Лариса ШУШУНОВА

 

“СМЕРТНОНОСНО ВСПЫХНУВШИЙ КУСТ…”

Н. Уперс. Апокрифы Феогнида. Несобранное. СПб.: ЗАО “Журнал „Звезда””, 2007. — 156 с.

О недавно переизданной книге “Апокрифы Феогнида” и ее таинственном авторе достаточно много говорилось в год ее первого издания (1995), и поэтому нет особой необходимости повторять все имевшие место отзывы — достаточно вспомнить их общий тон: сочетание бурной эротики с высокой поэзией, “Лолита” в стихах, виртуозность и неожиданность. Сквозь заросли литературных аллюзий, юмора, игры вьется еле различимая тропинка лирического сюжета: утрата любви. В каждой клетке текста осуществляется алхимический сплав “низкого” и “высокого”, который в зародышевой форме явлен в “Письмах римскому другу” Бродского, где упоминание о времяпрепровождении с гетерой не менее значимо для лирического субъекта, чем мужественное восхищение картиной мира, в котором ему не будет места.

Только стихами и можно охарактеризовать эту книгу, “эту жизнь, эту пошлость и прелесть, /Этот жадно горящий рубин” (А. Танков). Да, именно, “пошлость”, переплавляемая на стиховом огне в “прелесть”. Не “переплавленная”, а именно “переплавляемая”, ибо происходит действо сие буквально на наших глазах. Привожу одно из 168 восьмистиший полностью, не прибегая к ханженскому многоточию:

После е..и яблоко с хрустом грызли —

Пополам, в невинном эдеме лежа…

От облаток лексики, милый гризли,

Не кривись — лишь облако, лишь пороша.

Лишь мираж, играющий полым звуком.

Физкультура губ, языка, гортани…

Если Бог и жив, то во рту двулуком,

А не там, где думают пуритане.

Ненормативное слово в данном контексте, соотносясь посредством аллитерации с библейским плодом, с легендой о грехопадении Адама, проходит все стадии семантического “чистилища” — очищения от своего “низкого” смысла, и на выходе получается уже не сквернословие, а название религиозно-сакрального акта. Ну не виноват поэт в том, что в русском языке нет литературного слова, которым можно было бы обозначить данное действо без ущерба для смысла, — он сам берет на себя смелость совершить чудо преображения:

Распухает уда удав, глотая

куропаток похоти, крыс соблазна.

почему краса твоя золотая

так скабрезно, стыдно и безобразно

распирает плоть мою, зуб молочный

превращая в мертвенный клык вампира?

как явлюсь я, трубчатый и порочный,

перед трубные очи Владыки Мира?

“Молочный зуб”, превращенный в “мертвенный клык вампира” — каково! Если задаться целью проанализировать синонимы того, чему — опять же — в литературном русском языке определений нет, то можно написать на этом материале глубокое филологическое исследование: какие оттенки чувства соотносятся с тем или иным синонимом. Например, сальность и грубость — “сарделька, торчащая из брюк”, “резиновый водомет”; нежность, заходящая за грань сентиментальности, — “смешной тритончик” с “сиамскими абрикосами”, “пернатый воробышек” (он же “жаворонок”, он же “соловушка” — раздолье для орнитологов!); мистиче-ский ужас — жезл, “увитый венозным змеем”, — что-то уже египетское...

Что касается описаний самого действа, то чисто технической (да простится мне это двусмысленное определение) изобретательности Уперса — его способности находить каждый раз новый ракурс и облекать его словом — позавидовали бы лучшие страницы “Лолиты”. Я говорю сейчас не о глубине разработки темы, а о широте диапазона — от армейского юмора: “...помнишь, Кирн, как я тебя в первый раз-то / раздевал, вспотевшего от испуга? / Превращенье в грязного педераста / твоего наставника, брата, друга” — до утонченного эротизма: “Ах! — слетает с уст, и воском талым / мальчуган обрызгивает лен. / C жемчугом сравню еще, с опалом… /Хоть пронзен стрелой — не ослеплен” (см. у Кушнера: “Я из тех, кто был зорок и точен, любя”).

У петербургского поэта Алексея Пурина, который в процессе подготовки Уперсовых опусов к изданию (принимаем правила игры) многому научился у своего заграничного собрата, есть такие строки:

Было жалко смывать под утро

Твою суть с ладоней и уст.

О, какая там Камасутра!

Смертоносно вспыхнувший куст!

Перламутра звездного пудра,

А не коитус и воллюст.

Понятно, что все, о чем говорится в этом стихотворении из книги “Созвездие рыб”, ничего не имеет общего с “науки страсти нежной”, подменяющей собой подлинное чувство. Дело не в технической стороне (хотя поэтическое мастерство и может ввести невнимательного читателя в заблуждение), ведь об этом говорится прямо: “О, какая там Камасутра!”, а в страсти, уподобленной в своей неистовости видению Моисея: “смертоносно вспыхнувший куст”… И в любимом человеке, природа которого для любящего едина и неделима — “перламутра звездного пудра”…

В “Апокрифах Феогнида” лирическая волна несколько приглушена, как будто поэт хочет укрыться от себя самого, “от насилья бессмертной пошлости людской” за волшебными переливами звукоряда:

Сепия, сангина, терракота…

Ах, во всяком слове спит Эрот!

И любое аханье — охота:

Как у вышивальшиц полон рот

Золотыми иглами. Какая

Буква не напомнит тетиву?

Разве что шипящая… Пока я

Речь держу дрожащую — живу.

Вот о чем это книга — о невозможности молчать. А все эти “одурелые дротики”, “резиновые трубки” и прочие приспособления — не что иное, как модификация древнеримского лозунга “Хлеба и зрелищ!”. Во все века человек вынужден поворачиваться далеко не лучшей своей половиной к социуму. Словно предвосхищая все возможные варианты читательской реакции, Уперс в шуточной форме напоминает о заповеди апостола Павла “Чистым — все чисто”:

Как у этих синих штанов, у нашей

страсти, Кирн, изнанка белее снега:

та же, что у тех, кто лежит с Маняшей

или Нюшей, кому из-под юбки нега

жарко-жарко дышит, кто любит козьи

теребить висюльки (пастушьи нравы!).

ну смешно ж у санок делить полозья,

укоряя левые: вы не правы.

В этом же издании под одной обложкой с “Апокрифами” опубликован другой цикл стихов, по-видимому, недавно обнаруженный в архиве Уперса, — “Адриатические сонеты”, — вот в них “игра полым звуком” уступает место подлинному лирическому переживанию:

Ты засыпал, неся в потемках тела

весь Млечный Путь. Но плоть твоя еще

в моей ладони дремлющей твердела,

и грудь, в другой, вздымалась горячо…

ты просыпался оттого, что губы

и пальцы в явь преображали сны, —

и были мы, безбожники, как трубы

архангелов, горе вознесены…

ты раем был (иных определений

не подобрать!). И ржавая кровать

пружинным пеньем грешных откровений

не уставала к Господу взывать —

и славить персть земную. Повторений

Эдему нет, и раю не бывать.

Трудно найти во всей русской поэзии более откровенные и в то же время более целомудренные строки. Дело даже не в церковной лексике — ведь и в “Апокрифах” очень много богословских терминов. Можно наполнить эротический текст христианскими ламентациями, по-дразнить вкус нетребовательного читателя, но ведь не факт, что получится подлинная лирика, а, если, не дай Бог, нарвешься на новоявленного Жданова, то рискуешь быть заклейменным “барином, мечущимся между будуаром и молельней” (да простит меня русская интеллигенция за рискованную историческую параллель). Что же защищает эти стихи от подозрений в несерьезности авторских намерений и от пошлости толкования — с другой? Только интонация — тоски, отчаяния, присутствующего в этом срывающемся шепоте: “Ты раем был (иных определений / не подобрать)…”, и — безнадежности: “Повторений / Эдему нет, и раю не бывать”.

И еще мне хотелось бы привести четверостишие из малоизвестного стихотворения Алексея Пурина, написанного в конце 1980-х и посвященного первой публикации “Лолиты” в СССР, — оно не вошло ни в одну из его стихотворных книг, будучи включенным в эссе “Набоков и Евтерпа” и записанным без соблюдения строфики, “прозой”, как и заключительные строки набоков-ского “Дара”, но мы все-таки запишем его “в столбик”, это имеет принципиальное значение:

И под сердцем волна голубая

Набухает, бискайская, крупно,

И бо-бо, ибо, my love, любая

Смертоносна любовь и преступна.

Любая — это слово является последним в строке, после него следует сделать паузу, интонационно выделить. Любая любовь преступна, то есть противозаконна в своей основе, ибо дается не по Закону, а по Благодати.