личным разрешением суверена. Николай I полагал, что право проникновения в архив “может принадлежать единственно людям, пользующимся особенною доверенностью начальства”38.

Архивы хранят исторические источники: письма, воспоминания, секретные договоры, частные архивы, акты, расписки, протоколы, листовки, фотографии и другие материалы, отражающие деятельность государственных учреждений, жизнь и интересы государства, отдельных личностей. Многие документы являются наисекретнейшими, знание их дает людям реальную власть. Правители всех стран во все времена ревностно охраняли архивы, проникновение в них постороннего влечет за собой опасность разоблачения. Не случайно слово “архив” происходит от греческого arche — власть, уже с I века до Р. Х. так называют места хранения документов.

Лица для службы в архивах Российской империи отбирались тщательнейшим образом. Даже личные архивы представляли определенную опасность для властей. Иначе зачем бы Николаю I понадобилось с такой постыдной поспешностью опечатать все рукописи А. С. Пушкина, а Александру II засылать в Европу полицейских агентов, чтобы всеми правдами и неправдами заполучить бумаги князя-эмигранта П. В. Долгорукова. Николай II безуспешно охотился за архивом бывшего председателя Совета министров графа С. Ю. Витте. Делалось это ради того, чтобы опасные сведения не получили нежелательного распространения.

Располагался Государственный архив на последнем этаже здания Главного штаба в помещениях Коллегии иностранных дел39. Всеми секретными документами архива ведал правитель Канцелярии министерства, тайный советник В. А. Поленов (1776–1851), человек весьма образованный, но мелочный бюрократ. С 1831 года и до кончины в 1837 году Александр Сергеевич часто посещал Государственный архив, знакомясь с бумагами, запечатлевшими деятельность Петра I и пугачевский бунт. Очень скоро Пушкин и Поленов прониклись друг к другу взаимным уважением и даже симпатией.

Почетная должность историографа, полученная Пушкиным по повелению Николая I после Н. М. Карамзина, не давала освобождения от сложной процедуры получения доступа к архивным делам. 22 января 1832 года управляющий Коллегией иностранных дел, граф К. В. Нессельроде докладывал императору: “Генерал-адъютант Бенкендорф объявил мне высочайшее повеление об определении в Государственную коллегию иностранных дел коллежского секретаря Пушкина с дозволением отыскивать в архивах материалы для сочинения истории императора Петра I. — Во исполнение высочайшей воли Пушкин определен был в Коллегию и потом всемилостивейше пожалован в титулярные советники; о допущении же его в Архивы сделано уже распоряжение. Но притом осмелюсь испросить, благоугодно ли будет вашему императорскому величеству, чтобы титулярному советнику Пушкину открыты были все секретные бумаги времен императора Петра I, в здешнем архиве хранящиеся, как-то: о первой супруге его, о царевиче Алексее Петровиче; также дела бывшей Тайной канцелярии”40.

Три дня спустя Нессельроде сообщил министру внутренних дел, одному из учредителей литературного общества “Арзамас”, давнему знакомому Пушкина графу Д. Н. Блудову: “Милостивый государь, я имел счастие докладывать государю императору о дозволении титулярному советнику Пушкину отыскивать в архивах Министерства иностранных дел материалы для сочинения истории императора Петра I. Его императорское величество, изъявив на сие высочайшее соизволение, повелел при том, чтобы из хранящихся в здешнем архиве дел секретные бумаги времен императора Петра I открыты были г. Пушкину не иначе, как по назначению вашего превосходительства, и чтобы он прочтением оных и составлением из них выписок занимался в Коллегии иностранных дел, и ни под каким видом не брал бы вообще всех вверяемых ему бумаг к себе на дом. О сей высочайшей воле, вменяя себе в обязанность уведомить ваше превосходительство, для зависящего от вас, милостивый государь, во исполнение оной распоряжения, имею честь быть и т. д.”41.

Для полноты представления о бюрократических процедурах, требовавшихся при допущении Пушкина к работе с архивными документами, приведем письмо министра юстиции Д. В. Дашкова графу Нессельроде от 21 февраля 1835 года: “Г. генерал-адъютант граф Бенкендорф от 2 сего Февраля сообщил мне о высочайшем его императорского величества повелении касательно допущения камер-юнкера Александра Пушкина в архив Правительствующего сената для прочтения дела о пугачевском бунте и составлении из оного выписки; но поелику дело сие, как секретное, на основании правил, данных в руководство временной комиссии разбора дел архивов Сенатского и бывшего Государственного, должно быть передано в учрежденный при Министерстве иностранных дел государственный архив, то я входил о сем с всеподданнейшею к государю императору запискою. На сие г. статс-секретарь Танеев от 17 сего же месяца уведомил меня, что его величество, рассмотрев означенную записку мою, Высочайше повелеть соизволил: дело о пугачевском бунте в 8-ми запечатанных пакетах передать в настоящем виде в учрежденный при министерстве иностранных дел Государственный архив и вместе с тем уведомить ваше сиятельство о последовавшем высочайшем соизволении, чтобы камер-юнкер Александр Пушкин был допущен к прочтению помянутого дела и составлению из оного выписки. О таковом Высочайшем повелении я имею честь уведомить вас, милостивый государь, присовокупляя, что к исполнению оного повеления касательно передачи помянутого дела, сделано надлежащее с моей стороны распоряжение и сообщено графу Бенкендорфу для объявления камер-юнкеру Пушкину”42.

Чтение бумаг и выписки из них, “касающиеся до царствования Императора Петра Великого и из дел о бунтовщике Пугачеве”, камер-юнкеру Пушкину разрешались в специально для этого отведенной комнате на последнем этаже здания Главного штаба. Вслед за гибелью Александра Сергеевича граф Нессельроде 6 февраля 1837 года получил от Бенкендорфа письмо, приведем из него извлечение:

“Приемлю честь покорнейше просить ваше сиятельство, не благоугодно ли будет вам приказать доставить ко мне ведомость всем бумагам, документам и рукописям, кои из разных архивов чрез посредство вашего сиятельства были выданы покойному камер-юнкеру двора его императорскаго величества Пушкину”43.

Шеф жандармов торопился узнать, какими сведениями располагал убитый поэт и какие выписки из архивных документов искать среди его рукописей. “Приказав тотчас после смерти поэта опечатать его бумаги, — пишет И. Л. Фейнберг, — Николай I затем повелел представить ему └все рукописи, касающиеся до истории Петра Великого””44. Работая почти шесть лет в архивах, Александр Сергеевич сделал массу выписок из документов, полагая часть из них поместить в “Историю Петра”. Все они исчезли, и следов их пока не обнаружено, возможно, среди них были документы, касавшиеся Ганнибала.

Николай I, прочитав подготовительные рукописи “Истории Петра”, запретил их печатание45. Лишь в 1938 году этот неоконченный труд Александра Сергеевича впервые увидел свет.

Приведем писмо Пушкина Поленову, свидетельствующее о твердом знании отправителя, что требуется ему отыскать:

“Милостивый государь,

Василий Алексеевич.

Честь имею обратиться к вашему превосходительству с покорнейшею просьбою.

Государь император изволил мне приказать распечатать дело о Пугачеве для составления исторической выписки. В осьми связках, доставленных мне из С. п-аго сената, не нашел я главнейшаго документа: допроса, снятаго с самого Пугачева в следственной комиссии учрежденной в Москве. Осмеливаюсь покорнейше просить ваше превосходительство дабы приказали снестись о том с А. О. Малиновским, которому вероятно известно,где находится сей необходимый документ.

С глубочайшим почтением и совершенной преданностию
честь имею быть милостивый государь, вашего превосходительства
покорнейшим слугою

Александр Пушкин. 28 Августа 1835.

СПб”46

Юный Пушкин не осмелился испрашивать у императора дозволения на допуск к документам, касавшимся событий жизни А. П. Ганнибала, а если бы и осмелился, то не знал бы, что и где искать, и уж, конечно же, получил бы отказ. Потом, работая в архиве, он обнаружил очень важную бумагу, касавшуюся А. П. Ганнибала, но всего лишь одну. Справочники и путеводители по архивам начали появляться много позже. Поиск документов требовал глубоких знаний, особого чутья и проницательности. Последними поэт располагал вполне, знания пришли позже.

Дар историка обнаружился у Пушкина рано, он увлеченно читал исторические сочинения, преумножая знания в течение всей жизни. Его сестра О. С. Павлищева вспоминала: “Учился Александр Сергеевич лениво; но рано обнаружил охоту к чтению, и уже десяти лет любил читать Плутарха или “Илиаду” и “Одиссею” в переводе [на французский] Битобе. Не довольствуясь тем, что ему давали, он часто забирался в кабинет отца и читал другие книги; библиотека же отцовская состояла из классиков французских и философов XVIII века, страсть эту развивали в нем и сестре родители, читая им вслух занимательные книги. Отец в особенности мастерски читал Мольера”47.

На развитие кругозора, редкой образованности, разносторонних способностей юного Пушкина сильнейшим образом повлияла среда, окружавшая его с раннего младенчества. Семейство поэта принадлежало к вершине самой просвещенной части русского общества александровской эпохи.

П. В. Анненков писал о его отце:

“Сергей Львович и брат его, столь известный Василий Пушкин, получили полное французское воспитание, писали стихи, знали много умных изречений и острых слов из старого и нового периода французской литературы, и сами могли бойко размышлять о серьезных вещах с голоса французских энциклопедистов, последнего прочитанного романа или где-нибудь перехваченного суждения. Никто больше их не ревновал и не хлопотал о русской образованности, под которой они разумели много разнообразных предметов: сближение с аристократическими кругами нашего общества и подделку под их образ жизни, составление важных связей, перенятие последних парижских мод, поддержка литературных знакомств и добывание через их посредством слухов и новинок для неумолкаемых бесед, для умножения шума и говора в столице”48.

Характеристика язвительна лишь на первый взгляд, не следует забывать, что она написана во второй половине XIX столетия на человека грани XVIII–XIX веков, воспринимать ее следует не из сегодняшнего дня. Странность характеристики Анненкова еще и в том, что он приводит слова посаженого отца на свадьбе Сергея Львовича и Надежды Осиповны И. А. Ганнибала о женихе: “он не очень богат, но очень образован”49. Наш современник Н. Я. Эйдельман совсем иначе пишет об отце поэта: “Сергей Львович, человек образованный, для времени своей молодости вполне передовой, воспитывался в совершенно других исторических понятиях, и дело тут совсем не в разнице талантов обыкновенного отца и гениального сына: для всего поколения отцов история совсем не то, что для сыновей, которые вместе с Пушкиным или вслед за ним в 1830–1840-х годах обретают новый взгляд на вещи”50. Обратите внимание на характерную для Анненкова черту: он писал портреты своих героев всеми красками. В биографии боготворимого им Пушкина он сообщил нам и нелицеприятные о нем мнения. Получился гений, но не все черты его характера столь уж идеальны. То же произошло и с батюшкой гения, тем более что Сергей Львович не всегда был справедлив в отношениях с сыном. Самое главное, что сделал первый биограф Пушкина: он показал величие и масштаб его личности, первый ранжировал современников поэта, его предшественников и следовавшего за ним поколения и указал место Александра Сергеевича среди них.

Оказаться в кругу друзей Пушкина-отца почитали за честь. Сергей Львович и в начале XIX века слыл образованнейшим из людей своего времени, юный Александр мог многое от него воспринять и воспринял. Ближайшими друзьями родителей в Москве, затем в Петербурге были Карамзины, Вяземские, Бутурлины, В. А. Жуковский, А. Ф. Малиновский, И. И. Дмитриев, В. Л. Пушкин, А. И. Тургенев, К. Н. Батюшков. Их влияние на формирование личности Александра Сергеевича, на его интересы, занятия поэзией огромно.

Сергей Львович вспоминал, как во время одного из посещений Н. М. Карамзина маленький Пушкин “вслушивался в его разговоры и не спускал с него глаз”51. П. В. Анненков пишет, что Сергей Львович позволял “детям присутствовать при приеме гостей и быть постоянными слушателями всех разговоров своего кабинета только под условием молчания и невмешательства в беседу”52. В доме Пушкиных разговоры касались истории и словесности, ценились не знатность фамилии и богатство, а образованность и талант. С взрослением поэта друзья родителей делались и его друзьями, некоторые из них сопровождали Александра Сергеевича всю жизнь, все они достойны быть отмеченными особо.

Братья Малиновские сыграли заметную роль в жизни Александра Сергеевича. Алексей Федорович (1760–1840), начальник Московского архива Министерства иностранных дел, знаток русской истории, добрейший, образованнейший человек, консультировал Пушкина во время работы в его архиве над “Историей Петра”, очень помог при поиске документов. Павел Федорович (1766–1832), сосед Ганнибалов по имению, был другом семейства, поручителем при венчании родителей. Василий Федорович (1765–1814), первый директор Царскосельского лицея, сделал его лучшим учебным заведением России. Воспитанники директора обожали, А. С. Пушкин назвал его среди лиц, оказавших на него особенно сильное влияние. Быть может, не без участия В. Ф. Малиновского Пушкин оказался в стенах Царскосельского лицея.

У лицейских преподавателей Пушкин не числился среди любителей и знатоков истории. Профессор И. К. Кайданов (1782–1845) в “Ведомостях о дарованиях, прилежаниях и успехах воспитанников ‹…› по части географии, всеобщей политической и российской истории” ставит Пушкина на 14–20-е место, то есть убийственно далеко от наиболее успешных, однако отмечает его дарование при отсутствии приложения53. Тем не менее известно, что наряду с русской и французской словесностью лицеист Пушкин много и охотно читал исторические сочинения54. Почему-то он нередко скрывал свои познания и уж никак не кичился ими, не выставлял напоказ. Добрейший Кайдалов относился к юному оболтусу с теплотой, и в Пушкине до конца дней не угасало чувство признательности к первому учителю истории55. Выпущен он был из лицея 9 июня 1817 года девятнадцатым по второму разряду. Наверное, Александр Сергеевич вспоминал лицей, когда писал о Байроне: “Маленький Байрон выучился читать и писать в Абердинской школе. В классе он был из последних учеников — и более отличался в играх. По свидетельству его товарищей, он был резвый, вспыльчивый и злопамятный мальчик, всегда готовый подраться и отплатить старую обиду”56.

Похоже? Да. Пушкин искал в Байроне-человеке общие черты, оба имели отличительную метку среди однокашников.

Всем известен эпизод чтения лицеистом Пушкиным “Воспоминания в Царском Селе” на публичном экзамене 8 января 1815 года, вызвавшие восторг всех присутствовавших. Министр народного просвещения граф А. К. Разумовский в тот же день устроил торжественный обед. Отец поэта получил на него приглашение. “За обедом граф Алексей Кириллович, обращаясь к Пушкину, заметил: └Я бы желал, однако же, образовать сына вашего к прозе”. — └Оставьте его поэтом!” — пророчески и с необыкновенным жаром возразил Державин”57. Что-то почувствовал Разумовский, не просто же так он это сказал… Девятнадцатый по ранжировке лицейских преподавателей, Александр Сергеевич уже тогда писал гениальные стихи.

В лицейские годы Пушкин при каждом удобном случае посещал Николая Михайловича Карамзина (01.02.1766–22.05.1826), писателя, основоположника русского литературного языка, мыслителя и историка. После переезда в Петербург нередко в теплые месяцы он с семьей жил в Царском Селе. Летом 1816 года юный Александр особенно много времени проводил в беседах с Николаем Михайловичем. Как раз в это время начала выходить его “История государства Российского”, воспламенившая в русском обществе страсть к отечественной истории. В 1816–1824 годах увидели свет все двенадцать томов, почти одновременно издание пришлось повторить. В истории русской культуры нет иного примера столь трепетного ожидания читающей публикой каждой следующей книги. Пушкин сделался свидетелем небывалого и неповторимого успеха серьезного исторического исследования. Труд этот пробуждал интерес не только к истории, но и к углубленному, вдумчивому чтению вообще, к формированию фамильных библиотек. Триумф Карамзина кроется в его таланте литератора, философском складе ума, глубочайшем знании истории, трудолюбии и упорстве, личной порядочности, в появлении подготовленной Татищевым, Щербатовым и Новиковым публики, предвкушавшей приобретение давно желаемых знаний. Прочитав первый том, Толстой-Американец воскликнул: “Оказывается, у меня есть Отечество!” Н. М. Карамзин добился того, что не удалось ни одному русскому историку, ни до него, ни после.

“Это было в феврале 1818 года, — писал А.С.Пушкин.— Первые восемь томов “Русской истории” Карамзина вышли в свет. Я прочел их в моей постели с жадностию и со вниманием. Появление сей книги (так и быть надлежало) наделало много шуму и произвело сильнейшее впечатление, 3000 экземпляров разошлось в один месяц (чего никак не ожидал сам Карамзин) — пример единственный в нашей земле. Все, даже светские женщины, бросились читать Историю своего Отечества, дотоле неизвестную. Она была для них новым открытием. Древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка — Колумбом”58. Мы привели отрывок из неоконченных воспоминаний о Карамзине, пушкинисты датируют его 1826 годом. Далее там же он написал: “Повторяю, что История Государства Российского есть не только создание великого писателя, но и подвиг честного человека”59.

Лучшего наставника для юного Пушкина не отыскалось бы во всем мире. В молодые годы в особенности, он во многом не соглашался с Карамзиным, но чтил его безмерно. Александр Сергеевич открыто возражал против главенствующей идеи, заложенной автором в “Истории государства Российского”: “история народа принадлежит царю”, и тем не менее называл его труд подвигом60. Карамзиным восхищались, но и жестоко критиковали с разных сторон, порой противоположных61.

Как определить отношение Карамзина к Пушкину? Очень уж они были разные. Историк знал мощь зревшего таланта поэта, не одобрял многие его поступки, не раз хлопотал за него перед Александром I, пытаясь облегчить вполне заслуженное наказание62. Приведем извлечение из письма от 17 августа 1824 года, написанного Н. М. Карамзиным П. А. Вяземскому: “Поэту Пушкину велено жить в деревне отца его — разумеется, до времени его исцеления от горячки и бреда. Он не сдержал слова, им данного в тот час, когда мысль о крепости ужасала его воображение: не переставал врать, словесно и на бумаге, не мог ужиться даже с графом Воронцовым, который совсем не деспот!”63 Наверное, стареющий Карамзин уж очень суров в отношении к молодому бесшабашному Пушкину. Но и Пушкин хорош — ссора с Воронцовым не делала ему чести. Граф Михаил Семенович Воронцов (1782–1856) — боевой генерал, отличившийся в наполеоновских войнах, после их окончания командовал Русским оккупационным корпусом во Франции, человек образованный, проявил себя в мирное время крайне либеральным военачальником. В 1823 году Александр I назначил его новороссийским генерал-губернатором и наместником Бессарабской области. Он много сил истратил на процветание края, не до коллежского секретаря Пушкина ему было, и желал он легкомысленному лоботрясу добра. Но терпение имеет свойство заканчиваться, и Пушкин оказался в Михайловском. Зная о его проделках на подвластных Воронцову территориях, наверное, можно утверждать, что Пушкину еще повезло. Если бы не заступничество друзей, не в Михайловском оказался бы он.

Пушкин восхищался Карамзиным не только как историком, но в большей степени как личностью, испытывая к нему глубочайшее уважение, возраставшее с годами. Николай Михайлович неоценимо помог Пушкину в его исторических разысканиях, побудил к серьезным занятиям историей, объяснил, что это значит, рассказал, где и что следует искать, каким свидетельствам доверять, сколь важен подлинный документ. Николай Михайлович беседовал с Пушкиным о Иване Грозном и его преемниках, когда тот готовился писать “Бориса Годунова”. Автор посвятил трагедию “драгоценной для России памяти Николая Михайловича Карамзина сей труд, гением его вдохновенный, с благоговением и благодарностью посвящает Александр Пушкин”. Замысел “Годунова” возник при чтении Х и ХI томов “Истории государства Российского”, вышедших в марте 1824 года.

“Роль Карамзина, — писал Ю. М. Лотман, — в истории русской культуры не измеряется только его литературным и научным творчеством. Карамзин — человек был сам величайшим уроком. Воплощение независимости, честности, уважения к себе и терпимости к другим не в словах и поучениях, а в целой жизни, развертывающейся на глазах у поколений русских людей, — это была шкала, без которой человек пушкинской эпохи, бесспорно, не стал бы тем, чем он сделался для истории России. Не случайно декабристы, порой очень остро критиковавшие сочинения Карамзина, неизменно с высочайшим уважением отзывались о его личности”64.

С каждым годом интерес Пушкина к истории, историческим исследованиям возрастал, дар историка был дан ему от рождения. Кто знает, кем бы стал великий поэт, проживи он еще лет тридцать… Александр I, побеседовав с Н. М. Карамзиным, поручил ему писать историю России. 31 октября 1803 года появился указ о его назначении историографом с “пенсионом” две тысячи рублей ассигнациями и “невозбранном пользовании просителю читать сохранившиеся как в монастырях, так и в других библиотеках, от Святейшего Синода зависящих, древние рукописи до российских древностей касающихся”65. Карамзину минуло 37 лет — возраст, до которого дожил А. С. Пушкин. К тому времени первый историограф имел за плечами “Бедную Лизу”, “Наталью, боярскую дочь”, несколько переводов, “Марфу Посадницу…”, “Остров Боргольм”, “Письма русского путешественника”, статьи на всевозможные темы, редактирование журналов и репутацию крупнейшего литератора. В одночасье он все оставил и “записался” в историки. Карамзиным он сделался потом. Не станем перечислять созданного Пушкиным, его старт был ранний и скорый, он не затратил времени на разбег. “Пушкин сразу начался как Пушкин” (Б. И. Бурсов). Думая о ранней его поэзии, невольно веришь в переселение душ — в ребенке почти с рождения нашел постоянную обитель зрелый поэт, зрелый ум, а все ребяческое в нем осталось. Чем объяснить зрелость его юношеских стихов, глубокое проникновение в содержание, необыкновенное чувство музыки стиха. Только гений и одновременно опытный мастер мог так писать, а поэт еще совсем ребенок. Превосходство художественного дара Пушкина над всеми его современниками, включая Карамзина, очевидно. Его трезвая, точная оценка исторических событий, предельная честность, преданность достоверному документу, интуиция, непревзойденный образный язык могли дать на исторической ниве блистательные результаты. Напомним, что история еще не успела окончательно покинуть словесность, они еще некоторое время оставались тесно связанными, еще долго в Академии наук историки числились по Отделению словесности.

Находясь в бушующем революционном Париже, Карамзин писал: “Больно, но должен по справедливости сказать, что у нас до сего времени нет хорошей Российской Истории, то есть писанной с философским умом, с критикой, благородным красноречием. Тацит, Юм, Робертсон, Гиббон — вот образцы! Говорят, что наша История сама по себе менее других занимательна: не думаю, нужен только ум, вкус, талант. Можно выбрать, одушевить, раскрасить; и читатель удивится как из Нестора, Никона и проч. могло выйти нечто привлекательное, сильное, достойное внимания не только Русских, но и чужестранцев. Родословная Князей, их ссоры, междоусобия, набеги Половцев, не очень любопытны: соглашусь, но зачем наполнять ими целые томы? Что не важно, то сократить, как сделал Юм в Английской Истории; но все черты, которыя означают свойства народа Русского, характер древних наших Героев, отменных людей, происшествия действительно любопытныя описать живо, разительно. У нас был свой Карл Великий: Владимир — свой Людовик XI: Царь Иоанн — свой Кромвель: Годунов — и еще такой Государь, которому нигде не было подобных: Петр Великий. Время их правления составляет важнейшия эпохи в нашей Истории, и даже в Истории человечества; его-то и надобно представить в живописи, а прочее можно обрисовать, но так, как делал свои рисунки Рафаэль или Микель Анджело”66.

Наверное, именно так излагал бы русскую историю Пушкин — не курс, а эпохи, проживи он дольше. Французский дипломат барон Франсуа Адольф Лёве-Веймар (1801–1854) писал о нем весной 1837 года:

“Его беседа на исторические темы доставляла удовольствие слушателям; об истории он говорил прекрасным языком поэта, как будто сам жил в таком же близком общении со всеми этими старыми царями, в котором жил с Петром Великим его предок Аннибал — любимец негр”67.

Сосланный в Михайловское, Александр Сергеевич оказался соседом своего двоюродного деда Петра Абрамовича Ганнибала (21.08.1742–08.07.1826). Десяти лет от роду он был записан сержантом, дослужился до полковника артиллерии, в 1783 году вышел в отставку в чине генерал-майора; будучи в отставке, избирался предводителем дворянства Псковской губернии; 11 декабря 1804 года одновременно с дедом Пушкина Осипом Абрамовичем Ганнибалом (20.06.1744–12.10.1806) был внесен в первую часть Родословной книги (возведение в дворянство повелением императора); похоронен на Пятницком погосте рядом с Троицкой церковью села Сафонтьево Новоржевского уезда Псковской губернии68.

“Весьма возможно, — предположила Н. А. Белозерская, — что Петр Абрамович достиг бы более видного положения, если бы не попался в неприятном деле в виде растраты каких-то артиллерийских снарядов. Вследствие этого он долгое время состоял под судом и избавился от него только благодаря связям и влиянию своего старшего брата Ивана Абрамовича. Таким образом, о новой службе помышлять было нечего, и Петр Абрамович, после выхода в отставку поселился в своем наследованном псковском имении, доставлявшем ему возможность безбедного и праздного существования. Здесь он и зажил жизнью большинства тогдашних провинциальных дворян”69.

Военная карьера старшему брату Ивану Абрамовичу удалась успешнее, чем Петру, его авторитет в армии был чрезвычайно высок.

Армейское начальство, не обнаружив личной корысти, решило дать отставку провинившемуся артиллеристу обычным способом, будто ничего не произошло. Светлейший князь Г. А. Потемкин распорядился выправить ему паспорт: “Объявитель сего артиллерии господин полковник Петр Ганнибал, просящийся поданною на высочайшее ея императорского величество имя челобитную об отставке от службы, до получения на оную резолюции отпущен мною в дом его, состоящий в Санкт-Петербурге, во уверение чего дан сей пашпорт за подписанием моим с приложением герба моего печати в Чернигове октября 15 дня 1783 года”70.

“Петр Абрамович был человек грубый, вспыльчивый, деспотичный, — пишет А. М. Гордин. — Он был женат, имел сына и двух дочерей, но, прожив с Ольгой Григорьевной девять лет, оставил ее и, уехав в псковское имение, известил письмом, чтобы “она к успокоению его не жила более с ним вместе, а получала бы от него с детьми положенное им содержание”. Брошенная жена жаловалась императрице, ее справедливые претензии разбирал статс-секретарь Г. Р. Державин71. В это время Гаврила Романович служил “секретарем у принятия прошений”. Петр Абрамович в 1777 году женился на дочери коллежского советника Ольге Григорьевне фон Денненстрен (1742–1818), женщине тихой и безответной. Жизнь их не была безупречной с самого начала. Муж оставил ее с детьми без средств к существованию, она хотя вошла в семью, имея приданым деревни в Казанской и Саратовской губерниях с общим числом крестьян обоего пола 401 душа72. Вся ее жизнь прошла в нужде и жалобах на несносное материальное положение, созданное мужем.

В Петровском Петр Абрамович поселился в 1786 году, сбежав от жены. Имение это отец его, Абрам Петрович, получил милостью Елизаветы Петровны в 1742 году в составе земель и деревень Михайловской губы. Село Петровское заложено им на месте деревеньки Кучане, новое название первый владелец дал в честь сына Петра, ему оно предназначалось, его он получил в 1781 году. Сегодня в Петровском можно увидеть превосходный парк с деревьями, видевшими Ганнибалов. Дом разграбили и сожгли в 1918 году, в 1977 году на частично уцелевшем фундаменте возвели новое здание73 и устроили в нем музей.

Первый раз Александр Сергеевич посетил Петра Абрамовича в июле 1817 года74 в Петровском, расположенном в четырех верстах от Михайловского. Колоритный старик произвел на него сильнейшее впечатление, позже в Кишиневе и в Михайловском он не раз вспоминал эту встречу в огромном усадебном доме, построенном стараниями прадеда. Оказавшись в изгнании, Пушкин решил расспросить двоюродного деда об Абраме Петровиче, хоть что-нибудь узнать у последнего оставшегося в живых из его детей.

Вторая их встреча состоялась между 9 августа и 20 октября 1824 года75в имении Сафонтьево, куда из Петровского отставной генерал переехал в 1819 году76. Ссыльный поэт просил восьмидесятидвухлетнего старца вспомнить все, что сможет о своем отце и записать для него. После их первой встречи прошло семь лет, Петр Абрамович давно уж не занимал никаких должностей и, всеми забытый, тихо угасал в своей деревне, соседи его избегали, он заметно переменился, пристрастился к графинчику, мысли путались, выплеснулась навязчивая хвастливость. Это посещение внучатому племяннику запомнилось обильным возлиянием и пустыми разговорами.

19 ноября 1824 года Пушкин записал на клочке бумаги: “…попросил водки. Подали водку. Налив рюмку себе, велел он и мне поднести; я не поморщился — и тем, казалось, чрезвычайно одолжил старого Арапа. Через четверть часа он опять попросил водки — и повторил это раз 5 или 6 до обеда”77. Отставного генерала порадовало поведение “непоморщившегося” от непривычного грубого напитка гостя, чай, не сладенькое заморское вино. После трапезы, бормоча о “незабвенном родителе”, старик прослезился и впал в дремоту.

“Забавно, что водка, — пишет ворчливый П. В. Анненков, — которою старый арап потчевал тогда нашего поэта, была собственного изделия хозяина: оттуда и удовольствие его при виде, как молодой родственник умел оценить ее и как развязно с нею справлялся. Генерал от артиллерии, по свидетельству слуги его, Михаила Ивановича Калашникова, которого мы еще знали, занимался на покое перегоном водок и настоек и занимался без устали, со страстию. Молодой крепостной человек был его помощником в этом деле, но, кроме того, имел еще и другую должность. Обученный чрез посредство какого-то немца искусству разыгрывать русские песенные и плясовые мотивы на гуслях, он погружал вечером старого арапа в слезы или приводил в азарт своею музыкой, а днем помогал ему возводить настойки в известный градус крепости, причем раз они сожгли свою дистилляцию, вздумав делать в ней нововведения, по проекту самого Петра Абрамовича. Слуга поплатился за чужой неудачный опыт собственной спиной, да и вообще, — прибавлял почтенный старик Михаил Иванович, — когда бывали сердиты Ганнибалы, все без исключения, то людей у них выносили на простынях. Смысл этого крепостного термина достаточно понятен и без комментариев”78.

Петр Абрамович занимался не одним изготовлением горячительных напитков, но еще и вел хозяйство. Калашников не только помогал ему в этом его увлечении, но и успешно обкрадывал хозяина. Позже он служил у Сергея Львовича управляющим в Михайловском, затем в Болдине и отменно разбогател. П. Е. Щеголев утверждает, что “крепостной любовью” сосланного в Михайловское поэта была дочь Калашникова, Ольга79. У отца имелись основания крепко недолюбливать Пушкиных и Ганнибалов.

Почему-то считается, что запись от 19 ноября 1824 года запечатлела первое посещение восемнадцатилетним Пушкиным П. А. Ганнибала. Вряд ли в 1817 году хозяин, еще вполне соображавший, решился юного гостя, только что вышедшего из Царскосельского лицея, угостить водкой, от шести рюмок он не устоял бы на ногах; к чему описывать первую встречу через несколько дней после второй… На обратной стороне клочка бумаги, где запечатлен текст от 19 ноября 1824 года, Пушкин сделал запись: “Вышед из лицея, я почти тотчас уехал в псковскую деревню моей матери. Помню, как обрадовался сельской жизни, русской бане, клубнике…”80 Разумеется, обе записи можно отнести к воспоминаниям об одном времени, но высказанные ранее доводы исключать не следует.

Поездка ожиданий не оправдала: Александр Сергеевич услышал сомнительные “семейные предания” и, возможно, получил выписки из “Немецкой биографии А. П. Ганнибала” или сделал записи со слов старика хозяина. Первым так этот текст назвал А. С. Пушкин, под этим названием он вошел в научный оборот в первой половине ХХ века, имя автора скрывала необъяснимая тайна81.

Скудные сведения, добытые при второй встрече, легли в основу одиннадцатого примечания, написанного 20–31 октября 1824 года82 к пятидесятой строфе первой главы “Евгения Онегина”, отправленной в Петербург 3–5 ноября с братом поэта83 и увидевшей свет 15 февраля 1825 года (цензорская подпись 29 декабря 1824 года). Это была первая историческая справка, сочиненная правнуком о прадеде и опубликованная в двух изданиях первой главы “Евгения Онегина”. При подготовке полного текста романа в стихах, вышедшего в 1833 году, комментарий этот, кроме первой фразы, не печатался, но давалась отсылка на первое издание. Приведем комментарий полностью:

 

“Автор, со стороны матери, происхождения Африканского. Его прадед Абрам Петрович Аннибал на 8-м году своего возраста был похищен с берегов Африки и привезен в Константинополь. Российский посланник, выручив его, послал в подарок Петру Великому, который крестил его в Вильне. Вслед за ним брат его приезжал сперва в Константинополь, а потом и в Петербург, предлагая за него выкуп; но Петр I не согласился возвратить своего крестника. До глубокой старости Аннибал помнил еще Африку, роскошную жизнь отца, 19 братьев, из коих он был меньшой; помнил, как их водили к отцу с руками, связанными за спиной, между тем как он один был свободен и плавал под фонтанами отеческого дома; помнил также любимую сестру свою Лагань, плывшую издали за кораблем, на котором он удалялся.

18-ти лет от роду Аннибал послан был царем во Францию, где и начал свою службу в армии регента; он возвратился в Россию с разрубленной головой и с чином французского лейтенанта. С тех пор находился он неотлучно при особе императора. В царствование Анны Аннибал, личный враг Бирона, послан был в Сибирь под благовидным предлогом. Наскуча безлюдством и жестокостию климата, он самовольно возвратился в Петербург и явился к своему другу Миниху. Миних изумился и советовал ему скрыться немедленно. Аннибал удалился в свои поместья, где и жил во всё время царствования Анны, считаясь в службе в Сибири. Елисавета, вступив на престол, осыпала его своими милостями. А. П. Аннибал умер уже в царствование Екатерины II, уволенный от важных занятий службы, с чином генерал-аншефа на 92 году от рождения.

Сын его генерал-лейтенант И. А. Ганнибал принадлежал бесспорно к числу отличнейших людей екатерининского века (ум. в 1800 году).

В России, где память замечательных людей скоро исчезнет по причине недостатка исторических записок, странная жизнь Аннибала известна только по семейственным преданиям. Мы со временем надеемся издать его полную биографию”84.

 

Александр Сергеевич невольно допустил ряд весьма существенных ошибок, не станем здесь на них останавливаться, ниже они будут исправлены. Заметим лишь, что он, безусловно, пользовался устными или письменными извлечениями из “Немецкой биографии”. Странно, но И. Л. Фейнберг, не приводя никаких доводов, утверждает, что “так называемое примечание Пушкина к первому изданию первой главы “Евгения Онегина” является отрывком из записок Пушкина, вскоре после 14-го декабря сожженных”85.

Почти год спустя ссыльный поэт решил в последний раз повидаться с Петром Абрамовичем. 11 августа 1825 года он пишет соседке по Михайловскому — тригорской помещице П. А. Осиповой, находившейся в Риге:

“Я рассчитываю еще повидать моего старого негра — дедушку, который, как я полагаю, на этих днях умрет, между тем мне необходимо раздобыть от него записки, относящиеся до моего деда”86.

Во втором томе “Летописи” помещена следующая запись:

“Август. 13(?)… 25(?). Посещение Пушкиным двоюродного деда, Петра Абрамовича Ганнибала, в его деревне Сафонтьево близ Новоржева (ок. 60 км от Михайловского). Получение от него биографии (на нем. яз.) Абрама Петровича Ганнибала и начала автобиографии самого Петра Абрамовича”87. Никакой биографии на немецком языке он не получил. Это был третий, последний визит молодого поэта к “старому негру”. Пушкин ошибся: его двоюродный дед прожил еще почти год.

Судя по всему, Александр Сергеевич не получил даже фрагментов копии “Немецкой биографии А. П. Ганнибала”. Он бережно относился к своим каким угодно записям, но никаких следов фрагментов “Немецкой биографии” в его бумагах не обнаружено. Зато малосодержательный текст начатых и незавершенных воспоминаний П. А. Ганнибала88 превосходно сохранился.

“Вероятно, по просьбе внучатого племянника, А. С. Пушкина, — пишет П. В. Анненков, — этот генерал от артиллерии уступил ему листок своих записок, начатых гораздо раньше автором — в чине еще артиллерии полковника. Этот листок, сохраненный Пушкиным в своих бумагах, и служит печальным образчиком тех познаний в русской грамоте и той способности к логическому мышлению вообще, каким обладал генерал от артиллерии…”89 Автор ошибается, Воспоминания А. П. Ганнибала написаны на бумаге синего цвета с водяными знаками 1823 года, сочинил их “старый негр” между 1 ноября 1824 года и 13 августа 1825 года. Сведений о месте рождения прадеда и его жизни воспоминания А. П. Ганнибала не прибавили. В первой фразе он пишет, что Абрам Петрович “был негр, отец его был знатного происхождения, то есть владетельным князем”90. Относительно грамматических познаний А. П. Ганнибала Анненков прав, свидетельство тому его прошение в Сенат, опубликованное литератором и историком Н. А. Белозерской (1838–1912)91.

При последней встрече с П. А. Ганнибалом Александр Сергеевич, наверное, узнал о существовании полного текста оригинала “Немецкой биографии А. П. Ганнибала” и месте ее хранения. Но вот что странно — Петр Абрамович почему-то не назвал имени автора, не знать он его не мог: они находились в близком родстве и были знакомы почти два десятилетия. Возможно, из-за прогрессировавшего склероза он забыл имя автора, возможно, ему казалось, что автор он сам, и Пушкин, разумеется, ему не поверил.

“По словам моей матери, — вспоминал Л. Н. Павлищев, — Ганнибал впал тогда в такую забывчивость, что не помнил своих близких. Так, например, желая рассказать о посещении его своим сыном, он говорил:

— Вообразите мою радость: ко мне на днях заезжал… да вы его должны знать… ну, прекрасный молодой офицер… еще недавно женился в Казани… как бишь его… еще хотел побывать в Петербурге… ну… хотел купить дом в Казани…

— Да это Вениамин Петрович, — подсказала ему внучка Ольга Сергеевна.

— Ну да, Веня, сын мой, что же раньше не говорите? Эх вы!”92

Позже, ссылаясь на “Немецкую биографию” прадеда, правнук писал: “сказано в рукописной его биографии”, “говорит его немецкий биограф”93, следовательно, имени автора он не знал и не узнал до конца жизни.

К началу 1820-х годов автограф “Немецкой биографии А. П. Ганнибала”, написанный на бумаге с водяными знаками 1786 года, хранился у двоюродного брата Надежды Осиповны Пушкиной Ивана Адамовича Роткирха (1783–1832) и его жены Христины-Елизаветы (1791–1840), урожденной фон Вессель, в их поместье Новопятницкое Ямбургского уезда Санкт-Петербургской губернии.

Лето 1826 и 1827 годов Надежда Осиповна с дочерью Ольгой провела в Ревеле “на водах” (модных морских купаниях), их путь лежал через имение Роткирхов. Сохранились свидетельства добрых отношений брата и сестры94, возможно, при посещении кузена Надежда Осиповна выполнила просьбу сына и привезла ему изготовленную на бумаге с водяными знаками 1826 года копию “Немецкой биографии А. П. Ганнибала”, но, вероятнее всего, она лишь передала просьбу сына, желавшего иметь биографию прадеда, о коей невнятно поведал ему Петр Абрамович.

Первый публикатор копии “Немецкой биографии” Т. Г. Зенгер-Цявловская оставила следующее описание рукописи:

“Текст написан неизвестной, может быть женской, рукой мелким, тонким, аккуратным почерком, без помарок. Чернила выцветшие. Шрифт готический, за исключением имен собственных, большей частью написанных латинскими буквами. Написан текст, судя по перемене чернил и оттенкам в почерке, в несколько приемов”95. Возможно, копию изготовили жена И. А. Роткирха и его старшие дочери. Текст подлинника размещается на 11 страницах большого формата, почерк мелкий, готическая скоропись, не всем по силам его разобрать. Аккуратное ее копирование требует значительного времени, такая работа делается заранее.

Имеются косвенные подтверждения того, что Александр Сергеевич перед отъездом в Михайловское летом 1827 года посетил Роткирхов в их имении, но документального подтверждения этому нет96. Если Александр Сергеевич делал перевод копии “Немецкой биографии” сам, то, вероятнее всего, он получил ее осенью 1826 года от матери97. Пушкин слабо владел немецким языком98, летом 1827 года он появился в Михайловском с готовым переводом, торопливо написанным его рукой. В научной литературе он известен под названием — “Сокращенный перевод”, в Полном собрании сочинений А. С. Пушкина он имеет заголовок [Биография А. П. Ганнибала]99, его объем в три раза меньше полного перевода. Если Пушкин сам получил текст “Немецкой биографии”, одолеваемый не всяким знатоком языка из-за готической скорописи XVIII века, то, возможно, перевод был продиктован ему кем-то из Роткирхов, изготовивших эту копию для поэта, тогда легко объясняется небрежность стиля перевода и пропуски, а также отсутствующие в немецком тексте некоторые детали, их могли сообщить ему обитатели Новопятницкого. Все Роткирхи, современники Пушкина, превосходно владели немецким языком и, кроме текста “Немецкой биографии”, располагали не дошедшими до нас записями. Нам представляется более вероятным получение Пушкиным копии “Немецкой биографии” и там же, в Новопятницком, запись им ее перевода со слов кого-то из Роткирхов. Не будем анализировать качество перевода, его опубликовали и старательно изучили еще 75 лет назад100, отметим лишь, что В. В. Набоков назвал “Сокращенный перевод”, написанный Пушкиным, анонимным и топорным, никак не желая связывать его с великим поэтом, “судя по неотесанности, [писавшимся] под диктовку кого-либо, лучше, чем он, владевшего немецким”101. И опять странность: ни Пушкин, ни первые публикаторы не знали имени автора, и это особенно странно, потому что копия “Немецкой биографии” передана поэту сыном автора. Получая рукопись и конспектируя ее перевод, не мог Пушкин не задать вопрос об авторе. Отыскать причину, по которой имя автора держалось в тайне, пока не удается.

Приведем первый наиболее важный для нас, абзац текста оригинала “Немецкой биографии”:

“Абрам Петрович Ганнибал был генерал-аншефером, состоявшим в действительной российской императорской службе, кавалером ордена Святого Александра Невского и Святой Анны. Он был родом африканский арап (Mohr)102 из Абиссинии, сын одного из тамошних могущественных и богатых князей, возводившего свое происхождение по прямой линии к роду славного Ганнибала, грозы Рима. Его отец был вассалом турецкого султана, то есть Османской империи, вследствие гнета и налогов он восстал в конце прошлого века вместе с другими абиссинскими князьями, своими соотечественниками и союзниками, против султана, своего властелина, за этим последовали разные небольшие, но кровопролитные войны”103.

Анализируя текст копии “Немецкой биографии” (подлинник опубликован еще не был), В. В. Набоков писал: “Все, что мы знаем об этой “Немецкой биографии” (рукописи которой я не видел), сводится к следующему: она написана после смерти Абрама Ганнибала (1781); в ней есть подробности, вроде отдельных имен и дат, которые мог помнить только Ганнибал; и при этом в ней много такого, что противоречит или историческим документам (например, прошению самого Ганнибала), или простой логике и явно вставлено биографом с расчетом подправить историю, заполнить все ее пробелы и истолковать выгодным для героя (хотя, в сущности, нелепым) образом то или иное событие его жизни. Поэтому я считаю, что, кто бы ни сплел это готическое изделие, он (или она) своими глазами видел(а) какие-то автобиографические наброски самого Ганнибала. В немецком языке, по-моему, узнается житель Риги или Ревеля. Возможно, автором был кто-то из ливонских или скандинавских родственников госпожи Ганнибал (урожденной Шеберг). Скверная грамматика, по-видимому, исключает авторство профессионального генеалога”104. Набоков дал практически точные сведения сочинителя биографии Ганнибала — он родился в эстляндской Нарве.

Известный пушкинист И. Л. Фейнберг, не соглашаясь с оценкой “Немецкой биографии”, сделанной Набоковым, пишет: “Но почему-то не только литературоведы, но и писатель Набоков, говоря о “немецкой биографии”, не замечают важной стороны дела. Биография эта представляет собой литературное произведение своего времени. Очень талантливое, хотя и частично тенденциозное. Сам Абрам Петрович писал, как сообщает Пушкин, автобиографические записки. Написал и, продолжает Пушкин, сжег их в припадке панического страха, ожидая фельдъегерского колокольчика”105.

Литературное произведение предполагает вымысел, отчего же тогда многие исследователи, включая Фейнберга, ухватились за утверждение, будто Абиссиния — родина Ганнибала, как за установленный факт и устремились там искать отчий дом черного прадеда? Разве биография — литературное произведение? Вымышленная биография — да. В. В. Набоков поместил в приложении к комментарию “Евгения Онегина” обширную статью “Абрам Ганнибал”106. Читая ее, еще раз убеждаешься в силе аналитического ума писателя. Что касается мемуаров прадеда, возможно, они в каком-то виде и были, возможно, их следует искать в бумагах И. И. Голикова, автор “Деяний Петра Великого” упоминает А. П. Ганнибала среди оказавших ему помощь107, возможно, автор их уничтожил, но боязни колокольчика не было и быть не могло. Самый ранний известный нам колокольчик, закрепленный на дуге лошадиной упряжки, появился в 1802 году108.

Копия “Немецкой биографии” хранилась в семье поэта, в 1880 году его сын, А. А. Пушкин, передал рукопись в Румянцевский музей, оттуда в Библиотеку им. В. И. Ленина и, наконец, в 1948 году в Пушкинский Дом109.

В конце июля 1827 года Александр Сергеевич, живя в Михайловском и имея “Сокращенный перевод”, приступил к работе над романом из эпохи Петра Великого, где прототипом главного героя, как ему казалось, сделал своего прадеда, выходца из Африки, стремившегося добиться “равенства среди тех, кому неравен он по социальному положению”110. Пожалуй, это одна из главных линий романа, случайно ли?.. В Петербург Пушкин возвратился в середине октября с шестью готовыми главами романа, скорость необыкновенная! “Романом этим Пушкин положил основание простому, безыскусственному, но точному и живописному языку, который остался его достоянием и не имел подражателей”111. Прижизненные публикации автор назвал “Главами из исторического романа”. Полный незаверенный текст увидел свет в шестом томе “Современника”, вышедшего в июне–июле 1837 года, и озаглавлен, вероятнее всего В. А. Жуковским, “Арап Петра Великого (Отрывки из неоконченного романа)”. С. А. Фомичев полагает, что Пушкин назвал бы роман “Царский арап”112. Анализ пушкинского текста и “Немецкой биографии” показывает, что, начиная работу над романом, кроме “Сокращенного перевода” и “семейных преданий”, автор никакими другими источниками не располагал. Наверное, в этом следует искать причину того, что он прервал работу над историческим романом, предполагая предпринять поиск необходимых документов. Одновременно с “Арапом Петра Великого” Пушкин задумал “Историю Петра”113, начатую позже (разрешение императора Николая I датировано 21 июля 1831 года) и не завершенную по иной причине. Не случайно эти два замысла возникли одновременно, Пушкин предполагал в бумагах о Петре I отыскать сведения о своем прадеде и “издать полную его биографию”114. Судя по всему, автор собирался написать исторический роман-эпопею времен царствования Петра I, а быть может, почти всего XVIII столетия. Занимаясь Петром и Пугачевым, он изучал характеры и психологию, язык и быт их современников. Напомним читателю, что, принимаясь за “Капитанскую дочку” и посещая архивы, Александр Сергеевич собрал материалы для “Истории Пугачева”.

Дочь историографа С. Н. Карамзина писала брату Андрею 13 апреля 1837 года:

“На днях Жуковский читал нам роман Пушкина, восхитительный: “Ибрагим, царский Арап”. Этот негр так обворожителен, что ничуть не удивляешься страсти, внушенной им к себе даме двора регента; многие черты характера и даже его наружности скалькированы с самого Пушкина. Перо останавливается на самом интересном месте. Боже мой, как жаль, какая потеря, какое все оживающее горе!

Прощай, мой брат дорогой, и люблю очень, очень нежно”115.

Более сведущий и образованный А. И. Тургенев на другой день после кончины поэта писал своему кузену И. С. Аржевитову:

“Я видел последний вздох его. Лицо его прояснилось; с него сняли маску. Государь назначает пенсию жене его, берет двух сыновей в Пажеский корпус; вероятно, не оставит со временем и двух дочерей его. Пушкин получал 6000 жалованья; но после него в доме осталось 300 рублей, и он своею рукою подписал имена кому и сколько должен: тысяч до 25. Вчера в 8 часов вечера отслужили мы панихиду, в понедельник будут отпевать; но еще не знаем, здесь ли похоронят его или повезут в деревню псковскую. Последнее время мы часто видались с ним и очень сблизились; он как-то более полюбил меня, а я находил в нем сокровища таланта, наблюдений и начитанности о России, особенно о Петре и Екатерине, редкие, единственные. Сколько пропало в нем для России, для потомства, знают немногие; но потеря, конечно, незаменимая. Никто так хорошо не судил Русскую новейшую историю: он созревал для нее и знал и отыскал в известность, многое, что другие не заметили. Разговор его был полон жизни и любопытных указаний на примечательные пункты и на характеристические черты нашей истории. Ему оставалось дополнить и передать бумаге свои сведения. Великая потеря!”116

Не одни русские видели в Пушкине незаурядного историка. Секретарь и поверенный в делах шведско-норвежского посольства Густав де Нордин в донесении своему правительству от 18 февраля 1837 года сообщал:

“Россия только что понесла чувствительную утрату со смертью г. Александра Сергеевича Пушкина, писателя высоких достоинств и как поэта не имевшего соперников в стране. Любимец русской публики, г. Пушкин начал блистать на литературном горизонте лет двадцать назад, когда его пылкие и смелые стихотворения были встречены соотечественниками его с истинным энтузиазмом. Последние работы автора, отмеченные большим спокойствием духа, носят печать необыкновенной законченности; но по мнению некоторых, в них менее поэтического вдохновения, хотя в отношении стиля г. Пушкин все более и более приближается к той благородной простоте, которая является печатью подлинного гения. Император поручил ему написать историю Петра Великого, и г. Пушкин в последние годы занимался изучением и исследованиями, необходимость коих вытекала из столь огромной задачи; те, кому довелось познакомиться с отрывками, написанными им уже на эту тему, способную действительно вдохновить русского историка, вдвойне оплакивают его преждевременную кончину”117.

При создании “Истории Петра” его работа в архивах с документами и печатными источниками в книгохранилищах показывает, сколь вдумчиво и мастерски трудился он над сбором материалов, сколь тщательно изучал он источники, сколь внимательно конспектировал и копировал их. “Заметки по русской истории XVIII века”, “История Пугачева”, статьи и очерки свидетельствуют о превосходном литературном стиле, выработанном А. С. Пушкиным для изложения исторических сочинений.

Кто еще мог бы так писать серьезные исторические труды? Русской историей занимались литературно одаренные В. О. Ключевский, Н. М. Карамзин, М. М. Щербатов. Гениально одаренный Пушкин превзошел бы их всех.

Располагай он найденными в XX столетии документами, возможно, закончил бы роман о прадеде. По “Борису Годунову” и “Капитанской дочке”, по незавершенной “Истории Петра” можно представить, какую фигуру А. П. Ганнибала он вылепил бы, а материал для нее есть выигрышный и благодатный. Мы теперь это знаем.

Возможно, генеалогические штудии брата вдохновили Ольгу Сергеевну и ее мужа И. П. Павлищева к поискам предка, но их труд страдает густым налетом субъективности. И все же П. В. Анненков счел возможным опубликовать эти “разыскания”118.

Автор самого обширного документа, касающегося жизни и деятельности А. П. Ганнибала, его “Немецкой биографии”, — сын лифляндского офицера Карла Мангуста фон Роткирха, перешедшего на русскую службу, Адам Карлович Роткирх в 1782 году женился на Софье Абрамовне Ганнибал (1759–1802), младшей из шести дочерей прадеда А. С. Пушкина и таким образом вошел в семью Абрама Петровича, но после его кончины. Приведем извлечение из замечательной книги А. М. Бессоновой:

“Адольф (Адам) Карлович Роткирх род. в 1745 г.; в 1759 г. зачислен в кадеты Сухопутного шляхетного кадетского корпуса; в 1766 г. — прапорщик; служил в Шлиссельбургском пехотном полку, принимал участие в походах 1770–1772 гг.; в 1770–1772 гг. — подпоручик, поручик; в 1776 г. — капитан; в 1780 г. вышел в отставку в чине секунд-майора; в 1781–1783 гг. — заседатель в Софийском уездном суде; с 1783 г. Софийский уездный судья; с 1785 г. надворный советник; с 1 сентября 1788 г. по 13 января 1789 г. исправлял должность Софийского уездного предводителя дворянства; в 1789–1792 гг. — судья в Софийском уезде; в 1792–1797 гг. директор села Павловское; главноуправляющий г. Павловск с 3 июля 1797 г.; с ноября 1796 г. — коллежский советник; с декабря 1796 г. — статский советник; 5 декабря 1796 г. ему пожаловано в вечное потомственное владение 1000 душ в С.-Петербургской губ. Ямского уезда дворцового ведомства Падогской мызы деревни: Падога, Юркина, Жабино, Колматки, Луцк, Александрова Гора, Старая Пятница, Новая Пятница, Кайбольской мызы Кайболово и Полянской мызы Молосковицы с принадлежащими к ним угодьями…”119 Пожалованными владениями ему воспользоваться не удалось — он скончался в Павловске в ноябре–декабре 1797 года. После его смерти директором Павловска император назначил другого своего любимца Карла Генриха фон Кюхельбекера (1748–1808), отца однокашника Пушкина по Царскосельскому лицею.

Даже из этой кратчайшей сухой справки видно, сколь исключительно дружелюбно к Роткирху относился великий князь Павел Петрович (император Павел I): за один месяц самодержец переместил его в статские советники, случай исключительно редкий. Адам Карлович отличался честностью, высокой внутренней организованностью, работоспособностью, стремлением к достижению во всем идеального порядка, доведением начатого до завершения. Император ценил его за строгость и справедливость, все отмечали в нем исключительную честность. “За время службы в Софийском уездном суде был дважды удостоен высочайшей похвалы: └За рачительное должности исправление” и └За похвальное и рачительное служение, сохранение узаконенного порядка и прилежание””120.

Вероятнее всего, в дом А. П. Ганнибала Роткирх попал благодаря его знакомству с Исааком (Саввой) Абрамовичем Ганнибалом (1747–1804). В 1781 году он был избран уездным судьей Софийского уезда, в это же время Роткирха избрали одним из двух заседателей того же суда, впервые они встретились 8 января 1781 года121, более ранних контактов с кем-либо из Ганнибалов не прослеживается. Знакомство Роткирха с прадедом поэта раньше конца января 1881 года произойти не могло, возможно, это знакомство не состоялось вовсе.

Тридцатисемилетний секунд-майор в отставке вскоре после кончины А. П. Ганнибала обвенчался с его двадцатилетней дочерью. 17 октября 1782 года на свет появился первенец. Потрепанный жизнью, незавидный жених без приличного обеспечения — успехи по службе и награды последуют позже — посватался к перезрелой невесте и, не соблюдая сроков общепринятого траура по случаю кончины родителей невесты, поспешил встать под венец. Не сделалась ли причиной торопливости преждевременная беременность невесты? Не столь уж бравого отставного секунд-майора, суйдинского судебного заседателя никто никогда не подозревал в склонности к “прельщению”. В семье Ганнибалов был прецедент: первенец Иван родился до непризнанного венчания родителей122, но на это была веская причина: Абраму Петровичу длительное время не удалось получить развод с первой женой. Бракоразводная кампания тянулась десятилетия, окончательное решение был вынесено в 1753 году123, лишь одна младшая дочь оказалась законнорожденной бесспорно.

Приданым невесты занимались братья, после венчания молодожены поселились вблизи Петербурга в имении П. А. Ганнибала Елицы, где А. К. Роткирх сделался управляющим, и жили там до 1792 года, когда хозяин деревню продал. В Елицах с детьми оставалась брошенная Петром Абрамовичем его жена Ольга Григорьевна. Жестокий владелец имения пригласил Роткирха, чтобы покинутая жена не чувствовала себя хозяйкой. Ее распоряжения не выполнялись, а содержание, назначенное детям и ей, поступало через Роткирха не всегда регулярно и в обещанном количестве, а провиант бывал излишне залежалый124. В Елицах родились все шестеро детей Роткирхов, здесь Адам Карлович написал биографию тестя. После смены владельца имения семейство управляющего перебралось на казенную квартиру в Павловск. Вслед за кончиной Адама Карловича Роткирхи переехали в сделавшееся родовым имение Новопятницкое (Новая Пятница).

Мог ли жених, если он уже превратился в жениха, сидеть у постели умирающего восьмидесятилетнего полуслепого старца? У Абрама Петровича было одиннадцать детей, трое умерли в младенчестве, потомство дали шестеро, тринадцать внуков родились до кончины деда125. Старший сын, Иван, писал 25 марта 1781 года брату Осипу: “Мать нашу мы похоронили, отец весьма болен и слабеет ежечасно, так что жизнь ево в опасности и надежды никакой нет. Все наши домашние там находятся; когда болезнь твоя тебе допустит, то приезжай; во ожидание пребуду, твой доброжелательный брат, И. Ганибал”126. Кроме деда А. С. Пушкина, рассорившегося с родителями из-за развода с женой, при постели умирающего находилось все семейство. Был ли среди них Роткирх?

Обращает на себя внимание следующая странность: Роткирх пишет, что Абрам Петрович скончался “14 мая 1781 года на 93-м году своего возраста”, а его жена “умерла 13 мая 1781 на 76-м году своей жизни”127. И возраст усопших, и обе даты ошибочны: Ганнибал умер 20 апреля128, его жена 13 марта129. Можно забыть, ошибаться в датах и возрасте, но запамятовать, что супруг не скончался на другой день после жены… Он ошибся в указании места захоронения супругов, но об этом позже. Уж очень не верится, что автор находился при кончине “черного барина” и писал “Немецкую биографию” со слов ее героя. Вероятнее всего, Роткирх от самого Абрама Петровича ничего не слышал, а быть может, его и не видел. Войдя в семью, он в течение нескольких лет записывал то, что рассказывали ему близкие африканского прадеда Пушкина. Н. Я. Эйдельман полагал, что Роткирх принялся за свой труд по “настоянию” Ивана Абрамовича Ганнибала130. Отчего же он не читал “Немецкой биографии”, но если читал, то отчего не исправил хотя бы даты смерти родителей, он то их знал.

В XIX и начале XX века, пока не обнаружились документы, касающиеся жизни и деятельности А. П. Ганнибала, сочинение шведско-немецкого дворянина А. К. Роткирха представляло первостепенный интерес. Сегодня мы видим в нем набор ошибок и полет фантазии автора. Поскольку отставной секунд-майор почти никакими документами не располагал, ему ничего не оставалось, как фантазировать, но и тут оказалось не все благополучно, тогда он заимствовал чужую фантазию. Роткирх воспользовался модным романом Сэмюэля Джонсона “Расселас, принц абиссинский”, в 1785 году его на немецкий язык перевел Фридрих Шиллер, несколько изданий в конце XVIII и начале XIX века вышло по-русски, Пушкин его читал. В. В. Набоков первый из исследователей обратил внимание на поразительное сходство принца Расселаса и А. П. Ганнибала, описанного в “Немецкой биографии”131. Родиной Абрама Петровича оказалась Абиссиния, тем самым Роткирх на целое столетие отправил его биографов по ложному следу. Бесспорная ценность сочиненной Роткирхом биографии А. П. Ганнибала заключается в том, что не обладай ею Пушкин, у него не было бы вовсе никакого материала для создания исторического романа об африканском прадеде.

Абиссиния — неофициальное название Эфиопии, употреблялось в прошлом, происходит от арабского слова “аль-хабаша” (сброд, бродяга). На картах XVII века Абиссиния расположена в северо-восточной части Африки, на современных картах Абиссинии вы не обнаружите, приблизительно на ее месте находится Эфиопия (греч. — страна людей с пылающими или обожженными лицами)132. Другой исследователь переводит Эфиопию с латинского и Абиссинию с турецкого как “земля черных людей”133. Поисками родины Ганнибала мы займемся в следующей главе.

После кончины автора “Немецкой биографии” рукопись оказалась у его сына, скромного заседателя Ямбургского уездного суда Ивана Адамовича (1783–1832), в 1832 году ее владельцем сделался уездный судья, предводитель ямбургского дворянства Владимир Иванович Роткирх (1809–1869), так же как и отец, живший в имении Новопятницкое. Не имея детей, он завещал часть недвижимого имущества и архив сыну двоюродной сестры судебному следователю Санкт-Петербургского окружного суда Константину Людвиговичу Лелонгу (1827–1886), праправнуку А. П. Ганнибала. В 1880 году его сын, судебный следователь Ямбургского уездного суда В. К. Лелонг (1856–1904), отправил в Петербург оригинал “Немецкой биографии” для экспонирования на Пушкинской выставке, развернувшейся в залах Императорской Академии художеств. После ее закрытия рукопись возвратилась в Новопятницкое. В 1899 году пушкинист Б. Л. Модзалевский предложил В. К. Лелонгу возвратить “Немецкую биографию” в Петербург для публикации в журнале “Русская старина”.

Приведем письмо Лелонга редактору “Русской старины”, непременному секретарю Комиссии по устройству чествования А. С. Пушкина академику Н. Ф. Дубровину:

“Милостивый государь Николай Федорович! Согласно письму Бориса Львовича Модзалевского, при сем прилагаемому, препровождаю к Вашему Превосходительству биографию Ибрагима Петровича Ганнибала для помещения ее на страницах “Русской старины”, если Вы признаете ее интересной. Биография эта хранилась среди документов имения Ново-Пятницкое Ямбургского уезда, пожалованного Павлом Петровичем Адольфу Карловичу фон Роткирху, женатому на дочери Ибрагима — Софье Абрамовне Ганнибал. Надпись на обложке сделана дедом моим, внуком А. К. Роткирха Владимиром Ивановичем Роткирхом, троюродным братом А. С. Пушкина, а также лицеистом 20-х годов. Рукопись по миновании надобности покорнейше прошу мне возвратить по адресу: село Корсавка Витебской губернии Владимиру Константиновичу Лелонгу. Пользуюсь случаем выразить Вашему Превосходительству совершенное уважение.

Владимир Лелонг. Село Корсавка. 10 мая 1899 года”134.

 

В. К. Лелонг допустил некоторые генеалогические неточности, они видны из сравнения с генеалогическим древом Ганнибалов (с. 134), поэтому не будем на них останавливаться. Столь бережное отношение Роткирхов-Лелонгов к “Немецкой биографии А. П. Ганнибала” объясняется, конечно же, тем, что она посвящена прадеду великого поэта.

В юбилейный пушкинский год Н. Ф. Дубровин не счел нужным публиковать “Немецкую биографию А. П. Ганнибала”, не была она опубликована и позже, возможно, это связано с трудностью перевода с готической скорописи XVIII века. По-видимому, Б. Л. Модзалевский уговорил В. К. Лелонга подарить рукопись А. К. Роткирха Пушкинскому фонду, на базе которого основан Пушкинский Дом, где она и находится135. Имя автора сделалось известным в 1880 году, когда в руки специалистов попал подлинник биографии. На листе, прикрепленном к рукописи, внук автора В. И. Роткирх написал: “Биография Абрама Петровича Ганнибала. Составленная, со слов его, зятем его Адольфом Карловичем Роткирхом”136. Но почему-то ни Анучин, ни другие исследователи об этом не знали фактически до середины 1970-х годов. Впервые оригинал “Немецкой биографии А. П. Ганнибала” с обширным комментарием опубликовали в 1997 году137. Различия между подлинником и копией почти отсутствуют.

Анализ текста копии “Немецкой биографии А. П. Ганнибала” и комментарии к нему выполнены Т. Г. Зенгер-Цявловской в 1935 году при публикации копии и “Сокращенного перевода”138, а также В. В. Набоковым в 1956 году (опубликованы в 1964 году)139, затем Н. К. Телетовой в 1997 году при первой публикации оригинала “Немецкой биографии”140. Здесь обратим внимание читателя лишь на прихоть автора “Немецкой биографии”, поместившего абиссинца Ганнибала “по прямой линии” в генеалогическое древо знаменитого карфагенского полководца “славного Ганнибала, грозы Рима”. Карфаген, как известно, находится на территории современного Туниса, в самой северной точке Африки, а Абиссиния — на восточной территории континента, расстояние между ними по прямой составляет около полутора тысяч километров. Дело не только в километрах, эфиопы не имеют родословных списков и поэтому не располагают сведениями о своих предках141; в конце XVII века в Эфиопии не было вассалов Османской империи142. Что тут комментировать?

Пушкин ни разу не назвал Абиссинию родиной Ганнибала, лишь в “Сокращенном переводе”, но то был перевод. Помимо никогда не подводившей Александра Сергеевича интуиции и чутья талантливого историка, В. В. Набоков назвал еще одну причину: правнук не пожелал отождествлять жизнь исторической личности — прадеда — с вымышленным героем Сэмюэля Джонсона. Среди выявленных материалов, касающихся А. П. Ганнибала, Абиссиния упоминается еще в одном, в биографии прадеда поэта, написанной внуком автора “Немецкой биографии А. П. Ганнибала”.

Троюродный брат Александра Сергеевича, Владимир Иванович Роткирх (1809–1869), после смерти отца постоянно жил в Новопятницком и 37 лет владел “Немецкой биографией”. Возможно, под влиянием растущего во второй половине XIX века интереса к личности А. С. Пушкина В. И. Роткирх, взяв за основу труд деда, неоконченный исторический роман “Арап Петра Великого”, появившиеся публикации хранившихся в архивах писем, а также неизвестные нам документы, в тиши старого усадебного дома новопятницкий помещик написал по-русски еще одну биографию своего прадеда, назвав ее “Арап Петра Великого Ибрагим Петрович Ганнибал” (Русская биография А. П. Ганнибала). Архив бездетного В. И. Роткирха и помещичий дом в Новопятницком после смерти владельца перешел в семью его двоюродной сестры Н. П. Лелонг (троюродная сестра А. С. Пушкина). В 1874 году ее сын К. Л. Лелонг по просьбе дальней родственницы Ю. П. Целепи (1834–1887) разрешил снять копию с Русской биографии А. П. Ганнибала143. Из архива Роткирхов, находившегося в Новопятницком, фактически уцелели “Немецкая биография” и копия “Русской биографии”. После революции “Русская биография” вместе с семейным архивом Целепи поступила в Институт истории, где она и находится144.

Таким образом, сочинение А. К. Роткирха породило еще три документа: копию “Немецкой биографии А. П. Ганнибала”, ее “Сокращенный перевод” и “Русскую биографию А. П. Ганнибала”. Только в них упоминается Абиссиния, но источник — фантазия А. К. Роткирха.

Имеется еще один документ, сообщающий о месте рождения А. П. Ганнибала — его прошение в Правительствующий Сенат о грамоте на дворянство и фамильный герб, поданное 13 января 1742 года145, по другим источникам — в феврале 1742 года146. Александр Сергеевич ознакомился с ним между 1831 и 1834 годами, когда работал над “Историей Петра”. Приведем полный текст этого документа по писарской копии, хранящейся в бумагах А. С. Пушкина:

 

“Всепресветлейшая, Державнейшая, Великая Государыня Императрица Елизавета Петровна, Самодержица Всероссийская, Государыня Всемилостивейшая.

Бьет челом Генерал-Маиор и Ревельский Обер Комендант Аврам Ганибал а о чем мое прошение тому следуют пункты.

1.

Родом я нижайший из Африки, тамошняго знатного дворянства, родился в владении отца моего в городе Лагоне, который кроме того имел под собою еще два города; в 1706 году выехал я в Россию из Царяграда при графе Саве Владиславиче волею своею в малых летах и привезен в Москву в дом блаженныя и вечнодостойныя памяти государя императора Петра Великаго и крещен в православную Греческаго исповедания веру, а восприемником присутствовать изволил его императорское величество своею высочайшею персоною и от того времени был при его императорском величестве не отлучно.

2.

По нескольких же летах по высочайшей его императорского величества милости послан я был для наук в чужие края и по всемилостивейшему его императорского величества соизволению был в службе его королевского величества французского в лейб-гвардии капитаном и потом после выехал в россию и служил в лейб-гвардии Преображенском полку в Бомбардирской роте поручиком и во время той моей службы был в разных многих военных походах, баталиях и акциях безотлучно.

3.

По кончине же его императорского величества и великой государыни императрицы Екатерины Алексеевны и государя императора Петра Второго; с 730-го года служил в Инженерном Корпусе капитаном, а в 1714 году отправлен в Ревельский гарнизон подполковником, а в нынешнем 1742 году по всемилостивейшему вашего императорского величества указу за верныя и беспорочныя службы пожалован в генерал-маиоры от армии в Ревель обер-комендантом и деревнями всемилостивейшее награжден, а на дворянство диплома и герба не имею и прежде не имел, по неже в Африке такого обычая нет.

И дабы высочайшим вашего императорского величества указом повелено было, дворянство мое, вашего императорского величества грамотою всемилостивейши подтвердить и в память потомкам моим в знак высочайшей вашего императорского величества милости герб мне пожаловать.

Всемилостивейшая государыня! Прошу вашего императорского величества о сем моем прошении решение учинить. генваря “ “ 1742 года. К поданию надлежит в Правительствующем Сенате. Прошение писал статс-конторы копиист Василий Власов”147.

 

По подлиннику, но с сокращениями, прошение впервые опубликовано А. П. Барсуковым с комментариями П. И. Бартенева148. Текст этого документа, составленного А. П. Ганнибалом, сомнений не вызывает, но и подтверждений содержания не имеет. В нем многие факты упущены из желания сократить текст, скрывать от императрицы было нечего. Нет в нем упоминания об Абиссинии. Почему, если Абрам Петрович знал, что его родина Абиссиния? П. А. Ганнибал также в свои воспоминаниях Абиссинии не называл, об отце ему было известно куда больше Роткирха. Ни в письмах, ни в завещании, ни в других документах, составленных при участии А. П. Ганнибала, Абиссиния не упоминается. Можно заподозрить Абрама Петровича в том, что он приписал не принадлежавшие отцу титулы и владения. Косвенные подтверждения того, что и в этом он не лукавил, имеются, но о них — позже. Трудно предположить, чтобы генерал-майор русской армии, обер-комендант большого города, осмелился в прошении на имя императрицы, дочери крестного отца, хоть что-нибудь присочинить. Елизавета Петровна, более четверти века знавшая Ганнибала и благосклонно к нему расположенная, просьбу его отклонила, сославшись на ожидаемое вскоре принятие новых законов. Новые законы появились лишь в 1785 году. Согласно Табели о рангах, Ганнибал давно имел право на потомственное дворянство. Но он желал, чтобы его и его потомков причислили к старинным дворянским родам и внесли наравне с ними в “Бархатную книгу”. Ему казалось, что так удастся оградить детей и внуков от шовинистических унижений, которых он натерпелся. Никакая “Бархатная книга” не защищает от шовинистов. Возможно, Рюриковичи, Шереметевы, Вяземские, Одоевские, Ржевские, Долгоруковы, именитые богачи, владевшие десятками тысяч крепостных, плотным кольцом стоявшие у трона, сумели убедить императрицу не пускать африканского Mohr в свою среду.

Абраму Петровичу объявили не об отказе, а об отсрочке решения. В том же, 1742 году, 12 января, императрица возвела его в чин генерал-майора и пожаловала псковские деревни149, а год спустя — эстляндское поместье150. Так она решила показать свое расположение к крестнику отца.

Прошение вновь рассматривалось в царствование Екатерины II, в 1768 году, помета чиновника, сделанная на нем, сообщала, что решение отложено до принятия нового Генерального уложения о дворянстве151. Последние рассмотрение злосчастного прошения произошло за месяц до кончины просителя. 15 марта 1781 года в журнале Герольдмейстерской конторы появилась следующая запись:

“По челобитной Генерал-Маиора и Ревельского Обер-Коменданта Ганибала, о подтверждении его дворянства и о пожаловании ему Диплома и Герба определено:

Как резолюцию Правительствующего Сената 1768 года, Генваря 11-го, велено: по сим делам Правительствующему Сенату не докладывать до того времени, когда в Комиссии о сочинении проекта Нового Уложения Генеральное о том положение учинено будет, да и самый проситель Ганибал, с 1742 года хождения по делу не имеет, почему и жив ли он не известно, для чего сие дело и отдать в Архив”152.

Возможно, Абрам Петрович прекратил хлопоты, потому что согласился с мнением старшего сына: “княжескому достоинству должно соответствовать княжеское могущество и княжеское состояние”153.

К прошению прилагался эскиз герба рода Ганнибалов, каким его желал видеть Абрам Петрович, с описанием атрибутики и объяснением ее выбора. Эта очень важная часть прошения утеряна еще в XIX веке и до сих пор не обнаружена.

Трудно предположить, как бы складывался поиск родины предков матери Пушкина, если бы пропало прошение целиком или бы не было написано вовсе. Обратите внимание: фамилию свою прадед поэта писал с одним “Н”. Второе “Н” появилось позже, вероятнее всего, его придумал А. К. Роткирх154. К гербу и фамилии прадеда мы еще вернемся.

Прошение запечатлело два главнейших сведения, впоследствии установленных факта: родина подателя Прошения — город Логон в Африке (без упоминания Абиссинии); происхождение — семья султана, имевшего во владении, кроме Логона, еще два города. Мы не вправе усомниться в точности приведенных в прошении сведений, — исследователям неизвестны случаи, когда бы Ганнибала можно было заподозрить в отсутствии памяти или желании исказить изложение происшедших событий, свидетелем которых он был.

Александр Сергеевич, играючи опередивший всех современных ему поэтов, хорошо знал цену своему дарованию. Поэтому он бережно сохранял все рукописи, среди них незавершенные, даже не предназначавшиеся для печати, все, что сходило с кончика его гусиного пера, поэтому нам доступны уцелевшие рукописи нереализованных замыслов поэта. В 1834 году в Болдине он сочинил набросок, получивший название “Начало автобиографии”, иногда его называют “Родословная Пушкиных и Ганнибалов”, приведем из него отрывок, касающийся А. П. Ганнибала:

 

“Родословная матери моей еще любопытней. Дед ее был негр, сын владетельного князя. Русский посланник в Константинополе как-то достал его из сераля, где содержался он аманатом (араб. заложник. — Ф. Л.), и отослал его Петру Первому вместе с двумя другими арапчатами. Государь крестил маленького Ибрагима в Вильне, в 1707 году, с польской королевою, супругою Августа, и дал ему фамилию Ганибал. В крещении наименован он был Петром; но как он плакал и не хотел носить нового имени, то до самой смерти назывался Абрамом. Старший брат его приезжал в Петербург, предлагал за него выкуп. Но Петр оставил при себе своего крестника. До 1716 года Ганнибал находился неотлучно при особе государя, спал в его токарне, сопровождал его во всех походах; потом послан был в Париж, где несколько времени обучался в военном училище, вступил во французскую службу, во время испанской войны был в голову ранен в одном подземном сражении (сказано в рукописной его биографии) и возвратился в Париж, где долгое время жил в рассеянии большого света. Петр I неоднократно призывал его к себе, но Ганибал не торопился, отговариваясь под разными предлогами. Наконец государь написал ему, что неволить его не намерен, что предоставляет его доброй воле возвратиться в Россию или остаться во Франции, но что во всяком случае он никогда не оставит прежнего своего питомца. Тронутый Ганибал немедленно отправился в Петербург. Государь выехал к нему навстречу и благословил образом Петра и Павла, который хранился у его сыновей, но которого я не мог уж отыскать. Государь пожаловал Ганибала в Бомбардирскую роту Преображенского полка капитан-лейтенантом. Известно, что сам Петр был ее капитаном. Это было в 1722 году.

После смерти Петра Великого судьба его переменилась. Меньшиков, опасаясь его влияния на императора Петра II, нашел способ удалить его от двора. Ганибал был переименован в маиоры тобольского гарнизона и послан в Сибирь с препоручением измерить Китайскую стену. Ганибал пробыл там несколько времени, соскучился и самостоятельно возвратился в Петербург, узнав о плане Меньшикова и надеясь на покровительство князей Долгоруковых, с которыми был он связан. — Судьба Долгоруковых известна. Миних спас Ганибала, отправя его тайно в ревельскую деревню, где и жил он около десяти лет в поминутном беспокойстве. До самой кончины своей он не мог без трепета слышать звон колокольчика. Когда императрица Елисавета взошла на престол, тогда Ганибал написал ей евангельские слова: помяни мя, егда придеши в царство свое. Елисавета тотчас призвала его ко двору, произвела его в бригадиры и вскоре потом в генерал-майоры и генерал-аншефы, пожаловала ему несколько деревень в губерниях Псковской и Петербургской, в первой Зуево, Бор, Петровское и другие, во второй Кобрино, Суйду и Тайцы, также деревню Раголу, близ Ревеля, в котором он несколько времени был обер-комендантом. При Петре III вышел в отставку и умер философом (говорит его немецкий биограф) в 1781 году, на 93 году своей жизни. Он написал было свои записи на французском языке, но в припадке панического страха, коему был подвержен, велел их при себе сжечь вместе с другими драгоценными бумагами.

В семейной жизни прадед мой Ганибал так же был несчастлив, как и прадед мой Пушкин. Первая жена его, красавица, родом гречанка, родила ему белую дочь. Он с нею развелся и принудил постричься в Тихвинском монастыре, а дочь ее Поликсену оставил при себе, дал ей тщательное воспитание, богатое приданое, но никогда не пускал ее себе на глаза. Вторая жена его, Христина Регина фон Шеберх, вышла за него в бытность его в Ревеле обер-комендантом и родила ему множество черных детей обоего пола”155.

 

И в этот раз воздержимся от комментариев пушкинского текста, отметим лишь, что это незавершенная и нередактированная рукопись. Судя по содержанию, автор в 1834 году знал много больше, чем в 1825 году, и владел копией прошения — на этот раз он писал фамилию прадеда с одним “Н”, как в прошении. Если в первой биографии прадеда Александр Сергеевич упомянул Африку, то в этот раз он написал, что Ганнибал — негр, но нигде об Эфиопии или Абиссинии. Роткирху он не поверил, быть может, Набоков прав: Пушкин заметил в биографии прадеда мотивы, придуманные Сэмюэлем Джонсоном, и это его насторожило.

В конце декабря 1831 года А. С. Пушкин познакомился с историком Д. Н. Бантыш-Каменским. В 1834–1835 годах правнук сообщил ему о собранных материалах, касающихся прадеда. На их основе историк поместил в “Словарь достопамятных людей Русской земли” биографию А. П. Ганнибала:

 

“Ганнибал Авраам Петрович, арап, похищенный с берегов Африки на осьмом году своего возраста и купленный российским посланником в Константинополе, прислан в С.-Петербург к Петру Великому, который был его восприемником от св. купели и наименовал Ганнибалом, в воспоминание славного полководца карфагенского. Полюбив крестника за расторопность, природный ум и чрезвычайную чуткость, государь сделал его камердинером и велел ему ночевать в своей спальне. Каждую ночь он подносил Петру Великому несколько раз свечу и аспидную доску, а потом, когда выучился грамоте русской, записывал его словесные приказания. Несмотря на привязанность свою к Ганнибалу, Петр, желая образовать его для отечества, расстался с ним: отправил его в Париж и не оставлял денежными пособиями. Окончив науки с успехом, в особенности по части инженерной, Ганнибал вступил в французскую службу, участвовал в войне Гишпанской, был ранен в голову и в мирное время предался всем удовольствиям шумной столицы, до того завеселился, что не хотел ехать в Россию. Петр Великий поручил тогда герцогу орлеанскому уверить Ганнибала, “что он может возвратиться без всякого опасения”, и великодушием своим победил неблагодарность. Облагодетельствованный арап явился к монарху с повинною головой во французском офицерском мундире; Петр сдержал свое слово: определил его поручиком лейб-гвардии во Бомбардирскую роту. По кончине государя императрица Екатерина I поручила Ганнибалу обучать математике великого князя Петра Алексеевича. Вскоре восстановил он против себя Меншикова и был удален в Сибирь (1727 г.) для построения Селенгинска на новом месте. Ганнибал, отзываясь своею неопытностью, не исполнил возложенного на него поручения и отправился обратно в С.-Петербург; но возвращен с дороги в Селенгинск и сослан (1729 г.) в Томск, где содержали его под стражею, выдавая на пищу по десяти рублей в месяц. Когда вступила на престол императрица Анна Иоанновна, он снова бежал в С.-Петербург, явился к графу Миниху и, по совету сего заслуженного воина, скрылся в деревне от преследования Бирона, управлявшего кормилом государства. В уединении Ганнибал описывал на французском языке историю своей жизни: но, однажды услышав звук колокольчика близ деревни, вообразил, что ехал за ним нарочный из С.-Петербурга, и предал огню любопытную рукопись. Императрица Елисавета Петровна возвратила свободу любимцу ее родителя, пожаловала его обер-комендантом в Ревель (1743), генерал-инженером в 1756 году, кавалером ордена св. Александра Невского 30 августа 1760 г., наконец, генерал-аншефом. Маститая старость заставила Ганнибала просить об увольнении от службы, на что императрица Екатерина II изъявила свое согласие 9 июня 1762 г. Он скончался в 1782 году на девяносто втором от рождения, был нрава горячего, ревнивого; отличался чрезмерною скупостью; любил воспоминать о своей молодости, о роскошной жизни африканской; помнил, как водили к отцу девятнадцать старших братьев его, с руками, связанными за спину; как он один наслаждался свободою под фонтанами отеческого дома; помнил также любимую сестру свою Лагань, плывшую издали за кораблем, на коем он удалялся, и всегда с восторгом, с слезами говорил о Петре Великом”156.

 

Назовем еще две биографии А. П. Ганнибала, вышедшие в XIX веке: автор первой из них — известный литературный и музыкальный критик В. В. Стасов157; второй — псковский помещик Г. И. Сондоевский158. Ему удалось отыскать и опубликовать шесть писем Екатерины II к Абраму Петровичу и Ивану Абрамовичу Ганнибалам, их подлинники хранились у В. Ф. Коротова, “жительствующего в сельце Заречье, Новоржевского уезда”159. Сондоевский пишет, что Ибрагим Ганнибал — “африканский негр, вывезенный из Константинополя”160. Стасов сведения о происхождении А. П. Ганнибала извлек из собранных материалов А. С. Пушкина. В этих биографиях о месте рождения африканского прадеда ничего нет.

Лишь в “Немецкой биографии” и прошении указано место рождения Ганнибала, о других документах речь пойдет ниже, а пока отправимся в Африку на поиск города, где провел он первые годы своей длинной необычной жизни.

 

Не “уловив тайну личности” поэта, не познакомившись с исследованиями, посвященными жизни и трудам Александра Сергеевича Пушкина, родственным связям, друзьям поэта, мы не можем ответить даже на самые простые вопросы, возникающие при чтении его произведений, не можем проникнуть в глубины замысла автора и, следовательно, понять, почему Пушкин взялся за исторический роман “Арап Петра Великого”, почему именно в 1827 году и не раньше, почему не завершил его, почему изобразил героя именно таким?.. А между тем на каждые из этих вопросов имеется ответ, и не только на них.

 

1 Глава из книги Ф. Лурье “Африканский прадед русского гения”. Ее выход в издательстве “Вита Нова” намечен на первое полугодие 2012 года.

2 Ключевский В. О. Боярская дума Древней Руси. Пг., 1919. С. 525.

3 Государственность России: Словарь-справочник. Кн. 6, ч. 2. М., 2009. С. 245.

4 Государственность России: Словарь-справочник. Кн. 6, ч. 1. М., 2009. С. 43.

5 См.: Модзалевский Б. Л. Пушкин. Л., 1929. С. 20.

6 См.: Бычкова М. Е. Родословные книги XVI–XVII вв. М., 1975.

7 См.: Щеголев П. Е. Дуэль и смерть Пушкина: Исследование и материалы. М., 1987. С. 346.

8 Анненков П. В. Александр Сергеевич Пушкин в Александровскую эпоху. 1799–1826. СПб., 1873. С. 1–2.

9 А. С.Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. М., 1974. С. 69.

10 Анненков П. В. Указ. соч. С. 12.

11 Лотман Ю. М. “Семь обезьян с тигром” // Временник Пушкинской комиссии. 1976. Л., 1979. С. 110–112.

12 Цит. по Букалов А. М. Пушкинская Африка. СПб., 2006. С. 33.

13 Оленина А. А. Дневник. Воспоминания. СПб., 1999. С. 67–68.

14 См.: Рейсер С. А. Пушкин в салоне Фикельмон (1829–1937) // Временник Пушкинской комиссии. 1877. Л., 1980. С. 36–43.

15 А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 140.

16 Цит. по: Букалов А. М. Пушкинская Африка. С. 133.

17 Модзалевский Б. Л. Пушкин. С. 36.

18 Бессонова А. М. Прадед Пушкина Ганнибал и его потомки: Очерки. Родословная роспись. СПб., 2003. С. 157–224.

19 Литературное наследство. 16–18. М., 1934. С. 806–807.

20 Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. I-XIX. М., 1994–1997. Т. XI. С. 275, 278. Далее отсылки на это издание, кроме оговоренных.

21 Бурсов Б. И. Пушкин. Л., 1989. С. 276–277, 278.

22 Греч Н. И. Записки моей жизни. М.; Л., 1930. С. 702.

23 Там же. С. 180.

24 Русская старина. 1886, № 4. С. 105–106.

25 См.: Телетова Н. К. Забытые родственные связи А. С. Пушкина. СПб., 2007. С. 166–169.

26 Цит. по: Столпянский П. Н. Пушкин и “Северная пчела” // Пушкин и его современники. Материалы и исследования. Вып. XIX–XX. СПб., 1914. С. 145.

27 Пушкин. Письма. Т. 3. М., 1989–1999. С. 441.

28 А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 220.

29 Пушкин. Письма. Т. 3. М., 1989–1999. С. 441.

30 Модзалевский Б. Л. Пушкин. С. 47.

31 Анненков П. В. А. С. Пушкин. Материалы для его биографии и оценки произведений. СПб., 1873. С. 4.

32 См.: Временник Пушкинской комиссии. 1981. Л., 1985. С. 130.

33 Павлищев Л. Н. Из семейной хроники: А. С. Пушкин. М., 2000. С. 45.

34 Черейский Л. А. Пушкин и его окружение. Л., 1988. С. 95.

35 Рассказы бабушки из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные ее внуком Д. Благово. Л., 1989. С. 338, 337.

36 Там же. С. 438.

37 Люблинский П. И. Из семейного прошлого предков Пушкина // Литературный архив. Т. 1. М.; Л., 1939. С. 167.

38 Пушкин А. С. Т. XV. С. 171 (Письмо Бенкендорфа — Пушкину. 30 июня 1834 года).

39 См.: Фейнберг И. Л. Незавершенные работы Пушкина. Изд-е 4-е. М., 1964. С. 131.

40 “Пушкин”. Документы Государственного С.-Петербургского и Главного архива Министерства иностранных дел, относящиеся к службе его 1831–1837. СПб., 1900. С. 17–18.

41 Там же. С. 18.

42 Там же. С. 18.

43 Там же. С. 21.

44 Фейнберг И. Л. Незавершенные работы Пушкина. С. 17.

45 См.: Русская старина. 1903,№ 2. С. 315–316.

46 Пушкин А. С. Т. XVI. С. 45.

47 А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 45.

48 Анненков П. В. Александр Сергеевич Пушкин. С. 15–16.

49 Анненков П. В. Александр Сергеевич Пушкин в Александровскую эпоху. С. 15.

50 Эйдельман Н. Я. Пушкин. История и современность в художественном сознании поэта. М., 1984. С. 356. Здесь и далее курсив авторов цитируемых текстов. Все вторжения автора книги в цитируемые тексты оговариваются в примечаниях.

51 Черейский Л. А. Пушкин и его окружение. Л., 1988. С. 182.

52 Анненков П. В. Александр Сергеевич Пушкин. С. 24.

53 Летопись жизни и творчества Александра Пушкина в четырех томах. Т. 1. М., 1999. С. 30, 37, 51.

54 Любавин М.А. Лицейские учителя Пушкина и их книги. СПб., 1997. С. 15.

55 См.: Там же. С. 5–24.

56 Пушкин А. С. Т. XI. С. 276.

57 Анненков П. В. А. С. Пушкин. Материалы… С. 24–25.

58 Пушкин А. С. Т. XII. С. 305. Первые 8 томов разошлись за 25 дней; см.: Кизеветтер А. А. Н. М. Карамзин // Русский исторический журнал. 1917, № 1–2. С. 14.

59 Там же. С. 306.

60 См.: Лотман Ю. М. Сотворение Карамзина. М., 1987. С. 300.

61 Гиллельсон М. И. Молодой Пушкин и Арзамасское братство. Л., 1974. С. 197–199.

62 См.: Летопись. Т. 1. С. 177.

63 Там же. С. 435.

64 Лотман Ю. М. Указ. соч. С. 308. Курсив автора.

65 Эйдельман Н. Я. Последний летописец. М., 1983. С. 42.

66 Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. Л., 1987. С. 253.

67 Щеголев П. Е. Дуэль и смерть Пушкина. С. 346–347.

68 См.: Бессонова А. М. Указ. соч. С. 159.

69 Исторический вестник. 1899. № 5. С. 444.

70 Шляпкин. И. А. Из неизданных бумаг А. С. Пушкина. СПб., 1903. С. 318.

71 Гордин А. М. Пушкин в Псковском крае. Л., 1970. С. 169.

72 См.: Бессонова А. М. Указ. соч. С. 159.

73 См. Козьмин Б. М. “В деревне, где Петра питомец” // Временник Пушкинской комиссии. 1979. Л., 1982. С. 167–171; Будылин И. Т. Деревенский Пушкин. М., 2008. С. 183–184.

74 Летопись. Т. 1. С. 117.

75 Между приездом в Михайловское и написанием 11-го примечания к первой главе “Онегина”.

76 См.: Гордин А. М. Пушкин в Михайловском. Л., 1989. С. 409.

77 Пушкин А. С. Т. XII. С. 305.

78 Анненков П. В. Александр Сергеевич Пушкин. С. 11–12.

79 См.: Щеголев П. Е. Пушкин и мужики. М., [1928]. С. 10, 51, 83.

80 Там же. С. 10.

81 Там же. С. 6.

82 См.: Летопись. Т. 1. С. 449.

83 См.: там же. С. 446.

84 Пушкин А. С. Т. VI. С. 530–531.

85 Фейнберг И. Л. Абрам Петрович Ганнибал — прадед Пушкина. М., 1986. С. 45.

86 Пушкин. Письма. Т. I. С. 487.

87 Летопись. Т.2. С. 78.

88 См.: РО. ИРЛИ. Ф. 244. Оп. З. Д. 162. С полным текстом можно ознакомиться, например: Данилов И. В. Прадед Пушкина Ганнибал. СПб., 2001. С. 202–206, там же репринтно воспроизведен оригинал.

89 Анненков П. В. Александр Сергеевич Пушкин. С. 12.

90 РО. ИРЛИ. Ф. 244. Оп. З. Д. 162. Л. 32. См. также Данилов И. В. Указ. соч. С. 205.

91 См.: Исторический вестник. 1899, № 5. С. 407–408.

92 См.: Павлищев Л. Н. Из семейной хроники. М., 2000. С. 59.

93 Рукою Пушкина: Несобранные и неопубликованные тексты. М., 1935. С. 42.

94 См.: Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 17 (дополнительный). М., 1997. С. 59.

95 Рукою Пушкина: Несобранные и неопубликованные тексты. М., 1935. С. 40.

96 См.: Летопись. Т. 2. С. 283.

97 См.: Пушкин А. С. Т. XVII. С. 58–59.

98 Пушкин Л. С. Биографическое известие об А. С. Пушкине до 1826 года // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 58; Эйдельман Н. Я. Пушкин. История и современность в художественном сознании. М., 1984. С.343.

99 Пушкин А. С. Т. XII. С. 434–437.

100 См.: Рукою Пушкина. С. 34–59.

101 См.: Набоков В. В. Указ. соч. С. 13.

102 Нем. Mohr — мавр, в России переводится как арап — темнокожий.

103 Данилов И. В. Прадед Пушкина Ганнибал. СПб., 2001. С. 186.

104 См.: Там же. С. 12.

105 Фейнберг И. Л. Абрам Петрович Ганнибал — прадед Пушкина. М., 1986. С. 39.

106 См.: Набоков В. В. Комментарий к роману А. С. Пушкина “Евгений Онегин”. СПб., 1999. С. 705–736.

107 См.: Эйдельман Н.Я. Пушкин. История и современность… С. 301.

108 Эйдельман Н. Я. Ганнибалов колокольчик // Наука и жизнь. 1985. № 10. С. 92.

109 РО. ИРЛИ. Ф. 244. Оп. З. Д. 163.

110 Бурсов Б. И. Судьба Пушкина. Л., 1989. С. 233.

111 Анненков П. В. Пушкин. Материалы. С. 198.

112 См.: Временник Пушкинской комиссии. 1979. Л., 1982. С. 106–109.

113 См.: Вульф А. Н. Дневник (Любовный быт Пушкинской эпохи). М., 1929. С. 171.

114 Пушкин А. С. Т. VI. С. 531.

115 Пушкин в письмах Карамзиных 1836–1837 годов. М.; Л., 1960. С. 202.

116 Русский архив. 1903. Кн. I. С. 143.

117 Цит. по Щеголев П. Е. Дуэль и смерть Пушкина. С. 315.

118 Анненков П. В. А. С. Пушкин. Материалы для биографии. С. 427.

119 Бессонова А. М. Прадед Пушкина Ганнибал… С. 160.

120 Там же. С. 33.

121 Там же. С. 160; Государственность. Кн. 4. С. 265.

122 См.: Бессонова А. М. Прадед Пушкина Ганнибал… С. 158.

123 Опатович С. И. Евдокия Андреевна Ганнибал, первая жена Абрама Петровича Ганнибала. 1731–1753 // Русская старина. 1877, № 1. С. 78.

124 См.: Ганнибал А. С. Ганнибалы. Новые данные для их биографий // Пушкин и его современники. Материалы и исследования. Вып. XIX-XX. СПб., 1914. С. 271. Далее Ганнибал А. С. Указ. соч. II.

125 Бессонова А. М. Прадед Пушкина Ганнибал… С. 158–167.

126 Литературный архив. М; Л., 1938. Т. 1. С. 171.

127 РО. ИРЛИ. Ф. 244. Оп. З. Д. 19.

128 См.: Данилов И. В. Прадед Пушкина Ганнибал… С. 205.

129 См.: Телетова Н. К. Забытые родственные связи А. С. Пушкина. С. 264.

130 Новый мир. 1981. № 5. С. 263.

131 См.: Набоков В. В. Комментарий к роману А. С. Пушкина “Евгений Онегин”. СПб., 1999. С. 736.

132 См.: Букалов А. М. Пушкинская Африка. СПб., 2006. С. 122.

133 См.: Телетова Н. К. Жизнь Ганнибала — прадеда Пушкина. СПб., 2004. С. 6.

134 Цит. по Бессонова А. М. Прадед Пушкина Ганнибал… С. 31.

135 См.: РО. ИРЛИ. Ф. 244. Оп. 3. Д. 19.

136 См.: Там же.

137 См.: Пушкин А. С. Т. XVII; Данилов И. В. Прадед Пушкина Ганнибал. СПб., 2001. С. 165–193. Кроме русского текста, в этом издании опубликованы репринт оригинала и текст в современной немецкой орфографии.

138 См.: Рукою Пушкина. С. 39–43, 56–59.

139 См.: Набоков В. В. Комментарий к роману А. С. Пушкина “Евгений Онегин”. СПб., 1999. С. 706–736.

140 Пушкин А. С. Т. XVII. С. 49–61.

141 См.: Там же. С. 718.

142 См.: Там же. С. 712.

143 Подробнее о появлении копии и комментарий к тексту см.: Телетова Н. К. Жизнь Ганнибала — прадеда Пушкина. СПб., 2004. С. 224–230; там же опубликован текст. С. 231–245.

144 См. С.-Петербургский институт истории РАН, научно-исторический архив. Коллекция рукописных книг 115. Дело 583.

145 См.: Вегнер М. Указ. соч. С. 93.

146 См.: Русский архив. 1891. Т. 2. С. 101.

147 РО. ИРЛИ. Ф. 244. Оп. З. Д. 161.

148 См.: Русский архив. 1891. Т. 2. С. 101–102.

149 См.: Баранов П. И. Опись высочайшим указам за XVIII век. СПб., 1878. С. 85.

150 См.: Там же. С. 133 (9113).

151 См.: Грановская Н. И. Вместе с Пушкиным от Царского Села до Михайловского: Очерк-путеводитель, предлагающий путешествие по пушкинским местам. СПб., 1999. С. 88.

152 РО. ИРЛИ. Ф. 244. Оп. З. Д. 161.

153 Данилов И. В. Прадед Пушкина Ганнибал… С. 188.

154 См.: РГИА. Ф. 1405. Оп. 1. Д. 5168. Л. 12–13 об.

155 Пушкин А. С. Т. XII. С. 311–313.

156 Бантыш-Каменский Д. Н. Словарь достопамятных людей русской земли. Ч. 2. М., 1836. С. 12–14.

157 Стасов В. В. Арап Петра I-го и калмык Екатерины II-й. СПб., 1861.

158 Сондоевский Г. И. К биографии Ганнибалов, предков А. С. Пушкина // Сборник трудов членов Псковского Археологического общества. Псков, 1896. С. 1–10.

159 Сондоевский Г. И. К биографии Ганнибалов… С. 10.

160 Там же. С. 1.



© 1996 - 2017 Журнальный зал в РЖ, "Русский журнал" | Адрес для писем: zhz@russ.ru
По всем вопросам обращаться к Сергею Костырко | О проекте