Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Нева 2011, 10

Мой самый правильный друг

Кирилл Ковальджи

Кирилл Ковальджи

 

 

Кирилл Владимирович Ковальджи — поэт, прозаик, критик, переводчик. Родился в 1930 году в бессарабском селе Ташлык (теперь Одесская область, Украина). В 1940 году в Белгороде-Днестровском окончил среднюю школу и Учительский институт. Печатается с 1947 года. Окончил московский Литературный институт им. А. М. Горького в 1954 году, работал журналистом в Кишиневе. Там же выпустил первый сборник стихотворений «Испытание» (1955), был принят в члены Союза писателей (1956). С 1959 года живет в Москве. Работник аппарата правления СП ССР, затем ответственный редактор журнала «Произведения и мнения» (1971), зав. отделом и член редколлегии в журналах «Литературное обозрение» (1972), «Юность» (1979), главный редактор издательства «Московский рабочий» (1992–2001), член Комиссии по вопросам помилования при Президенте РФ (1995–2001). Работает в Фонде СЭИП главным редактором интернет-журнала «Пролог». Лауреат литературной премии Союза писателей Москвы «Венец» (2000). Награжден медалями СССР, Румынии и Молдавии. Заслуженный работник культуры РФ. Около двух десятилетий руководил поэтической студией, вел творческие семинары в Литературном институте. Секретарь Союза писателей Москвы, член русского ПЕН-Центра.

 

мой самый правильный друг

 

 

Боря был самым правильным на нашем курсе, даже слишком. Отличник, не пил (почти), не курил, за девочками и вовсе не бегал. Умный, справедливый, идейный и просто красивый парень. Положительного героя он мог писать с самого себя. Немудрено, что сразу стал расти по комсомольской линии.

Каюсь, в свое время я воспользовался им как прототипом для моего Алика из повести «Пять точек на карте», в каком-то смысле он играл роль антипода «неправильного» Коли Карцева, которого (опять же каюсь) писал частично с самого себя. Но ни мои «герои», ни мы сами не были противниками, отношения складывались по-товарищески добросердечно. Хотя, конечно, и пикировались и подтрунивали друг над другом…

Не знаю, куда делся его отец, — мать одна воспитывала его и брата-близнеца, причем так привязывала их к себе своей истовой (жертвенной?) любовью, что оба брата женились только после ее смерти — когда им было лет под сорок.

Я был как-то у него к гостях в Ленинграде и к слову похвалил его перед его мамой и как сильного шахматиста (Боря, первокатегорник, мог играть и «вслепую»), и тут его мама призналась мне, что сознательно учила братьев шахматам, мечтала даже вырастить из них чуть ли не чемпионов, и все это, как я понял, чтобы держать их подальше от политики. Страх, меня удививший, поскольку мое детство прошло в совсем иной среде (в румынской Бессарабии) и я понятия не имел о менталитете тех, кто пережил советские тридцатые годы…

Боря делал вполне успешную честную карьеру — она известна, он стал во главе одного из видных литературных журналов, выпустил несколько вполне добросовестных прозаических книг, а в годы перестройки пережил свой «звездный час»: прекрасно выступал как депутат первого съезда — того самого, горбачевского.

Что ему стоило пересмотреть свою прежнюю партийную правильность? Думаю, дорого и больно. Всё случилось после института и после его призыва в армию. Но несомненно, что надлом был драматичным. Он запил, вернее — стал запойным. То держался, то срывался…

Этого от него я никак не ожидал. Хотя мог догадаться, что такая участь — не редкость для совестливых советских писателей…

Однажды, уже будучи депутатом, он пьяный завалился ко мне домой, выпил еще и еще, становился всё печальней. Мы с Ниной его уложили спать. Где-то в шестом часу утра я проснулся от тихого шороха и едва успел догнать Борю в коридоре у двери. Он тихо проснулся среди ночи, тихо оделся и попытался столь же тихо и незаметно смыться, чтобы вернуться в гостиницу. Ему было стыдно…

В феврале 1953 года я и Боря были на практике в Кишинёве в газете «Молодежь Молдавии», где по-прежнему главным редактором работала Екатерина Бибилейшвили (в прошлом 52 году я был у нее на практике с Олегом Бушко-Жуком). Запомнилось только, что к Боре (и ко мне) благоволила девушка по имени Воля. К слову, за все годы в Литинституте я не видел Борю с девушкой.

Тогда по настоянию Бибилейшвили я наскоро сочинил дежурный стих на тему «первого народного депутата» Сталина. По иронии судьбы этот стих был опубликован на обороте полосы, где был напечатан бюллетень о тяжелой болезни вождя. Вполне возможно, мой стих о Сталине оказался последним о нем как о живом…

Боря любил поэзию, дружил с поэтом Сашей Гевелингом, и однажды он, убежденный прозаик, придумал две стихотворные строки, которые мы сразу подхватили как сенсацию:

 

Мои не раз целованные губы

К твоим ни разу не целованным губам…

 

То ли Саша Гевелинг, то ли Леша Смольников размножили эти стихи в десяти экземплярах и развесили на стволах берез и сосен по дороге на станцию (наше общежитие располагалось в Переделкине). Под двустишием красовалась подпись: «Борис Никольский».

Бедный автор бегал по лесу и изымал экземпляры своего сочинения. Посмеялись бы, и ладно. Но вскоре заявился милиционер к автору с расспросами, зачем он развесил эти «листовки» и что они означали…

Однажды с Борей был странный случай. Стоял он неподалеку от института, прислонясь к стене, — ждал ли кого или о чем-то думал, но вдруг прилично одетый мужчина средних лет несколько раз прошел мимо него туда и обратно и наконец, волнуясь, попросил его выслушать:

— Молодой человек, я вот наблюдаю за вами, я хороший физиономист, я вижу, вы чистый и честный юноша. Я вас прошу, помогите мне. Я очень люблю свою жену, но ей мало того, что я могу ей дать. Я от этого очень страдаю. И она. Пойдемте к нам, мы живем неподалеку, я вас с ней познакомлю, она добрая, ласковая. Побудьте с ней тоже, ничего тут плохого нет. Я вам доверяю…

Опешивший Боря наотрез отказался… Даже и потом краснел, рассказывая…

Узнав о смерти Сталина, мы тут же отправились из Кишинёва в Москву и прибыли 9 марта в день похорон. Собравшись в конференц-зале института, мы слушали трансляцию речей, произносимых с Мавзолея руководителями страны. Громкие рыдания раздавались во время выступления Берия: подействовал, видимо, его грузинский «родной» акцент.

Я горя или особого потрясения не испытывал, я был преисполнен исторической значительностью происходящего, острым интересом к тому, что последует. Еще я дивился массовому желанию «проститься» со Сталиным в Колонном зале, словно его собирались хоронить. Ясно же было, что его просто перенесут через площадь в Мавзолей и там он будет вполне обозримо лежать рядом с Лениным…

Через пятьдесят лет после окончания Литинститута Борис Никольский, главный редактор «Невы», решил посвятить чуть ли не целый номер «юбилею» нашего курса (2004, № 5). Он обратился к бывшим сокурсникам с просьбой принять участие в этой затее. И многие, в том числе я, откликнулись. Но я упоминаю об этом потому, что весьма интересна и значительна сама вступительная статья Никольского. Боря откровенно рассказал о том драматичном, что с ним происходило в те годы. Жаль, что потом в книге «Воспоминания о Литературном институте» эта статья вышла в весьма урезанном виде…

Больным и старым я его не видел. В моей памяти он остается юношей со страдальчески-правильной выправкой, со слегка вскинутой головой, красиво окаймленной волнистой шевелюрой.

 

Версия для печати