Александр Семенович Кушнер — поэт, родился в 1936 году в Ленинграде. Окончил филологический факультет Государственного педагогического института им. Герцена. Член Союза писателей, Пен-клуба. Лауреат литературных премий “Северная Пальмира” (1995), Государственной премии России (1996), Пушкинской премии Немецкого фонда Альфреда Топфера (1999) и других. Стихи А. Кушнера переводились на английский, итальянский, немецкий, чешский, французский, иврит, болгарский, японский и другие языки. Живет в Санкт-Петербурге.

* * *

Это вы виноваты, леса,
Это ваша вина, перелески,
Что у нас то война, то гроза,
То правитель какой-нибудь резкий.

Это вы виноваты, поля,
Это ваша вина, буераки.
А еще — января, февраля,
Что история тонет во мраке.

Но опомнюсь — дорога пуста
И на солнце тепла, рыжевата,
И прощенья прошу у куста,
В чем же ель предо мной виновата?

А уж лес так задумчив и тих
И поля с облаками лепными…
Кто б я был, и не знаю, без них,
Без стихов, что навеяны ими?

 

* * *

Какой сегодня век?
Не торопись, постой!
Четвертый, пятый снег,
А может быть, шестой.

Он на день к нам слетал,
А то и, вроде тли,
Растаяв, проступал
Сам, как из-под земли.

Он падал — и сходил,
И старая трава
Являлась вновь, без сил,
Во льду, едва жива.

Прохожему вдогон
Летели, как слепни,
И вылинявший сон,
И выцветшие дни.

Как будто прошлый год
Задумывал возврат.
Как будто галл и гот
Топтались у оград.

И снежная крупа
Переходила в дождь,
Как будто пот со лба
Стирал германский вождь.

Какой сегодня снег
Таинственный, густой!
Четвертый, пятый век,
А может быть, шестой.

 

* * *

Утро — самое лучшее время дня –
Смыслом полнится до краев,
Варианты бесчисленные храня
И ночной упразднив покров.
Здравствуй, утро! Люблю я твой блеск в окне,
За гардиной и шторой ты
Улыбаешься, жизнь обещаешь мне,
Поощряешь мои труды.

День — вот самое лучшее время дня:
Солнцем высвечен каждый куст,
Каждый лист — и в сверканье его огня
Благодарность слетает с уст:
Кое-что мною сделано, перечту
И увижу — стихи живут!
И воздастся мне по моему труду
Там, а лучше — и там, и тут.

Вечер — самое лучшее время дня.
На корме приспустили флаг.
И волненье охватывает меня,
Так таинствен вечерний мрак.
Вот и выполнен долгий дневной урок.
А прогулки! А сон вдвоем!
День есть Бог. И тем более ночь есть Бог
Или то, что мы им зовем.

А теперь я скажу тебе то, что ты,
Может быть, мне хотел сказать:
Друг мой! Как я боюсь пустоты, тщеты:
Снова, заново, вновь, опять.
Я совсем не уверен в своем родстве
С миром, знаю, как страшно жить
И как лучшее можно в любой строфе
Словом “худшее” заменить.

 

* * *

Быка он усмирял, и гидрой был обвит
Не трех, не четырех, а девятиголовой,
И яблоки принес из сада Гесперид,
А грязный скотный двор представь желто-лиловый!
Нет ужасов таких, которых бы народ
На плечи не взвалил любимого героя,
И унижений злых, обиднейших работ.
Ни отдыха, ни сна, ни счастья, ни покоя.

Да как же это все возможно вообще?
И в рабстве изнывал, обидой ранен гневной.
И смерть к нему пришла в отравленном плаще
С отчаяньем тоски и мукой многодневной. .
Едва уговорил друзей своих поднять
И сжечь его живьем на солнечной Оэте!
Осмыслить это все еще раз и понять,
Как трудно людям жить на белом этом свете.

 
 

* * *

Пастернак, как ребенок, о смерти не знающий!
Впрочем, и Мандельштаму плевать на нее.
Хорошо у него умирают товарищи,
Словно в новое их поселили жилье.
Авиаторам, в быструю смерть залетающим,
Стихотворное было бы скучно нытье.

У советского времени есть преимущества:
Тема смерти стихам так же мало нужна,
Как забота о пенсии или имуществе.
Не загробная жизнь, а большая страна.
Смерть, где жало твое и былое могущество?
И душа тобой меньше всего смущена.

 
 

* * *

Полюбил бы я зиму…

И. Анненский
Снегири прилетели,
Как весною грачи.
Их прельщают метели,
Тяжесть зимней парчи.

Может быть, это зяблик
Красногрудый такой,
Как старинный кораблик,
Чудный гость дорогой?

Как в листву, зарываясь
В белопенный снежок,
Он беспечен на зависть
И горит, как флажок.

Посреди обезлички,
Уготованной тьмой,
Разноцветные птички
Примиряют с зимой.

В этой сумрачной драме
Все же мы не одни:
Разделить ее с нами
Прилетают они.

Кто-то, стужей томимый,
Приуныл и притих.
Полюбил бы он зиму,
Если б вспомнил о них.

 
 

* * *

Вот они прыгают через чугунную цепь,
Школьницы две, малолетки.
Глуп мой порыв запретить это им и нелеп.
Малые детки, а значит, и малые бедки.

Все это лишь обещанье, набросок вчерне,
Первоначальная формочка только, отливка.
Все-таки дрянь — и еще улыбается мне,
Глядя в глаза! И смеется другая паршивка.

— Ведь разобьетесь же, — с ужасом им говорю.
Даже грожу, проходя, указательным пальцем.
Призрачность эту, туманную эту зарю
Как не любить с ее детским румянцем?

Вроде бы кое-что поняли, вняли моей
Просьбе не просьбе, а панике взрослой и страху.
Как не бояться тяжелых цепей,
Верной возможности грохнуться оземь с размаху?

Издалека еще раз погрожу им рукой.
Но оглянусь — и увижу, как, мерно колыша
Ржавую, пыльную связку, одна для другой
Цепь поднимает повыше.

 

ОСА

Ночью на даче в ладонь укусила оса.
Мне показалось, что молния руку пронзила.
Спал я. Как если бы на землю вдруг небеса
Рухнули. Грозная, злая, нездешняя сила!

Вот уж действительно был я ужален огнем.
Видимо, так погибают внезапно под током.
Что это? Где это? Как затуманен я сном!
Перед каким провинился я сумрачным богом?

Ты анальгин мне давала. При чем здесь сустав,
Мышцы, — какие тут мышцы, какие сосуды?
На простыне, наконец, одеяло подняв,
Мы разглядели виновницу боли и смуты.

Узкие крылышки сложены острым углом.
Полуживую в бумажную взяли салфетку
И раздавили, дремучую, — ей поделом.
— Скоро пройдет. Потерпи. Ты же принял таблетку. —

Так невзначай я как будто забрел на тот свет
И Персефоны глухое узрел заточенье.
Вот они, осы твои, медуницы, поэт!
Кстати сказать, медуница — степное растенье.

Пламенной жизни и огненной смерти накал,
Жгучая боль и безумье с сухими глазами.
Я не придумывал эти стихи, не искал
Их, — заползли, залетели, ужалили сами!