Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Нева 2009, 5

Оленинский кружок, или Петербург–Приютино и обратно

Наум Александрович Синдаловский родился в 1935 году в Ленинграде. Исследователь петербургского городского фольклора. Автор более двадцати книг по истории Петербурга (“Легенды и мифы Санкт-Петербурга” (СПб., 1994), “История Санкт-Петербурга в преданиях и легендах” (СПб., 1997), “От дома к дому… От легенды к легенде. Путеводитель” (СПб., 2001) и других. Постоянный автор “Невы”. Живет в Санкт-Петербурге.

Оленинский кружок, или Петербург–Приютино и обратно

В первое десятилетие после победоносного 1812 года Россия переживала удивительный и небывалый общественный подъем. В 1814 году с поистине античным размахом Петербург встречал вернувшиеся из Парижа, овеянные славой русские войска. Весь путь из Ораниенбаума, куда они прибыли на кораблях, до столицы был усеян цветами. Победителям с истинным русским размахом и щедростью вручали награды и подарки. В их честь произносили приветственные речи и возводили триумфальные арки. Самая величественная арка была сооружена на границе Петербурга — у Обводного канала. Ее возводили по проекту самого модного архитектора того времени Джакомо Кваренги.

Но кроме блестящей победы и громогласной славы, молодые герои двенадцатого года вынесли из заграничных походов, длившихся целых два года, вольнолюбивые идеи, в ярких лучах которых отечественные концепции крепостничества и самодержавия предстались совсем по-иному, не так, как они виделись их отцам и дедам. Само понятие патриотизма приобрело в эти годы новую окраску, взошло на качественно новую ступень. Петербург жаждал общения. Один за другим создавались кружки, возникали общества, появлялись новые салоны. Но если раньше, говоря современным языком, в их функции входила организация досуга, теперь эти социальные объединения становились способом общения, средством получения информации, методом формирования общественного мнения. Один из таких салонов возник в доме Алексея Николаевича Оленина на Фонтанке.

Род Олениных по мужской линии известен из “Дворянской родословной книги”, составленной еще при царе Алексее Михайловиче. Первый из известных Олениных был некий Невзор, живший в первой половине XVI века. Однако есть и иная версия происхождения рода Олениных. Герб Олениных представляет из себя щит, на золотом поле которого изображен черный медведь с сидящей на его спине девушкой в красной одежде и с царской короной на голове. В верхней части щита находятся рыцарский шлем и дворянская корона, которые венчают два оленьих рога. В сложную гербовую композицию включены и другие медведи: один стоит на задних лапах и нюхает розу, два других поддерживают щит по обе его стороны.

Многосложный рисунок герба является иллюстрацией к древней ирландской легенде о короле из рода О’Лейнов. Согласно легенде, умирая, король поделил все свое имущество между сыном и дочерью. Но брат, помня о старинном предсказании, что ирландский престол займет женщина, после смерти отца схватил сестру и бросил в клетку с медведями. Девушка не погибла. Она протянула медведям благоухающую розу и пленила их сердца. Тогда брат, смягчившись, выпустил сестру, но вскоре сам погиб. Сестра стала королевой Ирландии, но продолжала жить среди медведей. У О’Лейнов были враги, которые претендовали на трон, и поэтому начали преследовать девушку. Тогда, чтобы спасти ее, медведица посадила ее на спину и переправилась с ней через пролив во Францию. А уж потом потомки королевы перебрались в Польшу, а затем, при царе Алексее Михайловиче, — в Россию, где стали Олениными.

Заслуживает внимания и родословная супруги Оленина Елизаветы Марковны. Ее мать, Агафоклея Александровна Полторацкая, в девичестве Шишкова, происходила из помещичьего сословия. В свое время она стала супругой мелкопоместного украинского дворянина М. Ф. Полторацкого. По свидетельству современников, Агафоклея Александровна была необыкновенной красавицей и однажды удостоилась даже кисти самого Д. Г. Левицкого.

Вместе с тем в Петербурге она была широко известна своей необыкновенной жестокостью. Говорят, не могла спокойно заснуть, если слух ее не насладится криком избиваемого человека. Причем приказывала пороть за малейшую провинность равно как дворовых людей, так и собственных детей.

В столице ее прозвали Петербургской Салтычихой, от прозвища помещицы Подольского уезда Московской губернии Дарьи Салтыковой, собственноручно замучившей около ста человек. В 1768 году, за полвека до описываемых нами событий, Салтычиха за свою жестокость была осуждена на заключение в монастырскую тюрьму, где и скончалась. Имя ее стало нарицательным.

Если верить фольклору, пытались наказать и Петербургскую Салтычиху. Говорят, едва взошел на престол Александр I, как по городу разнесся слух, что государь, наслышавшись о злодействах Полторачихи, “велел наказать ее публично на Дворцовой площади”. Весть тут же разнеслась по всему городу, и толпы народа бросились посмотреть на эту экзекуцию. Полторачиха в это время сидела у своего окна. Увидев бегущих людей, она спросила: “Куда бежите, православные?” — “На площадь, смотреть, как Полторачиху будут сечь”, — ответили ей. “Ну что ж, бегите, бегите”, — смеясь, говорила им вслед помещица. По другой легенде, придя в ярость оттого, что ее якобы собираются наказать плетьми, она приказала запрячь коней и “вихрем понеслась по площади с криком: “Подлецы! Прежде чем меня выпорют, я вас половину передавлю”.

В Петербурге Агафоклея Александровна владела огромным участком земли между Обуховским (ныне Московским) проспектом, Гороховой улицей, рекой Фонтанкой и Садовой улицей. У нее было три дочери, которым она и разделила свои земли в приданое. Часть этого участка получила одна из них — Елизавета Марковна, которая вышла замуж за будущего директора Публичной библиотеки и президента Академии художеств Алексея Николаевича Оленина.

Сам Оленин родился в Москве и впервые в Петербурге появился в 1774 году. Здесь он воспитывался у своей родственницы Е. Р. Дашковой, которая в то время возглавляла Петербургскую академию наук. Смышленого мальчика заметила Екатерина II. Она приказала записать его в Пажеский корпус. За три года до выпуска по повелению императрицы Оленин отправился за границу “для совершенствования знаний в воинских и словесных науках”. Там он учился сначала в артиллерийском училище, а затем в Дрезденском университете. Параллельно небезуспешно занимался языками, рисованием, гравировальным искусством и литературой. В 1786 году за составленный им в Германии “Словарь старинных военных речений” Российская академия избрала его своим членом. Только этот далеко не полный список достоинств Оленина оказался вполне достаточным, чтобы в 1811 году он был назначен директором петербургской Публичной библиотеки.

Значение оленинского кружка очень скоро переросло значение просто дружеских собраний с непременным обеденным столом, карточными играми после чая и вечерними танцами с легким флиртом. Между тем о хозяине гостеприимного дома, президенте Академии художеств, первом директоре Публичной библиотеки, историке, археологе и художнике Алексее Николаевиче Оленине в Петербурге ходили самые невероятные легенды. Будто бы этот “друг наук и искусств” до 18 лет был величайшим невеждой. Якобы именно с него Фонвизин написал образ знаменитого Митрофанушки, а с его матери Анны Семеновны — образ Простаковой. И будто бы только дядя Оленина сумел заметить у мальчика незаурядные способности. Он забрал его у матери и дал блестящее образование. Правда, по другой легенде, все происходило в обратной последовательности. На Оленина будто бы произвела сильное впечатление увиденная им в юности комедия “Недоросль”. Именно она заставила его “бросить голубятничество и страсть к бездельничанью” и приняться за учение.

Собрания оленинского кружка не прекращались даже летом, когда Петербург буквально пустел. Но происходили они на даче Оленина — в Приютине, в 20 километрах от Петербурга. В первой половине XIX века эту дачу называли “приютом русских поэтов”. Она стала как бы продолжением знаменитого литературно-художественного салона Олениных в доме на Фонтанке. Переход из одного дома в другой зачастую совершался так естественно, что многие постоянные посетители, не обнаружив никого на Фонтанке, направлялись прямо на дачу, где каждый мог рассчитывать на радушный прием, отдельную комнату, гостеприимный стол и полную свободу.

Салон Оленина считался одним из самых модных в Петербурге. В художественных и литературных кругах его называли “Ноевым ковчегом”, столь разнообразны и многочисленны были его участники. Постоянными посетителями салона были Крылов, Гнедич, Кипренский, Грибоедов, братья Брюлловы, Батюшков, Стасов, Мартос, Федор Толстой и многие другие. Охотно посещал салон Оленина и Пушкин. Здесь он заводил деловые знакомства и влюблялся, читал свои новые стихи и просто отдыхал душой.

Во время одного из посещений салона Олениных в доме № 125 по современной нумерации, на Фонтанке, согласно легенде, Пушкин встретился с Анной Керн, поразившей его юное воображение. Современные архивные разыскания показали, что встреча эта произошла в соседнем доме (№ 123), также принадлежавшем А. Н. Оленину. Правда, хозяева дома проживали там только до 1819 года, в то время как встреча Пушкина с красавицей Анной Керн датируется январем — февралем 1819 года. Строго говоря, серьезного, а тем более принципиального значения эта небольшая биографическая путаница не имеет. Однако кружок Оленина приобрел в Петербурге такую известность, что фольклорная традиция связывала с ним, а значит, и с домом, где проходили собрания кружка, все наиболее существенные события биографий своих любимцев. Так или иначе, благодаря этой встрече появилось одно из самых прославленных лирических стихотворений Пушкина, а сама Анна Петровна стала известна не только современникам поэта, но и многим поколениям читающей публики после Пушкина.

Анна Петровна Керн, в девичестве Полторацкая, родилась в состоятельной дворянской семье в Орле, где ее дед по материнской линии, И. П. Вульф, был губернатором. Личная жизнь Керн не складывалась. В 17-летнем возрасте по воле родителей ее обвенчали с 52-летним генералом Е. Ф. Керном, который у Анны Петровны не вызывал никаких иных чувств, кроме отвращения. Через десять лет, формально оставаясь его женой, она покинула мужа и уехала в Петербург.

Образ Анны Керн в фольклоре иногда даже начинал утрачивать конкретные черты определенной исторической личности и воспринимался как некий символ, смысл которого становился бесконечно расширительным. “Кому Пушкин посвятил строки: └Люблю тебя, Петра творенье“?” — “Анне Керн”. — “Почему же?” — “Потому что ее зовут Анна Петровна”.

Между тем в Петербурге жизнь Анны Петровны Керн, которая, как мы уже говорили, формально все еще оставалась женой армейского генерала, не вполне соответствовала романтическому образу, созданному великим поэтом. Она была бурной и далеко не всегда упорядоченной. Среди ее поклонников с разной степенью близости были, кроме Пушкина, Антон Дельвиг, Михаил Глинка, Дмитрий Веневитинов, Алексей Вульф и даже младший брат поэта — Лев Сергеевич Пушкин.

Только после смерти генерала Е. Ф. Керна в 1841 году Анна Петровна вышла замуж вторично. Ее мужем стал ее же троюродный брат, А. В. Марков-Виноградский. На этот раз старше своего супруга оказалась она, более чем на двадцать лет. Тем не менее она пережила его на целых четыре месяца.

Анна Петровна Керн скончалась в Москве в 1879 году. До конца дней она не забывала той давней, ставшей уже давно исторической и одновременно легендарной встречи с Пушкиным. Согласно одной легенде, незадолго до смерти, находясь в своей комнате, она услышала какой-то шум. Ей сказали, что это перевозят громадный гранитный камень для пьедестала памятника Пушкину. “А, наконец-то! Ну, слава богу, давно пора!” — будто бы воскликнула она. По другой, более распространенной легенде, Анна Петровна “повстречалась” с поэтом уже после своей смерти. Если верить фольклору, гроб с ее телом разминулся с повозкой, на которой якобы везли в Москву памятник поэту.

С салоном Оленина связана и другая любовь Пушкина, которая едва не привела к женитьбе поэта на дочери Оленина. Но прежде чем мы расскажем о несостоявшейся свадьбе Пушкина, сделаем небольшое отступление.

Кажется, впервые Пушкин заговорил о женитьбе в возрасте уже далеко не юношеском. Произошло это в 1826 году. По сути, еще находясь в ссылке, 1 декабря 1826 года в одном из своих писем из Пскова он пишет: “Мне 27 лет, дорогой друг. Пора жить, то есть познать счастье”. И далее он прямо спрашивает своего московского корреспондента, двоюродного брата предполагаемой невесты, В. П. Зубкова, следует ли ему связывать свою судьбу “столь печальную и с таким несчастным характером” с судьбой “существа, такого нежного, такого прекрасного”. Речь в письме идет о дальней родственнице Пушкина, его однофамилице Софье Федоровне Пушкиной, к которой он посватался незадолго до этого, в сентябре того же 1826 года. Похоже, Пушкину всерьез надоела беспорядочная холостая жизнь с неизменным юношеским “гусарством” в кругу необузданной “золотой молодежи”. Такое состояние его и вправду тяготило. Беспокоило это и истинных друзей любвеобильного поэта. По мнению многих из них, такая холостяцкая “свобода” всерьез мешала его систематической литературной деятельности. Однако женитьба не состоялась. Пушкин получил отказ.

Через некоторое время, будучи однажды в Москве, он заинтересовался тамошней красавицей, умной и насмешливой Екатериной Ушаковой, в гостеприимном и хлебосольном родительском доме которой постоянно бывал. Московская молва заговорила о том, что “наш знаменитый Пушкин намерен вручить ей судьбу своей жизни”. Но молва вновь обманулась в своих ожиданиях. Пушкин, не сделав предложения, уехал в Петербург и там снова начал кокетничать с дочерью Алексея Николаевича Оленина — Анной. Он знал ее давно, еще с послелицейской поры. Но на этот раз их отношения приобретали совсем иной характер. Похоже, что Пушкин не на шутку влюбился. Он даже готовился сделать ей официальное предложение. И, согласно легенде, сделал его и получил согласие родителей девушки. Оленин созвал к себе на официальный обед всех своих родных и приятелей, чтобы “за шампанским объявить им о помолвке”. Но, как рассказывает легенда, разочарованные гости уселись за стол, так и не дождавшись Пушкина, который явился, когда обед давно уже завершился. Родители Анны почувствовали себя оскорбленными, и помолвка расстроилась. Кто был тому виной — уязвленные родители, обиженная Анна или сам Пушкин, сказать трудно.

В отчаянии от отказа Пушкин якобы срочно едет в первопрестольную с намерением предложить руку и сердце Екатерине Ушаковой. Но поэту опять не повезло. К тому времени Екатерина Николаевна оказалась уже помолвленной. “С чем же я-то остался?” — вскрикивает, если верить легенде, Пушкин. “С оленьими рогами”, — будто бы беспощадно ответила ему язвительным каламбуром московская избранница, с горькой иронией намекая поэту на его недавнюю пылкую страсть к Аннет Олениной и на то, что она сама, Екатерина Ушакова, готова была согласиться на его предложение, будь оно сделано вовремя.

После всех этих неудач наконец Пушкин останавливает свой выбор на Наталье Николаевне Гончаровой, которой к моменту его знакомства с ней было всего 16 лет от роду.

После Великой Отечественной войны Приютино, разрушенное и пришедшее в запустение, начало было возрождаться. Здесь был создан музейный комплекс. Однако в 80-х годах, в эпоху пресловутой перестройки, все опять стало постепенно разрушаться, и за Приютином закрепилось обидное прозвище — Бесприютино. Любопытно, что этимология этого оскорбительного и обидного прозвища восходит к пушкинским временам. Однажды его употребил и сам Пушкин. После того, как ему отказали в сватовстве с дочерью Оленина, в письме к Вяземскому он написал: “Я пустился в свет, потому что бесприютен” (разрядка моя. — Н. С.).

Другим постоянным посетителем оленинского кружка был Иван Андреевич Крылов. Собственно, здесь, в салоне Оленина, Пушкин и Крылов познакомились. К тому времени Крылов был уже маститым баснописцем и известным драматургом.

В Петербург Крылов впервые приехал в 1782 году. Служил чиновником в Казенной палате и Горной экспедиции. Затем надолго оставил службу и занялся литературным трудом. Издавал журналы “Почта духов”, “Зритель”, “Санкт-Петербургский Меркурий”. Писал пьесы, которые одно время не сходили с подмостков петербургских театров. Но прославился не журнальной деятельностью и не театральными пьесами, а баснями, за что в народе по справедливости заслужил прозвище Российский Эзоп. В основном это были, конечно, вольные переводы из Эзопа и Лафонтена. Но все они были откликами на конкретные события в России, отличались исключительной актуальностью и потому заслуженно считаются произведениями оригинальными.

Одно время Крылов жил напротив Летнего сада, в доме Бецкого. В Летнем саду он часто любил прогуливаться. Здесь он встречался с друзьями, обдумывал сюжеты новых басен и просто отдыхал. Любимец петербургских литературных салонов и друг всех литераторов, тучный и незлобивый Крылов сам был предметом бесконечных шуток ядовитой столичной молодежи. Вот только некоторые:

Раз Крылов шел по Невскому проспекту, что было редкостью, и встретил императора Николая I, который, увидев его издали, закричал: “Ба, ба, ба, Иван Андреевич, что за чудеса — встречаю тебя на Невском! Куда идешь? Что же это, Крылов, мы так давно с тобой не виделись?” — “Я и сам, государь, так же думаю, кажется, живем довольно близко, а не видимся”.

Несколько молодых повес, прогуливаясь однажды в Летнем саду, встретились со знаменитым Крыловым, и один из них, смеясь, сказал: “Вот идет туча”. — “Да, — возразил баснописец, проходя мимо них, — поэтому и лягушки расквакались”.

После долгой и мучительной болезни — на ноге было рожистое воспаление, которое мешало ему ходить, — Крылов с трудом вышел на прогулку по Невскому проспекту. А в это время мимо в карете проезжал его знакомый и, не останавливаясь, прокричал: “А что, рожа прошла?” — “Проехала”, — вслед ему сказал Крылов.

Таким он и остался в петербургском городском фольклоре — мудрым и умным “Дедушкой Крыловым”, к известной лености, некоторой неопрятности и неумеренному аппетиту которого друзья относились со снисходительной терпимостью.

В 1855 году Крылову был отлит памятник по модели скульптора П. К. Клодта. Споры о месте его установки долгое время занимали весь литературный и художественный Петербург. Одни предлагали установить памятник в сквере перед зданием Публичной библиотеки, где долгое время служил Иван Андреевич. Другие — на Васильевском острове у здания университета, почетным членом которого он был с 1829 года. Третьи — на могиле в Некрополе мастеров искусств, где в 1844 году он был похоронен. Выбор, однако, пал на Летний сад. Причем городское предание утверждает, что место установки памятника было определено самим баснописцем еще при жизни. Легенду эту записал П. А. Вяземский, и вот как она выглядит:

Крылов сидел однажды на лавочке в Летнем саду. Вдруг его… Он в карман, а бумаги нет. Есть где укрыться, а нет чем... На его счастье, видит он в аллее приближающегося к нему графа Хвостова. Крылов к нему кидается: “Здравствуйте, граф. Нет ли у вас чего новенького?” — “Есть: вот сейчас прислали мне из типографии вновь отпечатанное мое стихотворение”, — и дает ему листок. “Не скупитесь, граф, и дайте мне два-три экземпляра”. Обрадованный такой неожиданной жадностью, Хвостов исполняет его просьбу, и Крылов со своею добычею спешит за своим “делом”. И, следовательно, местонахождение памятника, добавляет предание, “было определено └деловым“ интересом Крылова”.

В оленинском Приютине Крылов пользовался особой любовью. Собственно дачу окружал живописный парк с местами для кратковременного отдыха, беседками и павильонами. Одна из беседок предназначалась для И. А. Крылова, куда чуть ли не силой запирали этого всеобщего любимца и необыкновенного ленивца, чтобы он работал. И действительно в беседке, вошедшей в историю русской литературы под именем “Крыловская келья”, была написана не одна из его знаменитых басен.

Из художников постоянными посетителями оленинского салона были Кипренский и братья Брюлловы.

Орест Адамович Кипренский родился в безвестной деревушке Нежново вблизи крепости Копорье. Он был незаконным сыном тамошнего барина А. С. Дьяконова и дворовой женщины по имени Анна. По местным легендам, в честь рождения сына барин высадил платан, который и сегодня можно увидеть в бывшем усадебном парке. Там же от старожилов можно услышать и легенду о происхождении необычной фамилии художника. Будто бы фамилия ребенку, родившемуся “под звездой любви”, была дана по одному из имен богини любви Венеры, или Афродиты, — Киприды. Соответственно, античным должно было быть и имя мальчика. Его назвали в честь героя греческой мифологии Ореста, сына Агамемнона и Клетемнестры, хорошо известного в России по переводам трагедий Эсхила и Еврипида.

В шестилетнем возрасте Кипренский был отдан в Академию художеств, где проявил блестящие способности. Из воспоминаний современников известно, что он отличался взрывным свободолюбивым характером, за что частенько получал порицания. Из-за того же характера, если верить фольклору, однажды жизнь Кипренского могла резко измениться. Он чуть не бросил учебу в академии. Произошло это будто бы из-за страстной любви к некой барышне, которая в присутствии молодого штатского художника неосторожно заявила, что обожает военных. Кипренский тут же подал заявление о зачислении его на военную службу. И сделал это, как утверждает легенда, самым экстравагантным способом. Во время парада войск на площади у Зимнего дворца, в мундире воспитанника Академии художеств, он бросился к ногам лошади Павла I. Дерзкий и неожиданный поступок юноши так напугал императора, что он приказал гвардейцам оттащить “этого сумасброда”. Понятно, что ни о каком прошении в адрес императора после такого поступка не могло быть и речи. Будто бы только это и спасло русскую живопись от потери одного из своих виднейших представителей.

В 1827 году Кипренский создает одно из самых замечательных своих произведений — портрет А. С. Пушкина, заказанный ему Дельвигом. Художник только что вернулся в Петербург после долгого отсутствия и жил в доме графа Шереметева на Фонтанке. Там же была его мастерская. Документальных сведений о том, где позировал ему Пушкин, нет. Однако сохранилась легенда, что происходило это именно там, в Шереметевском дворце. Портрет Пушкина приобрел широкую известность еще при жизни художника. По свидетельству современников, Кипренский не однажды сам его литографировал и делал с него маленькие копии для друзей поэта.

Почти сразу после написания портрета Пушкина Кипренский вновь уехал за границу. Там, на чужбине, он и умер, о чем Пушкин узнал совсем незадолго до своей гибели.

Украшением салона были художественно одаренные братья Карл и Александр Брюлловы. Брюлловы происходили из старинного французского рода Брюлло, известного еще в XVII веке. В России Брюлловы жили со второй половины XVIII века. В начале XIX века французская фамилия потомков гугенотов была русифицирована. Разница в возрасте братьев составляла всего один год. Они одновременно учились в петербургской Академии художеств и вместе были посланы в качестве пенсионеров в Европу для совершенствования художественного образования. Оба одновременно, как они утверждали, для подчеркивания за границей “своей русскости”, изменили фамилию. К родовой фамилии Брюлло прибавили букву “в”. По другой версии, букву “в” в конце фамилии собственноручно приписал Александр I. Ему тоже хотелось, чтобы фамилия талантливых представителей России и за границей звучала по-русски.

В живописи Карлу Брюллову не было равных. После того как петербургская публика увидела его полотно “Последний день Помпеи”, художника прозвали Карл Великий. И даже Пушкин, по одной из легенд, стоял однажды перед ним на коленях. Будто бы он буквально бросился в ноги Карла, прося у него увиденный однажды рисунок “Съезд на бал к австрийскому посланнику в Смирне”. Но оказалось, что рисунок к тому времени был Брюлловым уже продан, и художник был вынужден отказать поэту в его просьбе. Говорят, чтобы загладить возникшую неловкость, Брюллов пообещал нарисовать портрет Пушкина. Будто бы даже договорились о встрече. Да встретиться не успели. Через два дня состоялась роковая дуэль на Черной речке.

Между тем не все разделяли восторженное отношение к Брюллову. В то время как одни считали его гением, раздавались и другие голоса. Многие называли его творчество апологией безвкусицы, а некоторые — вообще пошлостью в живописи. Сам Брюллов в минуты отчаянья говорил, что Россия его отвергла, а годы, проведенные на родине, считал бездарно потерянными. В 1850 году он вновь уехал в свою любимую Италию, где уже проживал однажды с 1823-го по 1835 год в качестве пенсионера Академии художеств. Сохранилась легенда, что, переходя границу, он “все оставил в отвергшей его стране”, снял с себя нижнее белье, костюм, обувь и, “увязав их в узел, забросил за пограничный столб”. Затем переоделся в заранее приготовленную одежду и поехал дальше.

Карл Брюллов отличался принципиальным и независимым характером. Сохранилась легенда о том, как он долго отказывался писать портрет Николая I, но в конце концов был вынужден согласиться. Император назначил время, но запаздывал. Брюллов довольно долго его терпеливо ожидал, но затем ушел. Первый сеанс не состоялся. Вскоре Николай, нахмурившись, сделал ему замечание, но художник, “смело глядя ему в глаза”, ответил: “Я не допускал мысли, что император может опаздывать”.

Вместе с тем, по свидетельству современников, Брюллов был личностью глубоко аморальной, много пил и “в дни славы его враги уже видели в нем пьяного сатира, с опухшим от вина и разврата лицом”. По Петербургу ходил анекдот о том, как Брюллов, находясь в веселом расположении духа и тела, однажды в мастерской представил своего ученика: “Рекомендую: пьяница”, на что тот, указывая на Брюллова, незамедлительно отпарировал: “А это мой профессор”. По словам одного современника, “безнравственность Брюллова равнялась лишь его таланту”.

Имя Карла Брюллова стало нарицательным, а его творчество — образцом для подражания многих поколений художников. Рассказывают, что Павлу Федотову долго не давалась картина “Вдовушка”, пока однажды во сне ему не явился Брюллов. Он подсказал, какие нужно выбрать цвета. Наутро все получилось. Даже в наше время именем Карла Брюллова пользуются как метафорой. После невероятно успешного восхождения по карьерной лестнице придворного портретиста последних лет советской власти А. Шилова появилось крылатое выражение, способное войти в золотой фонд городского фольклора: “На безбрюлловье и Шилов — Брюллов”.

Его старший брат Александр заслуженно пользовался репутацией видного петербургского архитектора. Он был автором здания Михайловского театра на площади Искусств, Штаба гвардейского корпуса на Дворцовой площади, комплекса Пулковской обсерватории и многих других архитектурных сооружений. По рекомендации Карла Александр спроектировал и построил загородную дачу графини Юлии Павловны Самойловой в ее имении Графская Славянка под Петербургом. Самойлова была преданной и ревнивой поклонницей таланта Карла Брюллова.

В 1837–1839 годах Александр Брюллов приступил к строительству собственной дачи в Павловске. Дача имела вид небогатой итальянской загородной усадьбы с башней и выглядела несколько непривычной для русского глаза. В то время владельцем Павловска был великий князь Михаил Павлович. Если верить фольклору, утверждая проект дачи Брюллова, Михаил Павлович будто бы проворчал: “Архитектор! Мог бы и получше”.

Брюллов любил проводить время на собственной даче с многочисленными друзьями. Он был большим выдумщиком и затейником. Мог среди ночи поднять гостей и повести их на башню разглядывать звезды. Придумывал самые невероятные развлечения. С Брюлловым был хорошо знаком Н. В. Гоголь, который в то время также жил в Павловске. Гоголь был свидетелем и участником многочисленных выдумок Брюллова. Говорят, что образ мечтателя и фантазера Манилова из “Мертвых душ” был навеян образом архитектора Александра Брюллова.

Посетителем салона Оленина был и Федор Иванович Толстой, прозванный Американцем. Это был один из самых сложных и противоречивых друзей А. С. Пушкина. Они враждовали, мирились, снова расходились, правда, когда дело дошло до сватовства поэта, Пушкин вспомнил именно о Толстом и попросил его быть посредником. По мнению некоторых исследователей, Федор Толстой послужил прототипом старого дуэлиста Зарецкого в “Евгении Онегине”. Свое прозвище граф Федор Толстой получил после того, как, участвуя в кругосветном путешествии И. Ф. Крузенштерна, был списан с корабля и высажен на Алеутских островах за недостойное поведение. Лев Николаевич Толстой, который приходился Федору Толстому двоюродным племянником, называл его “необыкновенным, преступным и привлекательным человеком”. Он действительно был умен, талантлив, но его пренебрежение к моральным нормам вызывало в обществе резко отрицательное отношение.

Имя Федора Толстого-Американца не сходило с уст светского Петербурга. Оголтелый распутник и необузданный картежник, “картежный вор”, по выражению Пушкина, Федор Толстой был проклятием древнего и почтенного рода Толстых. Только убитых им на дуэлях, если верить фольклору, насчитывалось одиннадцать человек. Имена убитых Толстой-Американец тщательно записывал в “свой синодик”. Так же старательно в тот же “синодик” он вносил имена нажитых им в течение жизни детей. Их у него было двенадцать. По странному стечению обстоятельств одиннадцать из них умерли в младенчестве. После смерти очередного ребенка он вычеркивал из списка имя одного из убитых им на дуэлях человека и сбоку ставил слово “квит”. После смерти одиннадцатого ребенка Толстой будто бы воскликнул: “Ну, слава Богу, хоть мой курчавый цыганеночек будет жив”. Речь шла о сыне “невенчанной жены” Федора Толстого цыганки Авдотьи Тураевой. По другой легенде, однажды количество умерших детей Толстого и количество убитых им на дуэлях противников совпало. И тогда Толстой, глядя в небо, проговорил: “Теперь мы с тобой квиты, Господи”.

О разгульной жизни Толстого в Петербурге рассказывали анекдоты. Согласно одному из них, однажды перепившему Толстому, который с утра должен был заступить на дежурство, кто-то из друзей посоветовал пожевать травку: “И весь хмель сразу пройдет”. — “Ну, ты даешь! — воскликнул Толстой. — Зачем же я тогда всю ночь работал?” Говорят, в такие ночи Толстой особенно любил озорство, граничащее со смертельным риском. Он ставил свою будущую жену посреди стола, сам ложился на столешницу и на глазах изумленных товарищей по оружию, почти не целясь, простреливал каблуки ее ботинок.

Первая ссылка Пушкина, согласно легендам, будто бы спасла поэта от преждевременной гибели от руки Федора Толстого, который стрелял без промаха и дуэль с которым была якобы неминуема.

Пушкин не зря в одной из своих эпиграмм назвал Толстого карточным вором. Федор не просто был нечист на руку. Он откровенно гордился этим. Известно, что Грибоедов изобразил Американца в своей знаменитой комедии “Горе от ума”. Рассказывают, что на одном из рукописных списков ходившей по рукам комедии Федор собственноручно против грибоедовской строчки “и крепко на руку нечист” пометил: “В картишки на руку нечист” — и приписал: “Для верности портрета сия поправка необходима, чтобы не подумали, что ворует табакерки со стола”. А на замечание Грибоедова при случайной встрече с ним: “Ты же играешь нечисто” — с искренним удивлением развел руками: “Только-то. Ну, ты так бы и написал”.

Согласно легендам, с легкой руки этого картежного шулера и остроумца русский язык обогатился идиомой “Убить время”. Как-то раз известный композитор Алябьев и некто Шатилов, говоря языком картежников, “убили карту в шестьдесят тысяч рублей и понт господина Времева”. И с тех пор, встречая кого-нибудь из них, Федор Толстой каламбурил: “Хорошо ли вы убили время?”

Сохранилась легенда о том, что умирал Федор Толстой стоя на коленях и моля Бога о прощении за прожитую жизнь.

Мы рассказали только об очень незначительной части постоянных посетителей дома Оленина, точнее, только о тех из них, кто был отмечен петербургским городским фольклором, о ком сохранились предания и легенды. На самом деле их было гораздо больше. Дом Оленина на Фонтанке и его загородную усадьбу Приютино посещали практически все лучшие представители русской культуры второй четверти XIX века. Значение оленинского кружка уже в пору своего возникновения переросло значение дружеских собраний с танцами, играми и непременным обеденным столом, каких в Петербурге того времени было немало. Здесь рождались художественные идеи, возникали культурные проекты, создавалось общественное мнение. Это был один из тех центров, где исподволь формировался наступивший XIX век, названный впоследствии Золотым веком русской культуры, веком Пушкина и Лермонтова, “Могучей кучки” и передвижных выставок, веком Достоевского и Льва Толстого.

Версия для печати