Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Нева 2011, 2

Псевдоним: легенды и мифы второго имени

Наум Синдаловский

 

Наум Александрович Синдаловский родился в 1935 году в Ленинграде. Исследователь петербургского городского фольклора. Автор более двадцати книг по истории Петербурга: “Легенды и мифы Санкт-Петербурга” (СПб., 1994), “История Санкт-Петербурга в преданиях и легендах” (СПб., 1997), “От дома к дому… От легенды к легенде. Путеводитель” (СПб., 2001) и других. Постоянный автор “Невы”, лауреат премии журнала “Нева” (2009). Живет в Санкт-Петербурге.

 

 

Псевдоним: легенды и мифы второго имени

 

 

 

1.

История псевдонима, то есть имени вымышленного, сознательно придуманного и присвоенного себе, уходит в далекую древность, во времена едва ли не первых письменных опытов человечества. Тексты, направленные против докучливых родственников, опасных соседей, а в дальнейшем вообще против сильных мира сего, были или полностью анонимными, то есть без подписи, или подписывались ложным именем. Это удивительное защитное социальное изобретение оказалось настолько мощным и универсальным, что благополучно дожило до наших дней и успешно используется в повседневной практике буквально всех народов на всех континентах. За выдуманным именем можно сравнительно легко укрыться от политических преследований, от нежелательных требований сословных предрассудков, от чужого досужего любопытства, от навязчивого внимания, от множества других далеко не всегда безопасных проявлений назойливого интереса окружающих к личности подлинного автора. Если, конечно, подлинный создатель текста лишен авторского тщеславия и ему важен не столько интерес общества к самому себе, сколько конечный результат предпринятого действия: обличить, уязвить, разоблачить, доказать и прочее.

Первоначально главным побудительным мотивом прибегнуть к испытанному охранительному приему был элементарный естественный инстинкт самосохранения. Например, появление большинства политических псевдонимов, пик которых, как правило, приходился на предреволюционные времена, в большинстве случаев продиктовано желанием избежать опасности быть подвергнутым репрессиям со стороны законных властей. Об этом говорит и тот факт, что с приходом к власти тех или иных политических сил использование их адептами псевдонимов тут же прекращается. Причем чаще всего последний псевдоним становится постоянным и в конце концов навсегда заменяет подлинное имя. Так произошло с псевдонимами Ленина, Сталина, Кирова, Троцкого и многих других большевиков.

Известен опыт спасения от политических преследований и в литературе. До то-
го, как стать писателем Грином, Александр Степанович Гриневский состоял членом партии эсеров и преследовался за антиправительственную агитацию. Революционная деятельность считалась в семье Гриневских наследственной. Отцом будущего писателя был ссыльный поляк, потомственный дворянин, участник польского восстания 1863 года. Впервые в Петербург Александр Гриневский приехал в 1905 году нелегально, хотя охранка о нем хорошо знала и тщательно следила за его передвижениями. В их отчетах он числится под кличкой “Невский”. В 1906 году его арестовали и сослали в Тобольскую губернию. Оттуда ему удалось сбежать и вернуться в Петербург. Но в 1910 году он был вновь арестован и на этот раз смог вернуться в столицу только в 1912 году с поддельным паспортом на фамилию Мальгинов. Здесь он начал публиковаться, но по понятным причинам собственной фамилией подписываться не мог. Вот почему свои первые рассказы Гриневский подписывал псевдонимами “А. С. Г.”, “А. Степанов” и “А. А. М-въ”. Только потом он вспомнил о своей гимназической кличке Грин и стал использовать ее в качестве литературного псевдонима.

Были и другие причины, побуждавшие людей публичных профессий – актеров, писателей, журналистов — обращаться к псевдониму. Во-первых, это мода на псевдоним, возникающая в определенные периоды общественной и художественной жизни. Так на рубеже XIX – XX веков псевдоним был взят на вооружение последователями нового литературного течения— символизма, в первую очередь поэтами, которые возвели второе имя в ранг знака, символа, легко читаемого, запоминающегося и узнаваемого не только современниками, но, как выяснилось позже, и далекими потомками. Мы их хорошо знаем и никогда не спутаем с подлинными именами, скрывающимися за ними. Это Андрей Белый, Саша Черный, Максим Горький, Артем Веселый и многие, многие другие, коим несть числа. О некоторых из них мы подробно поговорим ниже.

Такой же данью моде были знаменитые сценические псевдонимы крепостных актеров. Мода эта возникла еще в крепостнический период русской истории, пережила его и продолжилась в артистической среде далеко после отмены крепостного права. Мы расскажем об этом на примере драматической биографии замечательной актрисы Прасковьи Жемчуговой.

Еще одну группу ложных имен составляют, если можно так выразиться, вынужденные или, точнее, жизненно обусловленные псевдонимы, связанные с массовой распространенностью одной и той же фамилии в узком профессиональном кругу. Этим обстоятельством, например, объясняется псевдоним замечательного ленин-градского композитора-песенника Василия Павловича Соловьева-Седого, вторая часть которого позволила ему выделиться среди других многочисленных Соловьевых. Правда, выбор оказался вовсе не случайным. Но об этом потом.

Особую категорию псевдонимов составляют ложные имена, взятые на вооружение царственными особами или членами монаршей фамилии. Писательский труд в обществе считался низким, и заниматься им в царственных глазах было делом, недостойным высокого происхождения и социального положения. Однако жажда творчества была настолько неутолимой, что приходилось идти на всяческие ухищрения, вплоть до подписи псевдонимами. Так, Екатерина II, вовсе не чуждая писательскому ремеслу, сотрудничая в журналах, или вообще не подписывалась, или использовала самые изощренные псевдонимы: Патрикея Правдомыслова, Петр Угадаев, Любомудров из Ярославля и так далее. Подробнее мы коснемся этой категории литературных псевдонимов на примере известного поэта, великого князя Константина Константиновича.

В псевдониме, кроме его основной утилитарной, практической составляющей, содержится и второй компонент, эмоционально насыщенный смысл которого не поддается арифметическим подсчетам и количественным оценкам. Псевдоним – это еще и веселая игра, карнавальное озорство, невинное плутовство, изощренная шутка, мистификация. Одно дело— прийти в строго ограниченное временем и пространством сословное общество в черной маске или маскарадном костюме, которые теряют всякое значение сразу по окончании мероприятия, и другое дело, когда эта маска в виде литературного или театрального псевдонима становится неотделимой частью твоего творческого лица. Такие мистификации становятся частью национального фольклора и входят в общую историю отечественной Литературы или Театра. Петербург может гордиться тем, что две, пожалуй, самые блестящие в истории художественной культуры России мистификации, которые связаны с вымышленными именами Козьмы Пруткова и Черубины де Габриак, являются составной частью его литературной биографии. Оба эти псевдонима хорошо известны читающей публике. Один из них коллективный, объединивший известных четырех представителей скучающей “золотой молодежи” середины XIX века. Другой – индивидуальный. Он был присвоен декадентствующими умниками не очень счастливой, обделенной мужским вниманием небольшой поэтессе. Обе мистификации вошли в золотой фонд петербургской городской мифологии, и мы посвятим им отдельную часть нашего очерка.

Мало кто из писателей избежал соблазна хоть раз в жизни воспользоваться псевдонимом. Особенно в ранний период творчества. Боязнь быть подвергнутым остракизму и ядовитым насмешкам, которые могли раз навсегда испортить, а то и перечеркнуть будущую творческую карьеру, толкало авторов к изощренному изобретательству. Появлялись псевдонимы настолько невероятные, что уже сами по себе представляли интерес исследователей. Пушкин однажды подписался литерой “Я”; Маяковский – последней буквой своего имени – “ъ” (Владимиръ); Карамзин – “О. О.”; Андрей Белый – “2Б”, что можно было расшифровать, зная только его подлинные имя и фамилию: Борис Бугаев. Были в истории русской литературы и более замысловатые псевдонимы. Некоторые из них состояли из арабских цифр, математических символов, формул, геометрических фигур, письменных обозначений номера или параграфа, знаков препинания, латинских букв, слов и даже целых выражений. Каждый из этих псевдонимов мог быть расшифрован и объяснен.

С известной долей условности псевдонимами можно считать и многочисленные прозвища, которые фольклор присвоил своим любимцам. Некоторые из этих прозвищ становились подлинными псевдонимами. Они были письменно зафиксированы в качестве авторской подписи под произведением. Все члены литературного общества “Арзамас” имели прозвища. Пушкина за его яркость и непоседливость называли “Сверчком”. Однажды Пушкин использовал это прозвище в качестве псевдонима. Так он подписал стихотворение “К портрету Жуковского”. Иногда прозвища становились псевдонимами независимо, а часто и вопреки воле их носителей. Так пародии и эпиграммы на флегматичного и неповоротливого друга Пушкина Антона Дельвига, которого за кажущуюся леность называли “Мусульманином”, а за полноту – “Султаном”, лицеисты подписывали: “Галиматьин”, Лентяев”, “Недотыка”.

Понятно, что далеко не все псевдонимы фиксировались письменными аналогами, многие продолжали существовать в устном пользовании, пополняя золотыми жемчужинами арсеналы городской мифологии. Одни сохранились в веках, другие – преданы забвению. Но все они, без какого бы то ни было исключения, сыграли исключительно важную роль в понимании как личной, так и творческой жизни писателя или поэта. Рассказам о них и их знаменитых носителях мы также посвятим наше повествование.

 

2.

Долгое время писательский труд в России считался делом низким, если не унизительным. Писателей снисходительно называли “сочинителями”, а их работа выводилась за скобки общественно полезной деятельности. Писательское ремесло считалось предосудительным и ставилось в один ряд с ремеслом бродячих комедиантов, шутов и лицедеев. Офицеров, чиновников и дипломатов, рискнувших выступить в печати в качестве авторов без разрешения начальства, могли довести до отставки и изгнания из профессиональной среды. Были и более оскорбительные средства воздействия на пишущих. В 1824 году в распоряжении по Первому кадетскому корпусу было приказано давать по 25 розог каждому кадету, замеченному в сочинении про-зы, и по 50 розог – за стихи. Известно, что Державин какое-то время подвизался на административном поприще. В течение двух лет он был статс-секретарем Екатерины II. Затем занимал ряд других важных государственных постов, в том числе заседал в Сенате и был правителем его канцелярии, президентом коммерц-коллегии, государственным казначеем, губернатором в Тамбове. Однако везде проявлял очень неуживчивый характер и часто покидал должность вовсе не по собственной воле. Однажды даже терпеливая Екатерина не выдержала: “В третьем месте не мог ужиться; надобно искать причину в самом себе. Он даже при мне горячился. Пусть пишет стихи”.

Кстати, Гаврила Романович Державин был автором одного из первых русских литературных псевдонимов, имевших прямое отношение к его происхождению. Державин родился в татарском селении, недалеко от Казани. Он происходил из древнего татарского рода. Его предок мурза Багрим покинул Орду еще в XV веке, во времена великого московского князя Василия Темного. Фамилия Державин происходит от прозвища внука этого мурзы – Державы. Державин гордился своим происхождением. Известно, что в 1783 году свою оду “К Фелице”, посвященную Екатерине II и напечатанную в “Собеседнике”, он подписал: “Татарский мурза, издавна поселившийся в Москве, а живущий по делам в Санкт-Петербурге”.

Описанная нами история с Державиным происходила в XVIII веке, в екатерининскую эпоху. Но и просвещенный XIX век мало что изменил в отношении к писателям. Известно, с какой осторожностью отнеслись далеко не богатые, но гордые дворяне в первом поколении Гончаровы к просьбе Пушкина руки и сердца их дочери Натальи Николаевны. Они искренне считали, что сочинительство Пушкина не принесет необходимых средств для достойного существования будущей семьи. Но у Пушкина ко времени сватовства было уже литературное имя, и это спасло его от позорного отказа. У Гоголя же в подобной ситуации вообще никаких шансов не было. Читателям журнала “Нева” известно, каким скрытным и застенчивым от природы был Гоголь. Он сторонился женщин, никогда не был героем романтиче-ских приключений, свойственных богемным кругам того времени, и, насколько это известно, у него не было ни постоянных, ни временных подруг. Даже его единственная в жизни неудачная попытка посвататься историками считается не более чем семейной легендой графа Михаила Юрьевича Виельгорского, известного сановника и одного из близких приятелей Пушкина. В 1850 году Гоголь будто бы просил руки его младшей дочери Анны, но в семье сочли брак с “незнатным, мелкопоместным дворянином, пусть и прославленным писателем”, невозможным.

Понятно, каким важным элементом писательской жизни становился в этих условиях псевдоним. Тем более что, например, у Гоголя причин для появления другого имени было и без того вполне достаточно. Маленького роста, с непропорционально длинным носом, он еще в детстве страдал обидчивостью, особенно когда его называли “Маленьким Карлом”. Может быть, потому он отказался и от своей полной родовой фамилии Гоголь-Яновский. Правда, есть документальное свидетельство, что однажды он воспользовался второй частью своей подлинной фамилии, использовав ее в несколько измененном виде в качестве псевдонима. Одну из своих статей, опубликованных в Петербурге, он подписал: “Г. Янов”, что должно было, видимо, расшифровываться как “Гоголь-Яновский”.

Кстати, и свою первую юношескую поэму “Ганц Кюхельгартен” Гоголь не решился выпустить под своим именем и подписался псевдонимом В. Алов. Но даже это обстоятельство не спасло поэму от уничтожения после появления в прессе отрицательных отзывов. Гоголь скупил все найденные им у книгопродавцев экземпляры неудавшейся поэмы и сжег их.

В пушкинском Петербурге бытовала злая легенда о том, что предок Пушкина по материнской линии Ганнибал был куплен Петром у пьяного английского матроса за бутылку рома. С особенным смакованием разносил эту легенду в петербургском обществе Булгарин. Это стало предметом яростного ожесточенного литературного спора между Пушкиным и Фаддеем Булгариным. В ответ на бесцеремонный выпад последнего Пушкин ответил стихами, в которых вывел этого литературного фискала и доносчика под именем Видока Фиглярина. Все в этом прозвище было убийственным. Имя полностью совпадало с фамилией известного французского сыщика Эжена Франсуа Видока, а фамилия умело произведена от фигляра, то есть грубого, жалкого шута.

 

Решил Фиглярин, сидя дома,

Что черный дед мой Ганнибал

Был куплен за бутылку рома

И в руки шкипера попал.

 

Так появилось прозвище секретного сотрудника Третьего отделения, которое на многие годы вперед определило далеко не лестную репутацию Фаддея Венедиктовича Булгарина в истории отечественной литературы.

Мало кто знает, что один из крупнейших поэтов пушкинского Петербурга Василий Андреевич Жуковский всю свою жизнь прожил под фамилией, ничего общего не имеющей с родовой. Если верить фольклору, Жуковский родился при обстоятельствах столь необычных, что это послужило основанием для одной из самых романтических легенд старого Петербурга. Крестьянин, принадлежавший владельцу села Мишенское Белевского уезда Тульской губернии Афанасию Ивановичу Бунину, отправляясь на русско-турецкую войну с войском генерал-фельдмаршала Румянцева, спросил у своего барина: “Какой гостинец привезти тебе, батюшка, коли поход наш будет удачен?” – “Привези-ка ты мне, братец, молодую турчаночку, а то видишь, жена моя совсем состарилась”, — пошутил Афанасий Иванович. Но преданный крестьянин шутить не собирался и, когда война закончилась, вернулся в село в сопровождении шестнадцатилетней турчанки по имени Сальха. “Бери, барин”, — сказал он, легко толкнув застенчивую девушку в сторону Бунина. Так Сальха, захваченная в плен при осаде одной из турецких крепостей, оказалась в доме Бунина.

По обычаю тех времен малолетняя наложница считалась “воспитанницей” барина. При крещении получила имя Елизавета Дементьевна и соответствующую происхождению фамилию—Турчанинова. Сначала она служила нянькой при младших детях Бунина, затем стала экономкой, то есть домоправительницей.

В 1783 году она родила барину мальчика, которого назвали Василием. А вот фамилии своей сыну Афанасий Иванович дать не мог. В то время незаконнорожденный ребенок автоматически становился крепостным, а этого счастливый отец допустить не мог. И Бунин нашел выход. В его доме жил небогатый киевский купец Андрей Жуковский. Его и уговорил Бунин усыновить своего тайного сына от Сальхи. Так, если верить легенде, у Василия появилась фамилия — Жуковский. А заодно и отчество – Андреевич, которое охотно подарил ему киевский купец.

Случай с Жуковским в те времена был далеко не первым и не единственным. Известный государственный и общественный деятель екатерининских времен Иван Иванович Бецкой, так много сделавший в области русского воспитания и образования, был внебрачным сыном князя Ивана Юрьевича Трубецкого. По обычаю тех времен его фамилией стала урезанная фамилия князя.

1762 год стал для императрицы Екатерины II дважды счастливым. В этом году она не только взошла на российский престол, но незадолго до этого события стала еще и матерью. 11 апреля она родила сына. Правда, не от законного супруга, императора Петра III, а от своего фаворита Григория Орлова. Рождение Алексея, как назвали мальчика, окружено романтическим ореолом с примесью известной доли авантюризма, так свойственного куртуазному XVIII веку. Ребенок родился прямо в Зимнем дворце – резиденции законного, еще несвергнутого императора. Буквально до последнего мгновения Екатерине удавалось скрывать беременность от мужа, с которым она давно уже не была в интимных отношениях. Как гласит предание, когда у Екатерины начались родовые схватки, камердинер императрицы, преданный Василий Шкурин то ли по предварительной договоренности, то ли по собственной инициативе поджег свой собственный дом на окраине Петербурга, “дабы отвлечь от событий во дворце внимание посторонних лиц”.

Понятно, что скрывалось за неуклюжим эвфемизмом “посторонние лица”. В Петербурге было хорошо известно, что Петр III слыл большим охотником до тушения пожаров. Едва ему докладывали о каком-либо возгорании, он тут же, забывая о государственных делах, бросался по указанному адресу. Расчет оказался точным. Император умчался спасать дом находчивого слуги, а когда вернулся с пожара, Екатерина, проявив недюжинную силу воли и самообладание, как ни в чем не бывало “оделась и вышла ему навстречу”.

Тем временем мальчика тайно вынесли из Зимнего дворца. Вскоре ему дали фамилию Бобринский и щедро одарили поместьями с крепостными душамив придачу. По поводу фамилии петербургская мифология знает две легенды. Согласно одной из них, она происходит от названия имения Бобрики, пожалованного счастливой матерью новорожденному. Согласно другой – от бобровой шубы, в которую верные люди завернули плод незаконной любви, унося ребенка из дома обманутого супруга.

В 1782 году родился известный художник, основоположник романтизма в русской портретной живописи XIX века Орест Адамович Кипренский. Это событие произошло в безвестной деревушке Нежново вблизи крепости Копорье. Мальчик был незаконным сыном тамошнего барина А. С. Дьяконова от дворовой женщины по имени Анна. По местным легендам, в честь рождения сына барин высадил платан, который и сегодня можно увидеть в бывшем усадебном парке. Там же от старожилов можно услышать и легенду о происхождении необычной фамилии художника. Будто бы фамилия ребенку, родившемуся “под звездой любви”, была дана по одному из имен богини любви Венеры, или Афродиты,— Киприды. Соответственно, античным должно было быть и имя мальчика. Его назвали в честь героя греческой мифологии Ореста, сына Агамемнона и Клетемнестры, хорошо известного в России по переводам трагедий Эсхила и Еврипида.

 

3.

В первой части нашего очерка мы уже наметили тему сословных предрассудков и их влияния на писательское творчество. Однако все не так однозначно. С одной стороны, мы знаем, что великий князь Константин Константинович, известный поэт, драматург, автор слов таких широко известных романсов, как “Растворил я окно”, “Уж гасли в комнатах огни”, “Сирень” и многих других подписывался под своими произведениями псевдонимом “К. Р.”. Неважно, стыдился он своей творческой ипостаси или просто не хотел лишний раз раздражать и компрометировать своих монарших родственников. С другой – известно, что поэт и переводчик Владимир Пестовский отказался от своей подлинной фамилии в пользу царственного псевдонима Пяст.

Появление такого псевдонима связано с семейной легендой, согласно которой он является потомком старинного польского королевского рода Пястов, правивших с X по XIV век. Однако это не более чем легенда. По другим версиям, польской крови в жилах Пяста нет. По отцу он будто бы был прибалтийским немцем, а по мате-
ри – грузином.

Между тем фамильная легенда отложила известный отпечаток на характер поэта. Он был гордым и заносчивым, как польский шляхтич, превыше всего ставил собственную независимость от людей и обстоятельств. Никогда ничего не просил. Некоторое время, живя в Доме искусств на Мойке и в полном смысле слова страдая от голода, по ночам вышагивал по коридорам и громко читал стихи. Чтение напоминало “дикие возгласы”, которые не давали покоя обитателям ДИСКа. “Безумный Пяст”, — говорили о нем соседи по Дому искусств, пользуясь прозвищем, придуманным им самим. Запомнились его вечные клетчатые брюки, которые он носил бессменно зимой и летом. Среди его друзей и знакомых их называли “Двухстопные пясты”.

Желание приобщиться к сильным мира сего просматривается и в истории появления одного из самых знаменитых литературных псевдонимов в истории русской поэзии. Речь идет об Анне Андреевне Ахматовой, чьи подлинная родовая фамилия Горенко и фамилия по мужу – Гумилева давно забыты широким читателем. Отец Ахматовой был инженером-механиком, служил сначала на флоте, затем на железной дороге. Писателей не жаловал и, когда понял, что у его дочери проявился литературный талант, дал понять, что не желает, чтобы она подписывалась его фамилией: “Я не хочу, чтобы ты трепала мое имя”. Мама была более снисходительна, но и она, услышав от 15-летней дочери, что когда-нибудь на доме, где они живут, появится мемориальная доска с ее именем, огорчилась: “Боже, как я плохо тебя воспитывала”.

Анна взяла псевдоним Ахматова, по имени одного из предков своей матери, золотоордынского князя Ахмата, прямого потомка Чингиса. По отцовской линии она была гречанкой и хорошо говорила по-гречески. От предков отца у Ахматовой сохранился греческий профиль. По утверждению самой Анны Андреевны, ее средиземноморские предки были морскими разбойниками. О них сохранилась семейная легенда о том, как одна из женщин, у которой муж умер в море, сама довела корабль до берега. Вероятно, вся эта экзотика оказала немалое влияние на многочисленные прозвища, которыми награждали Анну Андреевну впоследствии. Большинство ее прозвищ восточного происхождения. Восток в богемной среде рождал таинственную романтическую мистику. Так, ее называли “Татарской княжной”, “Египтянкой”, “Египетской мумией”, “Последней херсонеситкой”, “Ассирийской царевной” и даже “Акумой”, что в переводе с японского означало: “Нечистая сила”.

Впрочем, желание приобщиться к славе известных или легендарных предков приобретали порой самые неожиданные формы. Иногда достаточно было изменить всего одну букву, чтобы начали работать такие мощные психологические факторы, как литературные или исторические ассоциации. Так поступил писатель Сологуб. Его настоящая фамилия Тетерников. Выбрать в качестве псевдонима фамилию пушкинского приятеля графа Соллогуба без одной буквы “л” будто бы подсказал ему поэт Николай Минский. И фамилия другая, и ассоциации безошибочные. И не только с Владимиром Соллогубом, неплохим писателем и автором прекрасных воспоминаний, но и с его гениальным приятелем – Пушкиным.

Такое ненавязчивое приобщение к имени Пушкина в истории русской культуры было не единственным.

История Пушкинского Дома тесно связана с именем известного во всем мире библиофила и собирателя пушкинских реликвий Александра Федоровича Отта. Легендарная судьба этого удивительного человека заслуживает отдельного рассказа. Отто родился в Петербурге, точнее, в Царском Селе, при обстоятельствах настолько загадочных, что они породили немало легенд. Будто бы новорожденного мальчика нашли однажды на рассвете подброшенным у одной из садовых скамеек Александровского парка. Отцом ребенка, согласно придворным легендам, был великий князь, будущий император Александр II, а матерью, понятно, одна из молоденьких фрейлин, имя которой навеки затерялось во тьме истории. Поговаривали, что о тайне рождения подкидыша доподлинно знал лишь воспитатель наследника престола Василий Андреевич Жуковский, но и он сумел сохранить дворцовый секрет, хотя юношеская, подростковая, а затем и взрослая дружба сына Жуковского Павла и нашего героя могла пролить кое-какой свет на происхождение Александра Федоровича.

В Петербурге Отто окончил гимназию и университет. Затем побывал за границей, жил некоторое время в Москве, а с 1872 года окончательно обосновался в Париже. Там он познакомился с жившим тогда во Франции И. С. Тургеневым и стал его литературным секретарем. Не без влияния Тургенева у Александра Федоровича обострилась давняя страсть к собирательству книг о Пушкине, его рукописей и предметов бытовой культуры, связанных с поэтом.

Еще одна легенда появилась с легкой руки самого Отта. Ее романтический ореол сопровождал его всю долгую жизнь. Отто утверждал, что нашли его не просто в Александровском парке Царского Села, но под чугунной скамьей памятника лицеисту Пушкину, в церковном садике, который в народе известен под именем “Ограда”, хотя на самом деле памятник поэту появился через много лет после рождения коллекционера. Если верить легенде, именно поэтому в мальчике с рождения зародилась беззаветная любовь к Пушкину. Эту любовь он всеми доступными способами демонстрировал окружающим. Так, когда фамилия Отто, доставшаяся от крестной матери, показалась ему чужой и нерусской, он взял в качестве псевдонима фамилию главного героя поэмы А. С. Пушкина “Евгений Онегин” и начал подписываться: Отто-Онегин. Но и этого оказалось мало, и он решительно отбросил первую половину псевдонима, оставив только вторую — Онегин. Под этой фамилией его знают буквально все пушкинисты мира. Но истинному петербуржцу, оказавшемуся вдали от родины на берегах Сены, и этого оказалось не вполне достаточным и патриотичным. И тогда он позволял себе представляться витиевато, но однозначно: “По географическому признаку Александр Невский”.

В 1883 году от Павла Васильевича Жуковского в руки Отта попали письма Пушкина к его отцу, затем все бумаги Василия Андреевича, относящиеся к дуэли Пушкина, а впоследствии и весь личный архив Жуковского. Парижская коллекция Отта, или, как он сам ее называл, “музейчик”, очень скоро стала самым богатым частным собранием на пушкинскую тему. Его парижскую квартиру начинают посещать пушкинисты. Она вся буквально забита материалами о Пушкине. Один из посетителей “музейчика” впоследствии рассказывал, как он впервые пришел к собирателю. “С какого места начинается собственно музей?” — спросил он. “Вот кровать, на которой я сплю,— ответил Александр Федорович, — а прочее — все музей”.

В 1908 году весь свой богатейший архив, сосредоточенный в маленькой квартирке на улице Мариньян, 25, вблизи Сены, Отто решил передать в дар Пушкинскому Дому Российской академии наук. Будто бы хотел доказать всему миру, что он не “Собака на Сене”, как о нем каламбурили недоброжелатели и завистники. Официальная передача затянулась на несколько лет, а после известных событий 1917 года в России стало казаться, что уже никогда не состоится. Но благородный Отто остался верен своему решению. Он письменно подтвердил законность состоявшейся в 1908 году договоренности. Однако при жизни реализовать передачу собранного материала он так и не успел. В 1925 году Александр Федорович скончался. Когда вскрыли завещание, то выяснилось, что не только все свое имущество, но и все свои деньги Александр Федорович оставил Пушкинскому Дому. Коллекция была передана в Ленинград только в 1927 году. С тех пор она свято хранится в Институте русской литературы – Пушкинском Доме.

 

4.

По сравнению с “сочинительством” еще на более низкой социальной ступени стояло на Руси лицедейство, шутовство, актерство. Не случайно шутов награждали самыми унизительными прозвищами, а первыми профессиональными артистами в России были крепостные люди. Они были лишены элементарных гражданских прав, их содержали в неволе как рекрутов, женщины, входившие в театральные труппы, чаще всего пополняли многочисленные личные гаремы городских вельмож и сельских помещиков. Чтобы еще более подчеркнуть их низкое положение, актеров и актерок лишали подлинных имен и фамилий. Произведенный в шуты Анной Иоанновной слабоумный князь Голицын известен в истории по прозвищам “Квасник” и “Кульковский”, а его коллега по шутовству—итальянец из Неаполя Адам Пьетро-Мира стал Адамом Педрилло. Удачно придуманное самим шутом прозвище, по звучанию похожее как на его подлинное имя, так и на дефиницию физиологического акта освобождения кишечного газа из переполненного организма, вероятно, приводило скучающую монархиню в веселое состояние.

Нравы того времени допускали и не такое. Известно, что за десять лет царствования Анны Иоанновны Педрилло стал вполне состоятельным человеком. Причем, если верить фольклору, он никогда не стеснялся в способах обогащения, некоторые из них носили весьма экзотический характер. Рассказывают, что женат он был на исключительно невзрачной и некрасивой девице, которую за глаза называли “Козой”. Однажды Бирон, решив посмеяться над шутом, спросил его: “Правда ли, что ты женат на козе?” – “Не только правда, но жена моя беременна и вот-вот должна родить,— ответил находчивый шут. И добавил:—Смею надеяться, что вы будете столь милостивы, что не откажетесь по русскому обычаю навестить родильницу и подарить что-нибудь на зубок младенцу”. Бирон передал этот разговор Анне Иоанновне, и той так понравилась затея, что она будто бы решила по такому случаю устроить придворное развлечение. Она приказала Педрилло после родов жены лечь в постель с настоящей козой и пригласила весь двор навестить “счастливую пару” и поздравить с семейной радостью. Понятно, что каждый должен был оставить подарок на зубок младенцу. Согласно легенде, Педрилло таким образом в один день нажил немалый капитал.

После кончины Анны Иоанновны Педрилло вернулся в Италию. О дальнейшей его жизни, похоже, ничего не известно. Эпоха придворных шутов приближалась к концу. Однако традиция присваивать прозвища продолжилась, теперь уже в актерской среде. Прозвища приобретали подчеркнуто облагороженный оттенок и получали статус псевдонима. В середине XIX века стало модным давать актерам вычурные и витиеватые сценические имена, образованные от названий драгоценных камней: Хрусталев, Сердоликов, Жемчугова.

Настоящая фамилия Прасковьи Ивановны Жемчуговой – Ковалева. Под своей новой фамилией Прасковья Ивановна вошла не только в историю русского театра, но и в родовую биографию графов Шереметевых. С 1779-го по 1798 год она выступала в подмосковном крепостном театре Шереметевых в Кускове. Кроме актерского мастерства, Жемчугова обладала прекрасным сопрано. Была хорошо образованна. Знала французский и итальянский языки.

В середине 1790-х годов в жизни Жемчуговой произошли неожиданные перемены. В нее страстно влюбился владелец усадьбы граф Николай Петрович Шереметев. В 1796 году, после воцарения Павла I, Шереметев переехал в Петербург. Вместе с ним в столицу прибыла Жемчугова. Попытки узаконить совместное проживание успехом не увенчались. Павел отказал Шереметеву в праве обвенчаться со своей бывшей крепостной. Обвенчались тайно. Только с воцарением Александра I разрешение на брак было получено. Но и тут не обошлось без фольклора. Правда, официального. Была придумана легенда, согласно которой происхождение Параши Ковалевой велось от некоего польского шляхтича по фамилии Ковалевский.

Наконец начали готовиться к свадьбе. Перестраивали родовой дворец на Фонтанке. Пристраивали так называемый “Свадебный флигель”. Но случилось несчастье. Вскоре после рождения сына Прасковья Ивановна умерла. Граф был в отчаянии. Установил в саду “Фонтанного дома”, как называли в народе Шереметевский дворец, бюст своей любимой, но жить в Петербурге уже не смог. Вернулся в Москву. Основал знаменитый Странноприимный дом, будто бы в память о своей любимой супруге Жемчуговой.

Прах крепостной актрисы Параши Жемчуговой под фамилией жены графа Н. П. Шереметева Прасковьи Ивановны Шереметевой покоится в Лазаревской усыпальнице Александро-Невской лавры. Мраморный саркофаг над ее могилой выполнен мастером К. Дрейером. А старинные стены “Фонтанного дома” до сих пор хранят память о своей молодой хозяйке. В саду живы две липы, по преданию, посаженные лично Прасковьей Ивановной, хотя на самом деле оба дерева явно более позднего происхождения. И, как утверждают современные обитатели Шереметев-ского дворца, время от времени в дворцовых покоях можно встретиться с мелькающей тенью бывшей крепостной актрисы, ставшей некогда женой обер-камергера двора его императорского величества графа Шереметева.

Надо сказать, что, несмотря на то, что унизительная профессия лакейского шутовства, призванного потешать монаршие особы, выродилась, традиции древнего языческого искусства скоморошества сохраняются. Атавистические признаки этого явления легко обнаружить в застольном зубоскальстве язвительных пересмешников и в салонном балагурстве завзятых острословов. Их остроумие становится притчей во языцех всего общества, а их шутки превращаются в расхожие анекдоты и меткие афоризмы. Среди шедевров их искрометного творчества встречаются и придуманные ими псевдонимы.

Одним из последних петербургских чудаков был поэт Даниил Хармс, абсурдист-
ские стихи которого сегодня хорошо знакомы читателям. На самом деле Хармс как гениально одаренный поэт был хорошо известен в поэтических кругах Ленинграда еще в 1920-х годах. Он считался бесспорным лидером поэтической группы, называвшей себя “Объединением реального искусства”, более известным в истории литературы по знаменитой аббревиатуре ОБЭРИУ. Обэриуты объявили себя “творцами не только нового поэтического языка, но и создателями нового ощущения жизни”.

Настоящая фамилия Даниила Ивановича Хармса — Ювачев. Псевдоним, если верить фольклору, двадцатилетний поэт образовал не то из английского слова “Харм”, не то из французского “Шарм”, что на этих языках значит “очарование”. Есть и другая легенда, пытающаяся объяснить этимологию псевдонима Хармса. Как известно из его биографии, Хармс учился в знаменитой немецкой школе при лютеран-ской церкви Святого Петра — Петершуле. Среди его учителей была некая немка Хармсен. Карликового роста и к тому же прихрамывавшая на одну ногу, она служила объектом постоянных насмешек безжалостных школяров. Шла Первая мировая война, немцы в ней были противниками России, и Даня Ювачев учительницу просто ненавидел. Прошло время, война закончилась, закончилось и обучение в школе, а фамилия ненавистной немки никак не уходила из памяти. И тогда будто бы он решил превратить ее в собственный псевдоним. Ради мести? На память? Или во искупление детской вины перед несчастной хромоножкой?

Хармс поражал друзей чарующим обликом “загадочного иностранца”, разгуливая по советскому Ленинграду в англизированной серой куртке, жилете и коротких брюках, заправленных в сапоги. Это была не просто мода, но стиль жизни, которому Хармс не изменял даже в домашней обстановке. В его квартире стояли старинные фолианты по хиромантии и черной магии, висели оккультные эмблемы и символы, звучала старинная музыка. Да и само его творчество носило явный отпечаток парадоксальности и абсурда. Напомним, что одно из ранних творческих объединений, которое Хармс создал в Ленинграде, называлось “Орден заумников”.

По городу о Данииле Хармсе ходили самые странные рассказы. Его жизнь многим казалась сродни жизни героев его чудесных произведений. Однажды в Госиздате, на шестом этаже Дома книги, он, не сказав никому ни слова, с каменным лицом человека, знающего, что делает, вышел в окно редакции и по узкому наружному карнизу вошел в другое окно. О его чудачествах знал весь город. Например, он “изводил управдома тем, что каждый день по-новому писал на дверях свою фамилию – то Хармс, то Чармс, то Гаармс, то еще как-нибудь иначе”.

В первый раз Хармса арестовали в 1931 году. Осудили и сослали в Курск. Но затем разрешили вернуться в Ленинград. В 1941 году он был арестован второй раз. Обвинили в “пораженческих настроениях”. Будто бы он отказался служить в армии. Взяли его на улице, никто из друзей и соседей так и не понял, в чем дело. Говорили, что он просто вышел из дому, как будто в соседнюю лавку за спичками, и не вернулся. Дальнейшие следы Хармса затерялись в бесконечных коридорах Большого дома. По легенде, следователь спросил Хармса: “Нет ли у вас каких-нибудь желаний, которые я мог бы выполнить?” – “Есть,— будто бы оживился Хармс,— я хочу каждую ночь спать в новой камере”. Говорят, что желание его было исполнено, и он умер в какой-то одиночной камере от голода, потому что о нем будто либо забыли, либо запутались, где он в тот день находится. Еще по одной легенде, Хармса объявили сумасшедшим, поместили в тюремную психиатрическую больницу, где он и скончался. Была, впрочем, и третья легенда. Будто бы Хармс сам симулировал шизофрению, чтобы в больничной палате скрыться от всевидящего ока “Красной Гебни”, как расшифровывали тогда зловещую аббревиатуру КГБ.

Долгое время подлинная причина и место смерти Хармса были неизвестны. Наконец, когда архивы Большого дома стали доступны, выяснилось, что в 1941 году “всех арестованных в спешном порядке вывезли из Ленинграда”. Хармс оказался в одной из тюрем Новосибирска. Там, в тюремной больнице, он и скончался.

Остроумным любимцем публики слыл в Ленинграде композитор Василий Павлович Соловьев-Седой. Его подлинная родовая фамилия Соловьев. В детстве у него выгорали волосы настолько, что отец да и мальчишки во дворе звали его “Седым”. А когда он стал композитором, фамилия Соловьев ему вообще разонравилась. “Уж больно много Соловьевых”, — будто бы говорил он. И прибавил к фамилии свое детское прозвище. Правда, и это не спасло его от молвы. Одно время в Ленин-граде была популярна эстрадная шутка Аркадия Райкина: “Соловьев, сами понимаете, Седой!” К слову сказать, Соловьев-Седой и сам отличался резкостью в словах. По этой причине он даже в Москву боялся переезжать. “Меня за язык в Москве посадят. Долго не продержусь”.

Между тем Соловьев был подлинным любимцем партии и народа. Его называли мастером советской песни. Такие широко известные песни, как “Соловьи”, “Вечер на рейде” и многие другие, стали подлинно народными. Особенно много произведений композитор посвятил своему любимому городу. Музыкальный образ Ленинграда невозможно представить без песенного творчества Соловьева-Седого. Даже его знаменитая песня “Подмосковные вечера”, согласно легенде, первоначально была посвящена Ленинграду. Припев ее звучал так: “Если б знали вы, как мне дороги ленинградские вечера…” Просто одному высокому московскому чиновнику песня так понравилась, что тут же было велено заменить “ленинградские вечера” на москов-ские. Вариант “подмосковные”, очевидно, был вынужденным. Песня была уже готова, и музыкальный ритм переделывать было поздно.

Впрочем, скорее всего, это не более чем красивая ленинградская легенда. На самом деле песня писалась для кинофильма “Спартакиада народов СССР”, которая проходила в Москве, да и слова песни принадлежат московскому поэту Михаилу Матусовскому. Но если легенда все-таки права, то именно в этом проявился весь Соловьев-Седой. Он был верным и преданным сыном своего времени. Не зря его полные инициалы, так похожие по звучанию на известную аббревиатуру большевист-ской организации, заменили композитору его собственное имя. Среди близких друзей его называли коротко и определенно: “ВПСС”.

Надо сказать, что и сам Василий Павлович был не прочь поиграть словами. Особенно если они услаждали его профессиональный слух музыкальными ассоциациями. В свое время в композиторской среде был популярен анекдот о встрече Соловьева-Седого с композитором Вано Мурадели. “Вано, — приветствовал его Василий Павлович, — ведь ты не композитор”. – “Почему?” – удивился тот. “У тебя все не так. Даже в фамилии. Смотри сам. Вместо └ми“ у тебя └му“, вместо └рэ“ └ра“, вместо └до“ – └де“, вместо └ля“ – └ли“. Да и подпись Василия Павловича Соловьева-Седого, говорят, представляла собой графическое изображение музыкальной гаммы: ФаСиЛяСиДо, то есть ВаСиЛий СеДой.

 

5.

Символизм как общеевропейское направление в искусстве и литературе господствовал в России почти полвека, с 1870-х годов и вплоть до начала Первой мировой войны. Основная художественная идея символизма сводилась к пониманию мира как знака, символа, “вещи в себе”, метафоры, не требующей дополнительной расшифровки. В рамки такого мировоззрения легко вписывался безошибочно найденный псевдоним. Андрей Белый выглядел точнее и логичнее, чем Борис Бугаев, а Максим Горький – убедительнее, чем Алексей Пешков. Может быть, Александр Блок никогда не пользовался псевдонимами только потому, что его настоящая фамилия оказалась такой удачной. Она исключительно точно гармонировала с художественными тенденциями времени.

Основоположником новой поэзии нового, XX века в литературе считается Иннокентий Федорович Анненский. Известный филолог, писатель, переводчик, литературный критик и педагог вошел в историю русской культуры исключительно как поэт, хотя практически все его стихи увидели свет только после кончины их автора. Первый оригинальный сборник поэта “Кипарисовый ларец” появился только через год после его смерти, в 1910 году. В названии не было ничего оригинального или претенциозного, как это могло показаться на первый взгляд. У Анненского был небольшой ларец из кипарисового дерева, в котором он хранил свои стихи. Содержимое этого ларца и составило сборник стихов. Однако для воспитанных на античной культуре знатоков поэзии смысл названия таким банальным не казался. Оно оказалось символичным. В античности кипарис был связан с культом умерших. Овидий в “Метаморфозах” рассказывает романтическую историю о любви юноши по имени Кипарис к прекрасному оленю, которого он однажды смертельно ранил. В ужасе от содеянного Кипарис обратился к богам с просьбой превратить его в дерево печали, чтобы он мог вечно стоять над могилой друга, оплакивая его случайную смерть. С тех пор кипарисовое дерево неразрывно связано со смертью, а традиция хоронить особо почитаемых покойников в кипарисовых гробах существует в мире до сих пор. Так что образ кипарисовой шкатулки, в которой Иннокентий Анненский то ли хранил, то ли хоронил свои стихи при жизни, как для него самого, так и для поклонников его таланта каждый раз наполнялся глубоким мистическим смыслом.

В биографии Анненского было одно знаменательное совпадение. Ровно сто лет назад, в том же Царском Селе, где жил и преподавал Иннокентий Федорович, учился в лицее Пушкин, признанный современниками патриархом русской поэзии предыдущего, XIX века. Было и другое мистическое обстоятельство. Пушкин происходил из рода знаменитого Абрама Петровича Ганнибала. А в семье Анненских жило старинное предание, согласно которому бабушка Иннокентия Федоровича по матери происходила из того же рода. Она будто бы была не то законной, не то внебрачной женой одного из сыновей Абрама Петровича. Документальных свидетельств этому, кажется, нет, да и где им быть, если известно, какими плодовитыми и любвеобильными были мужские представители знаменитого рода Арапа Петра Великого.

По внешним и внутренним признакам Анненский был тихим, скромным и незаметным человеком. Никогда не преувеличивал свое значение в поэзии. Видел себя не более чем в скромной роли переводчика. В 1904 году вышла его книга переводов древнегреческих поэтов. Так он, мало того, что назвал ее “Тихие песни”, что само по себе выглядело символом, но и подписался псевдонимом “Ник Т-о”. С одной стороны, эта таинственная изящная грамматическая конструкция сохраняла буквы, входящие в имя “Иннокентий”, с другой— прочитывалась как отрицательное местоимение “Никто”. Только немногие посвященные догадывались о причине такого выбора. Так назвал себя мудрый Одиссей, чтобы спастись из пещеры античного чудовища – одноглазого циклопа Полифема.

Одним из наиболее ярких представителей символизма, его идеологом и вдохновителем была поэтесса Зинаида Николаевна Гиппиус. Она автор пяти поэтических сборников, нескольких романов и автобиографических повестей. Но главная ее за-слуга состояла в том, что она сплачивала вокруг себя творческих людей одинакового мировоззрения.

Предки Гиппиус еще в XVI веке переселились из германского княжества Мекленбург в Москву, где поменяли фамилию фон Гинген на фон Гиппиус. В Петербурге, в Доме Мурузи на Литейном проспекте Гиппиус прожила почти четверть века. Здесь, в квартире № 20, был едва ли не самый знаменитый в Петербурге литературный салон. В начале XX века он стал одним из центров общественной жизни столицы. Здесь, по выражению Г. Чулкова, собирались все “философствующие лирики” и “лирические философы”. Царила в салоне умная, капризная и прекрасная Зинаида. Отсюда по Петербургу распространялись скандальные сплетни как о ней самой, так и о ее супруге Дмитрии Мережковском. Однако к ней прислушивались, и очень часто ее парадоксальные мысли, шокирующие поначалу непривычной остротой и смелостью, вдруг становились всеобщим достоянием и превращались в общественное мнение, с которым нельзя было не считаться.

Между тем суждения о ней самой носили самый противоречивый характер. В сознании современников она была “то боттичелливской мадонной, то демониче-ской соблазнительницей”, что, впрочем, как нельзя лучше отражало общее состояние раздвоенности и противоречивости, царившее во всем обществе того предреволюционного времени. Ее называли “Дерзкой Сатанессой” и “Белой Дьяволицей”. Последнее прозвище ассоциировалось с холодной мраморной скульптурой Венеры, установленной в начале XVIII века в Летнем саду. Скандальную известность в народе скульптура приобрела еще при Петре I. В народе ее прозвали “Срамной девкой”, “Блудницей вавилонской” и “Белой дьяволицей”. По свидетельству современников, в ее сторону многие плевались. У скульптуры пришлось поставить часового.

Холодная и умная красавица Зинаида дразнила посетителей салона экстравагантными нарядами, обволакивала юных поклонников туманом мистики и загадочности, жалила ядовитыми репликами и обвораживала загадочной улыбкой Джоконды. Она была настоящей “СтервоЗинкой”, как ее иногда называли. Анна Ахматова, много позже вспоминая о Зинаиде Гиппиус, ворчала, что это была “умная, образованная женщина, но пакостная и злая”. Сергей Есенин, познакомившийся с ней в 1915 году, называл ее “Дама с лорнетом”. Она принимала посетителей далеко за полночь, полулежа на козетке, рассматривая гостей в свою знаменитую лорнетку. Ее уважали, ненавидели и боялись одновременно. Еще одним ее прозвищем было “Петербургская Кассандра”. Она и вправду была не прочь попророчествовать. В то же время в богемном Петербурге к ней относились с известным пиететом и награждали лестными эпитетами: “Декадентская Мадонна” и “Зинаида Прекрасная”.

Строго говоря, псевдонимами Гиппиус не пользовалась. Но однажды в полемической статье, выражавшей ее особое отношение к предмету спора, подписалась: “Антон Крайний”. Но и этого хватило, чтобы псевдоним стал объектом внимания городского фольклора. В советские времена, когда способы влияния на писатель-ские умы сводились к запретам на публикацию нежелательной литературы, безжалостной правке допущенного к печатному станку текста и немилосердному вымарыванию неугодных имен, появился анекдот. “В вашей статье цитата из Мережковского, — сурово глядя на автора, говорит сотрудник Горлита. – Как вы ее подпишете? Мережковский запрещен”. – “Муж Зинаиды Гиппиус”. – “Но Гиппиус тоже запрещена”. – “Тогда муж Антона Крайнего”. – “Ну, это другое дело”.

В 1920 году, не приняв ни революции, ни советской власти, Зинаида Николаевна Гиппиус выехала за границу. Умерла в эмиграции, так и оставшись непримиримым врагом большевиков и советской власти.

Характерным для эпохи символизма стало вымышленное литературное имя 24-летнего конторщика в железнодорожных мастерских Алексея Максимовича Пешкова – Максим Горький. Впервые оно появилось в качестве подписи к рассказу “Макар Чудра” в тифлисской газете “Кавказ” в 1892 году. Псевдоним прижился не сразу. Вслед за ним появились и другие. Похоже, что Алексей Пешков экспериментировал. Так, например, под одной заметкой в “Самарской газете” он подписался латинским словом “Pocatus”, что в переводе означает “Мирный”. Были и другие пробы. Но в историю русской и мировой литературы он вошел под именем Максим Горький.

К своему знаменитому псевдониму Горький относился с известной долей иронии. Надо сказать, что самоирония для него была, видимо, простой и самой надежной гарантией самосохранения. От распада. Ведь Горькому не раз приходилось разочаровываться в кумирах, в том числе в своих же товарищах- большевиках и в деле, которому он, Горький, старался беззаветно служить. Ему это удалось. Как личность Горький сохранился. Но о том, что ему это стоило, можно только догадываться. Как вспоминает один из собеседников писателя, в последние годы жизни на вопрос, как он оценивает время, прожитое в большевистской России, писатель Максим Горький ответил печальным каламбуром: “Максимально горьким”. Кто знает, может быть, при этом он вспомнил, как однажды поссорился с Виктором Шклов-ским за то, что тот зло бросил ему в лицо: “Человек – это звучит горько!”

Впрочем, сам этот расхожий каламбур давно уже оброс многочисленными легендами. Согласно одной из них, в петроградской квартире Горького на Кронверкском проспекте существовала традиция: при посещении туалета каждый мог оставить свою подпись на стене. Рассказывают, что традиция оборвалась, когда Горький обиделся на кого-то из посетителей, который на самом видном месте написал: “Максим Гордый – звучит горько”.

Подлинные имя и фамилия блестящего поэта-сатирика русского Серебряного века, который подписывался псевдонимом Саша Черный, — Александр Михайлович Гликберг. Он родился в Одессе в семье аптечного провизора. В Петербург приехал в 1905 году и сразу же стал сотрудником одного из лучших столичных сатирических журналов “Зритель”. В этом журнале впервые и появился псевдоним. Так было подписано сатирическое стихотворение “Чепуха”. Затем печатался и в других массовых изданиях. Был необыкновенно популярен в либеральных и демократических кругах. Одна за другой вышли две его книги сатир. Но революции Саша Черный не принял и в 1920-х годах уехал за границу. С 1924 года жил в Берлине.

Популярный псевдоним Саши Черного родился из обыкновенной моды на такие фамилии. Достаточно вспомнить Андрея Белого, Максима Горького, Демьяна Бедного. Но, пожалуй, у Саши Черного на такой псевдоним были большие основания, чем у многих других. Ни Борис Бугаев, ни Алеша Пешков, ни Ефим Придворов не были ни белыми, ни горькими, ни бедными. Вряд ли был таким уж веселым Николай Кочкуров, взявший себе литературный псевдоним Артем Веселый. И только Александр Гликберг, по воспоминаниям Александра Ивановича Куприна, действительно был “настоящим брюнетом с блестящими черными непослушными волосами”. Между прочим, когда к пятидесяти годам он утратил эти физиологические природные особенности и стал седым, то сам отказался от своего ставшего уже знаменитым псевдонима. “Какой же я теперь Саша Черный? Придется себя называть поневоле уже не Сашей, а Александром Черным”. И стал с тех пор подписываться:
А. Черный.

На целых сорок лет имя Саши Черного было вычеркнуто из русской культуры. О нем просто забыли. Только в 1960 году по инициативе К. И. Чуковского в “Библиотеке поэта” был издан первый при советской власти сборник его стихотворений. Впечатление, которое произвело это издание на читающую публику, было подобно взрыву. Советская интеллигенция увидела в его стихах отдушину, хоть все они и были посвящены царскому времени. Однако это был тот эзопов язык, которого так не хватало советским интеллектуалам. Стихи заучивали наизусть. Их передавали из уст в уста. С ними происходило примерно то, что в свое время случилось с грибоедовским “Горем от ума”. Их разобрали на цитаты. А когда Галина Вишневская исполнила ораторию Дмитрия Шостаковича на слова наиболее известных сатир Саши Черного, то в фольклоре появилась удивительная формула, отражающая отношение интеллигенции к социалистическому реализму в советской культуре: “Нет у нас ни Черных, нет у нас ни Белых – одни серые”.

Современником Максима Горького и Саши Черного был уже упомянутый нами молодой и довольно успешный журналист, подвизавшийся на ниве литературной критики Корней Чуковский. Имя и фамилия писателя вымышлены им самим. Они образованы из его родовой фамилии Корнейчуков. И звали-то Корнейчукова не Корнеем Ивановичем, а Николаем Васильевичем. Почему надо было при этом отказываться от подлинного отчества, неизвестно.

Корней Чуковский родился в Петербурге, детские годы провел в Одессе. Начинал как издатель. Сотрудничал в журналах, где публиковал критические статьи о писателях и литературе. Но более всего Чуковский известен своими произведениями для детей. Он автор сказок “Айболит”, “Тараканище”, “Муха-цокотуха” и многих других знаменитых детских стихов.

В петербургский городской фольклор Чуковский навсегда вошел легендой о происхождении Бармалеевой улицы. Как известно, среди узких романтических улиц Петроградской стороны есть одна из немногих, чудом избежавших переименования и сохранившая свое странное сказочное название “Бармалеева”. Мнения исследователей по поводу происхождения этого необычного городского топонима расходятся. Одни утверждают, что он восходит к широко распространенной в Англии фамилии Бромлей, представители которой жили когда-то в Петербурге. Они-де и превратили английскую фамилию в русскую: Бармалеев. Другие ссылаются на Толковый словарь Владимира Ивановича Даля, где есть слово “бармолить” в значении “невнятно бормотать”. Вполне вероятно, утверждают они, производное от него “бармалей” могло стать прозвищем человека. От него будто бы и пошло название улицы.

Однако в городе бытует легенда о том, что Бармалеевой улица названа по имени страшного разбойника-людоеда из сказки Корнея Чуковского. У этой легенды совершенно реальная биография с конкретными именами родителей и почти точной датой рождения. К. И. Чуковский рассказывал, что как-то в начале 1920-х годов они с художником М. В. Добужинским, бродя по городу, оказались на улочке с этим смешным названием. Посыпались шуточные предположения и фантастические догадки. Вскоре сошлись на том, что улица получила имя африканского разбойника Бармалея. Тут же, на улице, Добужинский нарисовал портрет воображаемого разбойника, а у Чуковского родилась идея написать к рисункам художника стихи. Так появилась знаменитая сказка.

Но не только благодаря легенде о Бармалеевой улице имя Чуковского осталось в городском фольклоре. Литературный псевдоним сослужил еще одну службу. В начале XX века петербургская фразеология обогатилась таким замечательным словом, как “Чукоккала”. Так Корней Иванович обозвал знаменитый самодельный альбом, где многочисленные посетители его дачи в Куоккале могли оставить свои остроумные автографы, дружеские шаржи, шутливые приветствия, искрометные эпиграммы, афоризмы – словом, все, что хотели и на что были способны. Благодаря тому, что в гости к Чуковскому сходились и съезжались лучшие и талантливейшие умы того времени, альбом превратился в уникальное собрание экспромтов. Ныне о “Чукоккале” знают все. Альбом издан отдельной книгой массовым тиражом. Но, может быть, не всем известно происхождение такого замысловатого названия. Оказывается, эта необычная грамматическая конструкция является аббревиатурой. Ее первая часть состоит из начальных букв псевдонима писателя – ЧУКОвский, а вторая – из последних пяти литер исторического названия финского дачного местечка
КуоККАЛА, переименованного в 1948 году в поселок Репино.

 

6.

Литературные мистификации, дружеские розыгрыши в творческой среде Петербурга были делом обычным. Правда, вначале они не носили ярко выраженного игрового характера. Просто свои произведения многие авторы неуклюже пытались выдавать за чужие. Пушкинские “Повести Белкина” или “Сенсации и замечания госпожи Курдюковой” Мятлева еще не были в полном смысле слова розыгрышами. Распознать, кто скрывается за вымышленными именами, для читающей публики ничего не стоило. Да и сами авторы не очень-то прятали свое подлинное лицо. Чаще всего они тут же на обложке или на титульном листе раскрывали свою настоящую фамилию в качестве случайного обладателя рукописи, переводчика или издателя. Но вот в середине XIX века писатель Г. П. Данилевский опубликовал в издательстве “Пантеон” поэму “Адвокатство женщины” под именем Евгении Сарафановой. Причем сопроводил рукопись письмом, подписанным тем же именем. А затем после публикации поэмы направил в редакцию еще одно письмо от ее имени с текстом, не вызвавшим никаких подозрений: “Плакала от счастья. Благодарю. … Если можно, пришлите мне какое-нибудь вознаграждение: я девушка бедная”. В мистификацию поверили, и гонорар выслали. Впоследствии Данилевский сам во всем признался, а чтобы поверили в то, что поэму написал он, включил ее в собрание своих сочинений.

Мистифицировали и другие писатели. Но в богатой истории петербургского литературного псевдонима были две мистификации, которые по своему масштабу и изощренности превзошли все, ранее известное в этой области. Наш очерк был бы
неполным без рассказа об этих двух легендарных розыгрышах, блестяще исполненных в Петербурге по всем правилам городского фольклора. Авторами, режиссерами, постановщиками и актерами одной из этих мистификаций были четыре литератора: Алексей Константинович Толстой и три его двоюродных брата: Алексей, Владимир и Александр Михайловичи Жемчужниковы. Коллективным псевдонимом для себя они выбрали: Козьма Прутков.

Любопытно как само рождение, так и эволюция этого бессмертного литературного имени. Впервые совместные творческие опыты четырех авторов появились в “Литературном ералаше” — юмористическом приложении к журналу “Современник” под названием “Досуги Кузьмы Пруткова”. Из Кузьмы в Козьму он превратился через много лет, уже после прекращения “своей” литературной деятельности. По одной из версий, Козьмой он стал благодаря появлению в печати сборника реального калужского поэта Козьмы Тиморушина, чьи курьезные стихи были “близки по духу своему” опусам своего тезки Козьмы Пруткова. Был и реальный прототип этого коллективного образа. Им, по общему мнению литературоведов, стал лирический поэт 1830-х годов В. В. Бенедиктов. Впрочем, пародийных стрел вездесущего и безжалостного Козьмы Пруткова не избежали и многие другие поэты, в том числе такие известные, как Хомяков, Щербина, Фет, Полонский. Так что у Козьмы Пруткова не только коллективный “родитель”, но и коллективный прообраз.

Из полностью вымышленной биографии Козьмы Пруткова, предпосланной в его первом полном собрании сочинений, известно, что Козьма Петрович Прутков родился 11 апреля 1803 года и в молодости служил в гусарском полку. В 1823 году вышел в отставку и поступил на гражданскую службу в Пробирную палату. Дослужился до должности директора. Публиковаться Козьма Прутков начал в 1850 году, а умер в чине действительного статского советника и в звании директора Пробирной палаты 13 января 1863 года. При этом надо сказать, что если должности директора Пробирной палаты на самом деле никогда не существовало, то название учреждения не выдумано. Такое заведение действительно находилось в составе Департамента горных и соляных дел Министерства финансов и называлось: Санкт-Петербургская и Московская пробирные палаты для испытания и клеймения золота и серебра.

Петербургская пробирная палата на набережной Екатерининского канала, 51 просуществовала до конца XX столетия и была ликвидирована только в 1980 году. Впрочем, в городском фольклоре “Пробирной палатой” до сих пор называют бывшую Палату мер и весов, а ныне Институт метрологии имени Д. И. Менделеева, что издавна располагается на Московском проспекте, 19. Там и в самом деле ставились пробы, но не на слитках драгоценных металлов, а на бытовых и технических приборах после их очередной проверки и испытаний.

В дополнение к придуманным фактам биографии Козьмы Пруткова можно добавить некоторые сведения из жизни его “родителей”. Алексей Толстой был видным лирическим поэтом середины XIX столетия, братья Жемчужниковы так же не были лишены поэтического дара, а все вместе эти четверо одаренных молодых людей были яркими представителями “золотой молодежи”, салонными остряками, неиссякаемыми балагурами и зубоскалами. Об их проделках говорил весь тогдашний Петербург, каждый раз поражаясь неистощимой фантазии этих “шалунов” и “забавников”. Так однажды Александр Жемчужников ночью, переодевшись в мундир флигель-адъютанта, объехал всех виднейших архитекторов Петербурга с приказанием наутро явиться во дворец “ввиду того, что провалился Исаакиевский собор”.

Популярность уникального творческого союза под названием “Козьма Прутков” была так велика, что многие их афоризмы вошли в живую речь: “Зри в корень”, “Усердие все превозмогает”, “Небо, усеянное звездами, похоже на грудь заслуженного генерала”, “Только в государственной службе познаешь истину” и многие другие. Впоследствии, наряду с плодами их собственного творчества, им приписывали и чужие остроумные афоризмы и высказывания. Известно, что многие публицисты и писатели сознательно вкладывали в уста Козьмы Пруткова собственные мысли, предваряя их расхожим, проверенным и безотказным литературным приемом: “как сказал Козьма Прутков”. Известен так же и шуточный литературный перевертыш: “Козьма с Прудков”, восходящий как к названию одного из исторических районов Петербурга – Прудкам, так и к имени нашего вымышленного героя.

Нарицательным стало не только имя Козьмы Пруткова, но и сама Пробирная палата, где он якобы служил. Достаточно вспомнить характерное восклицание не-ожиданно появившегося в Черноморском отделении “Геркулеса” незабвенного Остапа Бендера из “Золотого теленка” Ильи Ильфа и Евгения Петрова о “непорядке в пробирной палатке”.

Что же касается афоризмов самого Козьмы Пруткова, то их жизнь в повседневном обиходе становилась порой совершенно непредсказуемой. Известно, что после восстановления Зимнего дворца, жестоко пострадавшего в пожаре 1837 года, была изготовлена медаль, текст к которой будто бы предложил сам Николай I. На медали было написано: “Усердие все превозмогает”. И трудно поверить в то, что император отдавал себе отчет в том, что это изречение принадлежит бессмертному Козьме Пруткову. Иначе оно вряд ли появилось бы на медали.

Появились в литературе и последователи легендарного Козьмы Пруткова. Чаще всего они выдавали себя за его детей, внуков, а теперь уже и за правнуков. Так что традиция не умирает.

Вторая мистификация была разыграна в Петербурге более чем через пятьдесят лет после первой публикации Козьмы Пруткова и связана с экзотическим именем поэтессы Черубины де Габриак. В 1909 или в 1910 году в редакцию только что основанного литературно-художественного иллюстрированного журнала “Аполлон” пришла никому ранее не известная юная поэтесса Елизавета Ивановна Дмитриева. Она работала преподавательницей младших классов в гимназии, жила на весьма скромную зарплату и была исключительно застенчива. С детства она мучилась комплексами, была стеснительна и считала себя уродом. Она и в самом деле была девушкой довольно некрасивой. Дело усугублялось еще и тем, что юная дурнушка страдала заметной природной хромотой.

Главный редактор “Аполлона” Сергей Маковский слыл известным петербург-ским эстетом с претензиями на элегантность и аристократизм. Достаточно сказать, что он требовал от сотрудников редакции являться на службу во фраках. Сам Маковский, считавшийся в Петербурге “арбитром вкуса”, приходил в редакцию в высоком накрахмаленном воротничке и сверкающих лакированных ботинках. Поговаривали, что его безукоризненный пробор был вытравлен навсегда каким-то специальным парижским средством. Понятно, что вид застенчивой хромоножки, читающей стихи, не вызвал у Маковского воодушевления. К его идеалу поэтессы более подходил образ демонической, недоступной светской красавицы. Стихи он прослушал невнимательно и отверг их.

На этом все могло и закончиться. Но судьбе было угодно другое. На счастье ли, или на беду, но Елизавета была знакома с неистощимым выдумщиком и любителем розыгрышей поэтом Максимилианом Волошиным. Волошин— поэт не петербург-
ский, хотя одно время сотрудничал с “Аполлоном”. Его настоящая фамилия Кириенко-Волошин. Он родился в Киеве, жил в Москве, в 1893 году переехал в Крым, поселился в Коктебеле. Там и скончался в 1932 году. Петербург не любил. “Не могу выносить Петербурга, литераторов, литературы, журналов, поэтов, редакций, газет, интриг, честолюбий”, — писал он в одном из писем. Петербуржцы отвечали ему тем же. Например, главный редактор журнала Сергей Маковский утверждал, что “среди сотрудников “Аполлона” он оставался чужим по своему складу мышления, по своему самосознанию”.

Между тем это была колоритная фигура, представление о которой можно по-
черпнуть из фольклора. Одним из развлечений многочисленных посетителей дома Валошина в Коктебеле было сочинение дружеских шаржей и рисование карикатур с шутливыми подписями друг на друга. Вот, например, что писали коктебельские гости к юмористическим изображениям гостеприимного и хлебосольного хозяина, кстати, неплохого художника-акварелиста:

 

Толст, неряшлив и взъерошен

Макс Кириенко-Волошин.

 

Ужасный Макс – он враг народа,

Его извергнув, ахнула природа.

 

Легенды о нем смахивают на рассказы о дионисийских оргиях на легендарной “Башне” Вячеслава Иванова. Волошина называли “Синей Бородой” и содержателем гарема. Он будто бы ходил в прозрачном хитоне до колен, под которым не было нижнего белья, а то и вовсе голый с венком из роз на голове. Его гостеприимный дом в Коктебеле называли “очагом разврата”. Все его гости должны были одеваться в “полпижамы”, то есть,“кто в нижнюю часть, а кто в верхнюю”. Судачили о “праве первой ночи”, которое он будто бы присвоил себе по отношению к приезжающим дамам, независимо от того, кто их сопровождает, и замужем они или нет. Но главное, что единодушно отмечали все, знавшие его и в Москве, и в Петербурге, и в Коктебеле,— это то, что он был любителем мистификаций.

Именно ему пришла в голову идея примерно наказать Маковского, поиздевавшись над его эстетством, а заодно и опубликовать таким образом стихи Дмитриевой, к которой Макс был неравнодушен. Для этого неплохо подходил жанр подзабытой к тому времени мистификации. Для реализации этой идеи решили создать образ роковой женщины с потомственными корнями в Южной Америке. Выбрали имя. Оно было составлено из имени одной из героинь рассказов американского писателя Фрэнсиса Брета-Гарта – Черубина и найденного в книгах по магии одного из имен беса – Габриак. Оба имени Волошин объединил дворянской приставкой “де”. Получилось довольно загадочно и романтично – Черубина де Габриак. “Они никогда не расшифруют!”— удовлетворенно воскликнул Волошин. Письмо Маковскому написали на прекрасной бумаге и запечатали сургучной печатью с девизом на латинском языке: “Vae victis!”, что, как полагали выдумщики, будет легко переведено Маковским на русский язык: “Горе побежденным!”. Стихи Елизаветы Дмитриевой под псевдонимом Черубина де Габриак были опубликованы.

С этого момента легенда о загадочной и таинственной Черубине со скоростью молнии распространилась по Петербургу. Все виднейшие петербургские поэты в нее влюбились. Сам Маковский посылал Черубине букеты роскошных роз и орхидей. Изображал влюбленность и автор мистификации Волошин. Однажды из-за Черубины он дрался на дуэли с Гумилевым. Некоторое время об этой истории говорил весь Петербург. Будто бы Гумилев просил Черубину выйти за нее замуж, но, получив отказ, публично высказался о ней в самых откровенных выражениях. Волошин вступился за девушку и дал Гумилеву пощечину. Тут же последовал вызов на дуэль. Дрались не где-нибудь, а на Черной речке, подчеркивая тем самым свою роль в отечественной поэзии. На Черной речке произошла знаменитая дуэль между Пушкиным и Дантесом. На этот раз все обошлось.

Казалось, конец этой блестящей игры никогда не наступит. Но вдруг Елизавету Дмитриеву будто бы начала мучить совесть. И она решила во всем признаться Маковскому. Правда, по некоторым преданиям, к тому времени ее уже выследили и разоблачили сами сотрудники редакции “Аполлона”. Так или иначе, все тайное стало явным. Елизавета явилась к Маковскому с повинной. Понятно, что тот постарался “сохранить лицо” и сказал, что “сам обо всем догадывался и лишь давал возможность поэтессе довести игру до конца”.

Надо сказать, что личная жизнь Дмитриевой продолжала оставаться столь же загадочной до самого конца. Так, никто не знает ни точной даты ее кончины, ни места ее захоронения. По одним сведениям, она скончалась в 1925 году, по другим – в 1931-м. По одним — в Туркмении, куда уехала вместе со своим мужем, по другим — на Соловках, куда ее сослали по так называемому “академическому делу”. Известно только, что ее фамилия в замужестве – Васильева. Совсем недавно, уже в наше время, в печати появился томик стихов этой, как оказалось, вовсе не бесталанной поэтессы.

7.

Трудно сказать, какой псевдоним в истории мировой цивилизации появился раньше: литературный или политический. Скорее всего, одновременно. Первые памфлеты и эпиграммы, направленные против римских императоров, были или анонимны, или подписаны вымышленными именами. По свидетельству Тацита, десятки невинных людей, всего лишь заподозренных в их авторстве, были задушены в темницах или сброшены с легендарной Тарпейской скалы. С тех пор среди бунтовщиков и революционеров всех времен и народов принято было свои разоблачительные статьи, прокламации и воззвания или не подписывать вообще, или подписывать вымышленными именами, псевдонимами. Россия в этом смысле исключением не была. Емельян Пугачев подписывался именем якобы чудом спасшегося императора Петра III, Радищев свою книгу “Путешествие из Петербурга в Москву, направленную против ужасов крепостного права, выпустил вообще без подписи. Владимир Ульянов с начала своей революционной деятельности и вплоть до 1917 года сменил более ста псевдонимов, пока не остановился на одном из них. То же самое происходило с большинством его соратников по партийной работе и революционной деятельности. Троцкий, Молотов, Киров, Володарский, Землячка, Сталин, Зиновьев и многие-многие другие имена известных советских партийных и государственных деятелей первых лет советской власти — это псевдонимы.

История самого известного из них – ленинского – путана, замысловата и потому обросла многочисленными мифами и легендами. Подпись “ Ленин” впервые Владимир Ульянов употребил в 1901 году. И то не сам. Как утверждали ученые из существовавшего в Советском Союзе Института марксизма-ленинизма, ее поставила под письмом Владимира Ильича к Плеханову Надежда Константиновна Крупская. Однако фольклор это отрицает. Согласно одной из фольклорных версий, он сам изобрел свой псевдоним по имени хористки Мариинского театра – некой Лены. По другой легенде, фамилия Ленин появилась после известного расстрела царскими войсками забастовщиков на Ленских золотых приисках в 1912 году. Тогда было убито и ранено более пятисот человек. Владимир Ульянов будто бы был потрясен этими событиями, прочитав о них очерк В. Г. Короленко. Тогда-то якобы впервые и возникла у него идея увековечить память о чудовищном преступлении царизма в своем псевдониме.

Согласно третьей легенде, знаменитый псевдоним появился по другим, еще более интригующим обстоятельствам. Вместе с Надеждой Константиновной Крупской в одной из народных школ преподавала выпускница Бестужевских курсов некая Ольга Николаевна Ленина, к которой Владимир Ильич питал тайную привязанность. В память об этих неизвестных даже самой Ольге Николаевне чувствах Владимир Ильич и присвоил себе ее красивую фамилию. Правда у этого легендарного древа есть и официальная ветвь. Один из братьев Ольги Николаевны принимал участие в подготовке нелегальной поездки Владимира Ильича за границу. Он будто бы и предложил изготовить конспиративный паспорт для выезда из России на имя своего отца, Николая Егоровича Ленина, в то время неизлечимо больного и находившегося чуть ли не при смерти человека. Паспорт на имя Ленина был сделан, и с тех пор со своей новой фамилией Владимир Ильич уже не расставался.

Своим псевдонимом Ленин гордился. Петербургский городской фольклор утверждает, что он не раз говаривал: “В партии только три настоящих коммуниста: Ульянов, Ленин и я”.

Ленин ошибался. Как выяснилось уже после его смерти, в партии был еще один претендент на титул “настоящего коммуниста” и “отца и учителя всего прогрессивного человечества”. Это был грузинский революционный деятель, недоучившийся семинарист Иосиф Джугашвили. Своим первым псевдонимом Иосиф взял имя грузинского Робина Гуда, благородного разбойника Кобы, которого простой грузинский народ любил за то, что он грабил только богачей. Правда, в рыцарском характере самого носителя этого псевдонима сомневались даже его соратники по революционной борьбе. Едва речь заходила о чьей-то беспринципности, как среди них мгновенно возникал образ безжалостного экспроприатора, и они говорили: “Поступил, как Коба”. А уж о прозвищах, какими награждал фольклор этого уголовника, и говорить нечего. Его называли “Паханом”, “Сапожником”, “Усом”, “Антихристом”, “Чингисханом”, “Гиениальным Вождем и Каннибалиссиусом”.

К раннему периоду революционной деятельности Иосифа Джугашвили относится выбор и другого псевдонима, который со временем превратился в его знаменитую фамилию. Как известно, Сталин увлекался поэзий, писал стихи сам, любил читать и перечитывать поэму Шота Руставели “Витязь в тигровой шкуре”, особенно в русском переводе, изданном в 1889 году. Переводчиком был ныне вовсе забытый поэт Евгений Сталинский. Если верить легендам, именно от этой фамилии произошел псевдоним Сталина. Выбор не мог не понравиться его изобретателю. Он убедительно характеризовал несгибаемую твердость характера и железную непримиримость витязя без страха и упрека, борца за народное дело. Так думал не только он сам. К 1930-м годам он заставил в это поверить и всех остальных. Легко предположить, что окончательный выбор названия романа Николая Островского “Как закалялась сталь”, сознательно или нет, был сделан не без влияния имени “лучшего друга всех революционеров и писателей”.

Менее известна история еще одного революционного псевдонима – Троцкого. Подлинная фамилия Льва Троцкого – Бронштейн. О том, как появился его знаменитый псевдоним, сохранилась легенда. Однажды он попал в тюрьму, где надзирателем оказался его однофамилец. Надзиратель Бронштейн был человеком исключительно жестоким и крайне грубым. Его все боялись и ненавидели. В тюрьме в основном сидели политические, то есть товарищи по борьбе, и Лев Давидович Бронштейн мог естественно предположить, что по выходе на свободу они унесут с собой память о ненавистном надзирателе, фамилия которого будет ассоциироваться с ним, непримиримым борцом с царизмом. Такая перспектива его явно не устраивала, и он будто бы решил взять себе партийный псевдоним: Троцкий.

Один из крупнейших политических деятелей революционной России XX столетия Лев Давидович Троцкий был наиболее яркой фигурой первых лет советской власти. Он был активным участником Октябрьской революции 1917 года, руководил Петроградским советом, возглавлял Наркомат иностранных дел, занимал другие важнейшие государственные должности. Троцкий внес значительный вклад в создание Красной армии и в организацию обороны страны во время Гражданской войны. О том, какой популярностью пользовался Троцкий, говорит его прозвище — Красный Лев.

Но во внутрипартийных дискуссиях Троцкий был категоричен и непримирим, всегда имел собственное мнение, за что в конце концов и поплатился. Он был подвергнут острой критике, исключен из партии и выслан сначала в Алма-Ату, а в 1929 году – за границу.

В Петербурге с Троцким связана любопытная легенда, которая витает над одним из крупнейших универмагов города – Домом ленинградской торговли, или ДЛТ, как его более часто привычно называют петербуржцы. Аббревиатура ДЛТ появилась в 1965 году, когда на базе нескольких магазинов по продаже промышленных товаров была организована разветвленная торговая фирма “Дом ленинградской торговли”.

Между тем интригующая аббревиатура, легко сходящая за известные инициалы Льва Давидовича Троцкого, породила множество ассоциаций. Появилась легенда о том, что в середине 1920-х годов строгие ревнители русского языка вряд ли могли допустить такую лингвистическую небрежность. Уж если и называть таким образом торговое заведение, то уж никак не Дом ленинградской торговли (ДЛТ), а Ленин-градский дом торговли (ЛДТ). Но, как назло, Лев Давидович Троцкий объявляется врагом народа и изгоняется из священных рядов большевистской партии. И если оставить безупречно правильную аббревиатуру ЛДТ, то не станет ли это невольным памятником опальному члену ЦК ВКП(б), да еще в недавнем прошлом и председателю Петросовета? За это можно и поплатиться. И тогда в тех непростых условиях идеологической борьбы якобы и пошли на дешевый трюк, поступившись общепринятой логикой и обыкновенными правилами письма.

 

8.

Перечислить все псевдонимы невозможно. Только в известном, наиболее полном словаре И. Ф. Масанова, выдержавшем несколько переизданий, содержится более 80 тысяч псевдонимов русских писателей, актеров, ученых, общественных и политических деятелей. Наш рассказ о псевдонимах мы ограничили только теми из них, которые принадлежат персонажам петербургской истории. И то далеко не всем, а исключительно тем, которые или сами являются плодами мифотворчества, или нашли отражение в петербургском городском фольклоре. Надеемся, что рассказы о них обогатили и расширили наше представление об известных и любимых писателях, а их творческие и житейские портреты благодаря фольклору стали еще более яркими и выразительными, более одухотворенными и осмысленными.

В системе причинно-следственных связей псевдоним всегда занимает второе, подчиненное место. Это и понятно. Фамилия человеку достается от его предков, отчество – от отца, имя появляется вне зависимости от собственного желания его будущего носителя в результате разных, порой самых невероятных обстоятельств, вплоть до обыкновенного каприза одного из родителей. И только псевдоним, за редким исключением, всегда является результатом собственного выбора и следствием неожиданно возникших конкретных причин. Иногда эти причины внешние, то есть социальные, иногда внутренние – индивидуальные, личные. Но как в том, так и в другом случае поводом для возникновения псевдонима является литературная или профессиональная деятельность.

Вокруг псевдонимов много разговоров. Псевдонимы своей загадочностью и тайной завораживают обыкновенных читателей и увлекают высоколобых исследователей литературы. Они становятся объектами изучения окололитературных наук. Библиографы, преодолевая споры и сопротивление коллег по профессии, определяют его принадлежность к тому или иному автору, лингвисты, копаясь в этимологических дебрях и продираясь сквозь языковедческие заросли, выявляют смыслы и значения вымышленного имени, литературоведы, искусствоведы и социологи пытаются вскрыть причины появления второго, третьего, пятого, десятого и так далее имени.

Что в этом смысле досталось на долю фольклора?

От античных времен мы в наследство получили народную традицию прибавлять к именам богов дополнительные характеристики: Зевс Громовержец, Венера Прекрасная, Аполлон Мусагет, то есть предводитель муз. Эту языческую практику подхватила и успешно использует христианская церковь. Имена православных святых, как правило, сопровождаются дополнительными эпитетами фольклорного происхождения: Георгий Победоносец, Никола Морской, Ксения Петербургская. Применялся этот лингвистический обычай и в отношении светских людей: Анна Кровавая, Александр Благословенный, Николай Палкин. Такой безошибочный прием не оставлял никаких сомнений в принадлежности нового имени тому или иному историческому персонажу. Сколько бы ни было в истории русского государства императоров с одними и теми же именами, мы со школьной скамьи знаем, что эпитет “Палкин” применим исключительно к Николаю I, а “Благословенный” — только к Александру I.

В России XVIII столетия дополнительное имя приобрело государственный статус. Величайшим полководцам того времени государство жаловало второе имя, которое прибавлялось к первому, родовому, и напоминало о военных победах его носителя. Новое имя становилось официальным и до сих пор пребывает в этом почетном статусе. Во всяком случае, в современных энциклопедических словарях нет ни Румянцева, ни Потемкина, ни Суворова, а есть Румянцев-Задунайский, Потемкин-Таврический, Суворов-Рымникский.

Писателей эта традиция пока еще не коснулась. Однако примеры осторожных попыток ее применения уже есть. Фольклор знает грамматическую конструкцию, однажды уже бытовавшую в литературной среде: “Гоголь – сочинитель “Мертвых душ“”. Кто знает, пройдут годы, может быть, многие десятилетия, а может быть, и столетия, и у литераторов появится второе, почетное имя. Психологически мы к этому готовы уже сегодня: имя известного писателя в нашем сознании, как правило, ассоциируется только с одним из его произведений: Пушкин – автор поэмы “Евгений Онегин”, Толстой – романа “Война и мир”, Достоевский – “Преступления и наказания” и так далее. Даже для поэтов наша избирательная память выбирает одно-два наиболее известных и характерных стихотворения и этим исчерпывает общие сведения об их творчестве.

Пока еще предполагаемые нами гипотетические варианты будущих возможных новых имен не являются ни собственными фамилиями, ни вымышленными псевдонимами. В этих пока еще неуклюжих словосочетаниях нет никаких обязательных признаков фразеологизма, идиомы. В них отсутствуют античная лапидарность и лингвистическое совершенство. Но фольклор изобретателен и непредсказуем. Его творческий ресурс неисчерпаем. Тем более что уже сегодня можно понять, какой мощный потенциал для гуманитарного образования и всеобщего просвещения он содержит. Благодаря такому фольклору наши потомки никогда не смогут перепутать писателей с политическими деятелями или полководцами, как это, к неописуемому ужасу школьных преподавателей, происходит сейчас при социологических опросах подростков и молодежи.

 

 

Версия для печати