Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Нева 2009, 3

Россия между прошлым и будущим

Сергей Назипович Гавров — доктор философских наук, культуролог, ведущий научный сотрудник Российского института культурологии. Автор монографий «Социокультурная традиция и модернизация российского общества» (М., 2002), «Модернизация во имя империи: социокультурные аспекты модернизационных процессов в России» (М., 2004), а также учебного пособия «Национальная культура и модернизация общества» (М., 2003), более ста публикаций. Разрабатывает проблематику модернизационных трансформаций и цивилизационной специфики России. Живет в Москве.

 

Россия между прошлым и будущим

 

1. Уроки империй

В последние годы появился ряд серьезных размышлений о будущем многонациональной России, вызывающих желание поспорить или согласиться, уточнив какие-то важные итоги. Начну с «невских» статей[1] Александра Мелихова. По его мнению, «терпимость несут в мир победители, желающие спокойно наслаждаться плодами своих побед», а проигравшие очередной раунд исторического противостояния накапливают ненависть и тешат себя этноутверждающими иллюзиями о собственной избранности и исключительности.

Нельзя не согласиться с автором в том, что повышение уровня этнической терпимости, терпимости к иному вообще, можно достигнуть постоянным уменьшением количества тех, кто чувствует себя побежденным, тех, кто переводит свои социальные победы и поражения в этническую плоскость. Лекарством от такого этни-ческого самооправдания служит максимальное увеличение вертикальной и горизонтальной мобильности, возможности играть по правилам общества потребления, выводящего за скобки все трансцендентальное. В том числе и религию, поскольку именно она является основой -социокультурных традиций этноса, важнейшим маркером, отделяющим чужих от своих.

Изначальными победителями, в сфере контроля которых устанавливался порядок, позволяющий относительно спокойно сосуществовать многим этносам, была аристократия мировых империй. Возникая как аристократия этническая, импер-ская аристократия с течением времени самым серьезным образом дополнялась наиболее активными выходцами из аристократических родов различных народов империи. Мы можем вспомнить историю Римской империи или даже империи российской и советской. Они организовывали власть, а соответственно, и систему вертикальной мобильности по древнему принципу, сохранявшемуся в Европе до конца Средних веков, — неважно, какой ты -крови, неважно, на каком языке ты говоришь, важно лишь, кому ты служишь. «Относительный межнациональный мир возникал тогда, когда верховная власть оказывалась, так сказать, равноудаленной от подвластных ей этнических групп…»

Так было раньше, но времена меняются, западный мир живет сегодня в эпоху либерально-демократическую, имперский принцип организации географически больших и социокультурно разнородных пространств сегодня если и используется, то как-то стыдливо, «по умолчанию». -И здесь важнейший вопрос: как сохранить терпимость в доме, где хозяевами являются все?

Попробуем поискать ответ на этот вопрос. Практически все многонациональные государства, как имеющие, так и не имеющие тот или иной исторический опыт имперского сосуществования, стремятся к сглаживанию межэтических различий, а соответственно, и розни, выдвигая в принцип организации нации по гражданскому, а не этническому признаку. Здесь можно сослаться на упоминаемый А. Мелиховым опыт Франции и США. А в рамках гражданской нации «нет ни эллина, ни иудея», все, вне зависимости от этнического происхождения, родного языка и исповедуемой религии, американцы или французы. Но ведь это и есть старый, чуть переиначенный имперский принцип гражданства.

Отличие сегодняшней латентной имперскости от имперскости прошлой, не стеснявшейся самой себя, состоит скорее в сегодняшних политических, социокультурных практиках, в частности, в уровне применяемого государством насилия. Империи, как и государство вообще, всегда держались на определенном уровне насилия. В полиэтнических обществах этот уровень, как правило, выше, чем в моноэтнических.

Имперская социализация подданных держалась на вертикальной мобильности для этнических элит, на распространении имперской культуры и насилии, устанавливающем правила игры «здесь и сейчас». При нарушении этих принципов организации имперских и квазиимперских пространств нарастало внутренне напряжение, вплоть до прямого сопротивления имперской власти. Мне кажется, что это не исторические и преходящие, а инвариантные способы организации полиэтнических пространств. Уберем одну составляющую из этой триады, и здание полиэтнической государственности, неважно, в имперской или национальной ипостаси, начинает рушиться.

А. Мелихов справедливо замечает, что сегодня инокультурных, иноэтнических иммигрантов, как, впрочем, и меньшинств, исконно проживающих на поли-этнических территориях, «стало почти нечем устрашать и почти нечем соблазнять — пришельцы уже и так обладали гражданским равенством». Но и сегодня французское государство в лице своей полиции про-должает применять необходимый для -сохранения полиэтнического светского государства уровень насилия, запрещая, например, религиозную символику, в частности хиджабы, в государственных учебных заведениях, подавляя уличные выступления арабо-африканской молодежи.

Иными словами, принципы контроля изменились скорее формально, декларативно, чем содержательно, за исключением значительного снижения уровня государственного насилия. На смену физиче-скому насилию пришли «мягкие» социальные технологии, манипулирование сознанием со стороны массовой культуры, рекламы и СМИ. Человек, вне зависимости от своего этнического происхождения, усваивает общие правила игры общества потребления. Он должен прежде всего быть не ревностным в вере мусульманиным, христианином, иудеем, а успешным потребителем.

И здесь не нужна полиция, не нужен прежний уровень насилия. Манипулируемый человек ощущает навязываемые ему желания как свои собственные. В ипостаси потребителя человек действительно «забывает» о своей этнокультурной принадлежности, она перемещается из общественной в приватную сферу. И в этом наше общее спасение.

А. Мелихов полагает, что «многонациональные государства никогда не сумеют примирить свои национальные группы, если не заставят их поверить в какую-то новую общую сказку, которая бы не отвергала их прежние грезы, но отводила им какое-то почтенное место внутри новых». От себя заметим, что новая сказка, новая идеология — это эскейпистская идеология общества потребления — ничего великого, полное торжество имманентного над трансцендентным, все достижения сосредоточиваются в сфере материальной жизни, здесь и сейчас. Это совсем не героическая греза-идеология — человек как успешный потребитель, переводящий в сферу не очень значимого, приватного свои этнические традиции[2].

Теперь несколько слов о статье А. Мелихова «Аристократия и национальная идея». Согласен с автором практически во всем. От себя добавлю только, что общество, в котором отсутствуют идеи служения, где каждый, включая представителей ситуационной элиты, поступает только в зависимости от экономической выгодности или невыгодности данного действия, обречено на разрушение.

И если погружение в сферу материальных интересов массового человека полиэтнических обществ способствует устойчивости государства, хотя бы в смысле сохранения латентного характера межнациональных конфликтов, то для элиты все происходит с точностью до наоборот. Нужны хранители дома, хранители государства, люди, для которых экономические ценности вторичны. Таким хранителем исторически являлась аристократия. Именно во многом благодаря сохранению аристократических традиций сохраняют преемственность власти и управляемость, например, страны «старой» Европы и Япония. Полезно вспомнить, что эта аристократическая наследственность захватывает и сферу бизнеса. Потомки известных дворянских фамилий руководят многими крупными европейскими компаниями, а потомки самураев — японскими. Они -могут руководствоваться в своей экономической деятельности внеэкономическими целями, например, служению государству и обществу. И такое служение сохраняет государство, общество, национальный бизнес[3].

В России со служением дело обстоит плохо. От старой, досоветской аристократии за десятилетия советской власти практически ничего не осталось, кроме в значительной мере ассимилировавшихся потомков «первой волны» в западных странах. Не породил свою аристократию и советский период развития общества. Отсутствие аристократии, минимально необходимого для устойчивого развития государства и общества слоя людей, самым трагическим образом сказалось на реформах постсоветского периода. Без этих людей мы получили то, что получили.

2. Русская система

Рассмотрим макропроцесс воспроизводства и постепенного изживания системы авторитаризма (или так называемой «Русской Системы»[4]).

Прежде всего, «Русская Система — это система, при которой Русская Власть блокирует субъектность элитных групп, опираясь на пассивную или активную поддержку лишенного субъектности населения»[5]. Иными словами, субъектом политики является власть, персонифицированная в характерных для разных исторических эпох образах великого князя, царя, императора, генерального секретаря ЦК КПСС — они одни и обладают полнотой субъектности. Народ такой субъектностью не обладает, исключение составляют периоды серьезных кризисов государственности (смутное время, крупные казацко-крестьянские восстания, революции).

Но особенность этой системы в том, что субъектность элитных групп общества также претерпевает максимально возможное в данных исторических обстоятельствах ограничение. Конкретные, исторически обусловленные методы блокировки субъектности российской элиты находятся в широком диапазоне: от массовых физических репрессий до сравнительно мягкого выдавливания отдельных представителей элитных групп с российского политико-экономического поля в европейскую и североамериканскую эмиграцию. В качестве исторических примеров подобных репрессий можно вспомнить антибояр-скую опричнину И. Грозного и уничтожение партийной элиты И. Сталиным, но есть и промежуточные методы, примером которых сегодня может служить судьба бывших руководителей ЮКОСа.

В основе нашей авторитарной системы лежит так называемая «отцовская» — патерналистская — матрица, построенная по образу положения и властных полномочий «большака» в патриархальной крестьянской семье. Для нее характерна и военная/полувоенная матрица, организующая общество и государство, что особенно наглядно в периоды внутренних кризисов и смут, когда система самовосстанавливается движением народных низов, а во внешней политике государства она проявляется в стремлении к военнодержавию, военная/полувоенная матрица организует и русскую власть.

Для своего существования и воспроизводства эта авторитарная система вынуждена искать и находить внешнего или внутреннего «врага», делить мир на «мы» и «они». По своим ментальным основаниям она мобилизационна и изоляционистски-оборонна, а ее адепты склонны искать причины возможных поражений не в системных изъянах, но объяснять их в духе конспирологии и преступного небрежения и ошибок отдельных исполнителей. Сама «Русская Система» непогрешима, она лишь страдает от происков внешних и внутренних врагов, а также ошибок и нерадения исполнителей, из числа которых всегда можно выбрать виновных во всем. Так что, устрашив недругов и примерно наказав исполнителей, можно и дальше проводить аналогичную политику, совершать выдающиеся ошибки и нелепицы, которые, впрочем, с точки зрения самой системы таковыми не являются.

Обратим внимание читателя еще на один источник формирования и воспроизводства «Русской Системы». Это особенность нашего принятия и интериоризации христианства. Мы знаем, что европейское христианство возникло как народное движение в географических границах Римской империи, при всех эксцессах периода становления сохраняя преемственность с поздней античной культурой. Позже христианизация захватила и окраинные европейские народы, где процесс распространения христианства шел уже не снизу, но сверху, от власти, не имея к этому сколь-либо серьезных внутренних предпосылок. К моменту распространения христианства на территории Киевской Руси местное язычество было еще вполне жизнеспособно, на столетия после этого оставаясь фундаментом, на который надстраивались институты -христианской церкви. Следствием этого явилось перенесение языческих по своей генеалогии представлений на формирующиеся институты, в том числе институт власти. В народе возникает феномен двоеверия, когда стихийный сельский язычник принимает внешнее (обрядовое) христианское благочестие, не меняя своего внутреннего качества. Во власти наблюдаются сходные процессы, когда православный царь выступает прямым преемником и воплощением языческого тотема, разумеется, в обрамлении христианской фразеологии. Таким образом, в течение столетий христианство остается лишь формой, разлученной с содержанием, слабо и частично проникая в гущу народной жизни.

Резюмируя сказанное, можно утверждать, что «Русская Система» выражается в «синтезе «отцовской» культурной матрицы, языческой интерпретации христианства и армейской организации жизни»[6].

Обладая устойчивой неустойчивостью, эта система парадоксальна, ее архаичное соотношение догосударственного начала и государства способствует воспроизводству глубинного социокультурного раскола, оформленного в соответствующем духу времени ситуационном обличье. И главная причина воспроизводства старых и возникновения новых линий (трещин) социокультурного раскола в отечественной истории заключалось в том, что сам «культурный фундамент конструкции оставался расколотым. Расколотым же он оставался потому, что в большое, государственно-организованное общество были перенесены модели жизнеустройства локально-племенных, догосударственных миров»[7].

Важно помнить, что сам по себе социокультурный раскол не является чем- то уникальным и единичным, через него прошли все народы на стадии их превращения в государственные. Мы отличаемся от других народов лишь особой устойчивостью раскола к течению исторического времени, его воспроизводством тогда, когда у народов Западной Европы он был уже не только преодолен, но и стал далеким прошлым. Естественно, что внешнее оформление и содержательное наполнение конкретных форм социокультурного раскола в каждую историческую эпоху соответствуют ее -неповторимым условиям и именно в них выражаются ее основные противоречия.

Что касается интенсивности раскола, то она отличается в разные периоды российской истории. Не углубляясь в эмпирику его многочисленных исторических проявлений, столь обстоятельно рассмотренных в книге «История России: конец или новое начало?», соотнесемся с трансформациями социокультурного раскола в России XX века. В досоветской России ситуация социокультурного раскола была явственна — тогда различные социальные группы и субкультуры тяготели к одному из двух полюсов устойчиво воспроизводящейся бинарной оппозиции. Мы полагаем, что к концу XIX — началу XX века с известной долей условности можно говорить о сформировавшемся полюсе социокультурной динамики, вокруг которого группиро-вались образованные и экономически -успешные социальные группы — потребители и творцы технических достижений цивилизации и высокой (элитной) культуры, в определенном смысле модернисты, устремленные в будущее. Второй полюс, условно обозначаемый нами как полюс социокультурной статики, выражался в архаической, часто дописьменной народной культуре, вокруг него концентрировалась основная масса крестьянства[8] и мещанства небольших российских городов.

Придя к власти, большевики постепенно ослабили оба этих полюса, лишив их прежней силы и определенности. Большевики постепенно уничтожили физически, изгнали из страны, вытеснили в маргинальную область подавляющую часть образованных и экономически успешных людей, зачастую упразднив само название представляемых ими социальных групп. Но полюс социокультурной динамики не может быть полностью уничтожен, ведь это означает распад общества и гибель государства. Большевики заполнили модернистский полюс социокультурной динамики собой, но это было уже качественно иное наполнение, особенно после масштабных сталинских чисток партийных кадров второй половины 30-х годов XX века.

Что касается полюса социокультурной статики, то архаические массы крестьянства и мещанства были раздроблены и перемолоты молохом коллективизации, индустриализации, государственных репрессий. Здесь большевики уже не могли пойти на полное или преимущественное уничтожение представителей этих социальных групп, ведь они совокупно составляли более 90 % населения страны. Поэтому хотя их физическое уничтожение было частичным — это миллионы и миллионы наших соотечественников, — второй, выражающий архаику полюс бинарной оппозиции, потеряв определенность своего системного качества, оказался ослаблен и частично демонтирован. В результате стала размываться сама бинарная оппозиция социокультурных полюсов, заметно уменьшилось и символическое расстояние между ними.

В силу ряда историко-культурных факторов сложилось так, что в Московском царстве, России и СССР сравнительно медленно формировался культурно-смысловой комплекс, опосредующий разведение этих космологических полюсов. Расколотой стране не хватало медиации, диалога между полюсами как разговора людей и идей, что сужало выражающую интересы сущего срединную область культуры и социального бытия.

Однако формирование такого опосредующего культурно-смыслового комплекса резко ускорилось в России/СССР в течение прошлого века. Медиация, диалог всех со всеми происходил в течение большей части XX века в лагерных бараках, на фронтах мировых войн и локальных конфликтов, в коммунальных квартирах, душных «есенинских» пивных, в поездах, в геологических экспедициях, в процессе освоения сырьевых запасов Сибири и подъема казахстанской целины. Так, за счет физического усекновения и социальной изоляции людей неординарных, составлявших ранее основу полюса социокультурной динамики, с одной стороны и введения всеобщего среднего образования с другой, подтя-нувшего до срединного уровня выходцев из слоев социокультурной архаики, общество к концу советского периода стало куда более однородно. Несмотря на имущественное расслоение постсоветского периода, оно по-прежнему куда более однородно, чем в начале ХХ века, и сегодня.

Сегодня российское общество находится перед очередным историческим выбором, но внятного ответа на вопрос о том, какую Россию мы задумали строить и задумали ли вообще, нет ни у политической элиты, ни у общества. Понятно, что основные варианты такого строительства группируются вокруг двух принципиально различных альтернативных проектов. Или мы строим демократическую, рациональную, успешную и высокотехнологичную постиндустриальную Россию, или стремимся к воспроизводству духовных, а то и институциональных элементов «Русской Системы».

В обществе присутствуют обе эти разнородные и разнонаправленные тенденции[9]. Но стремление к их одновременному воплощению ведет не только к максимальной неэффективности, но и к заведомой неосуществимости проекта по строительству новой России, попутно содействуя раздвоению массового сознания и привнесению в общество известного элемента шизофрении.

Мы полагаем, что стратегическая доминанта развития страны не может быть одновременно направлена в противоположные стороны, рано или поздно исторический выбор делать придется. Россия — это Европа, необходима политическая воля для определения стратегического вектора развития страны.

Наша уникальность в размере занимаемой территории, географического углубления в Азию. Но мы больше Европа, чем, например, вошедшие в Евросоюз православные Болгария и Румыния, где влияние восточной культуры куда заметнее, чем в России. Цивилизационно мы представляем Европу в Азии, расширяем Европу географически и культурно до границ Северной Америки и Японии. Благодаря России она потенциально превращается из малой «оконечности Азии» в «Хартленд» — срединную землю, оказывающую самое существенное влияние на развитие мировых событий.

Наша европейская принадлежность была естественна с момента образования русской государственности. Известные особенности нашего исторического прошлого не более «особые», чем, например, в Испании. Но на основании сравнительно давнего арабского завоевания и сравнительно близкого франкистского правления никто Испанию из европейской цивилизации не исключает.

Придерживаясь твердого убеждения, что стратегический вектор нашего исторического развития может и должен быть направлен на интеграцию России в евроатлантическую по своей генеалогии цивилизацию модерности, заметим, что такого рода интеграция не может быть единомоментной, это сложный и длительный макропроцесс. Вспомним, например, что Турция стремится в Европу со времен Мустафы (Кемаля) Ататюрка. Да, это долго, но сегодня европейцы всерьез обсуждают вопрос об институциональной интеграции Турции в Европейское сообщество. Но Россия с куда большим основанием относится к Европе, нет только четкого политического выбора и терпения, и тогда тактические неудачи в масштабе нескольких лет — не десятилетий — заставляют политическую элиту шарахаться из стороны в сторону, эскейпистски отворачиваться от настоящего и будущего во имя отдаленного прошлого.

Россия является частью Европы даже вне зависимости от того, согласны ли с этим сами европейцы. Их сегодняшнее желание или нежелание включать нашу страну в европейские структуры ситуации кардинально не меняет — включат в историческом «завтра». Не нужно требовать от Европейского союза и истории немедленного интеграционного действия, всему свое время. Для истории полстолетия и даже столетие — это совсем не то, что для человека. Главное — выбрать путь приближающий, а не отдаляющий такое развитие событий.

Следует отметить, что и главная проблема России, заключающаяся в необходимости перехода к органическому интенсивному саморазвитию, не может быть решена в рамках «Русской Системы», поскольку она всегда использовала экстенсивную модель развития. Что касается пределов использования экстенсивной модернизации, то в процессе перехода к постиндустриальной экономике неэффективны приемы периода ускоренной индустриализации. Сегодня рабский труд не конкурентоспособен, уже нельзя вернуться к такому положению вещей, при котором несвободный ученый и инженер добивался достижения военно-технического паритета с наиболее развитыми странами Европы и Северной Америки. Из воспоминаний свидетелей событий, исторических документов и художественных произведений мы знаем, что платой за научные открытия и технологические изобретения служили относительно приемлемые в сравнении с остальной системой ГУЛАГа условия жизни — койко-место с постельным бельем и достаток хлеба с некоторой толикой масла.

Успех модернизации в постсоветской России определяют наличие свободного человека и открытость миру, формирование продуцирующего инновации социокультурного пространства. Нужна модернизация не во имя перманентного усиления военно-политической мощи империи, но во имя развития общества и человека. Нужен воздух свободы, которого так мало в социокультурном пространстве, пронизанном эманациями «Русской Системы».

Сегодня в России экстенсивный тип развития малоэффективен, для его поддержания нет прежних базовых ресурсов. Но мы и сегодня живем преимущественно в экстенсивной парадигме, используя последний ресурс экстенсивного развития — изобилие нефти, газа и иных природных запасов. Наличие огромных сырьевых запасов пролонгирует возможность экстенсивного развития, отодвигая в неизвестное далёко переход к интенсивному инновационному развитию на основе революционных технологий. Живя за счет использования природной ренты, можно пропустить очередную научно-техниче-скую революцию, плавно и скачкообразно наращивая свое отставание от регионов, использующих парадигму интенсивного развития.

Что касается ограничений ресурсной базы экстенсивного развития, то сегодня практически невозможно территориальное расширение российского государства, затруднено установление политического и хозяйственного контроля над сопредельными территориями. Хотя и здесь еще не все потеряно, вспомним хотя бы проект по созданию «либеральной империи». К относительно новым ограничениям, препятствующим экстенсивному развитию, относится уменьшение трудовых ресурсов и распространение европейской модели демографического воспроизводства народонаселения. Заметим, что это не только наиболее важные внутренние ограничения для экстенсивного развития, но и для институционального воспроизводства «Русской Системы», в том числе и в ее державно-имперской ипостаси.

Но и в современном нам постсовет-ском периоде в ослабленном и сниженном виде воспроизводятся системные изъяны и пороки сформировавшейся в Московском царстве, Российской империи, СССР социокультурной традиции «Русской Системы». И именно следование этим порокам и изъянам, несмотря на уже отмеченные нами уменьшение глубины и снижение интенсивности традиционного социокультурного раскола, позволяет говорить о возможной открытости этого катастрофического ряда отечественной истории.

В чем же, собственно, мы видим предпосылки возможного будущего социокультурного срыва, где тенденции, указывающие на потенциальную неустойчивость очередного этапа развития страны? К сожалению, эти тенденции проявились уже сегодня, когда историческое время ускоряется и результат совершенных ошибок не заставляет себя ждать слишком долго.

 

Постимперский статус нашего государства смутен. Россия сегодня еще не полноценное национальное государство, но покалеченное, потерявшееся во времени и пространстве постимперское образование, то, что от империи осталось. В общественном сознании нет консенсуса по поводу легитимности государственных границ — очень трудно внятно ответить на вопрос о том, почему в состав государства входят одни регионы и почему другие не входят. Страна по-прежнему располагает «имперским телом»[10], доставшимся нам в наследство от имперского этапа территориальной экспансии.

До сих пор большая часть общества и политической элиты воспринимают имперское территориальное наследство как некую почти сакральную ценность, то, чем нельзя поступиться ни при каких условиях, вне зависимости от социокультурной близости или чужеродности «спорных» территорий.

Но самое неприятное для современников и соучастников событий заключается в том, что Россия пока так и не стала национальным государством, организованным на принципах гражданской нации, и угроза третьего этапа распада России как государственного образования, оставшегося от империи, сохраняется.

В наследство от империи достались нам и этнонациональная и социокультурная «цветущая сложность» (К. Н. Леонтьев) российских регионов, относящихся к трем цивилизациям, трем мировым религиям, находящимся на разных стадиях экономического развития: доиндустриальном, индустриальном и постиндустриальном. Кроме того, в России не сформировалась нация ни в ее этническом, ни постэтническом, гражданском смысле.

Традиционный уже вопрос — как при несформированной нации согласовывать столь разнородные региональные интересы, тем более что в ряде случаев эти различия имеют культурно-цивилизационную, религиозную основу. Но дело не только в культурно-цивилизационных различиях. В силу своего геоэкономического положения и разности стадиального развития различные интересы имеют и собственно российские регионы, в которых преобладают этнические русские, разительно различаясь по уровню жизни, доходам и социальной защищенности.

Окраинные российские регионы уже сегодня тяготеют скорее не к Москве, но к мировым центрам экономической мощи. На западе страны, в Кёнигсберге/Калининграде, это экономическое тяготение к стадиально более развитому Евросоюзу наслаивается на тяготение историческое и культурное. На востоке страны источником сильного экономического притяжения становятся страны АТР, прежде всего Китай. В этом случае речь пока не идет о собственно культурно-цивилизационной переориентации Сибири и Дальнего Востока, скорее об абсолютной экономической интеграции в экономику этой части Азии. Но, как мы знаем из истории, за экономической интеграцией часто следует интеграция политическая. Это во многом лишь вопрос времени.

Мы еще раз обращаем внимание на эти общеизвестные вещи для того, чтобы подчеркнуть разность интересов россий-ских регионов, еще раз обратиться к вопросу о том, как возможно согласовывать столь различные интересы регионов в рамках уходящего, но не до конца еще ушедшего от империи российского государства.

Мировой исторический опыт дает два основных решения, индивидуально оформленных под воздействием различных -исторических и социокультурных кон-текстов.

Первый вариант предполагает выстраивание этнофедеративных отношений, процедуры согласования региональных интересов, четкого разграничения и делегирования полномочий. Это долгий, часто мучительный процесс для российской власти. Слишком велик соблазн вернуться к традиционным, хотя и исторически изжившим себя формам управления государством, упростить согласования интересов, отказаться от них, перейти к управлению приказом, де-факто авторитарному управлению и унитарному государству. Это второй путь.

В его рамках интересы регионов согласовываются минимально, основные решения принимаются в центре, процесс «согласования» проходит в традициях унитарного имперского государства, какими фактически были СССР и империя Романовых. Хотя в царской империи были и известные исключения с автономией Финляндии, конституцией Царства Польского… Эта конструкция предполагает применение насилия в отношении несогласных, предполагает не согласование региональных интересов, но навязывание им решений «федерального центра». Это именно то наследство, которое роднит сегодняшнее российское государство с государством имперским. Мне близко определение ключевого свойства империи, данное Е. Ясиным: «Империи невозможны без насилия, какими бы мягкими ни были его формы. Это основной идентифицирующий признак империи»[11].

И сегодня над страной, властью и обществом продолжает тяготеть груз «географии и истории», ограничения, ими заданные, поступки и решения во многом продолжает задавать старая «колея» импер-ской жизни. Чтобы изменить вектор развития и вырваться из нее, нужно прилагать немалые усилия, выстраивать реальный федерализм, работать над формированием гражданской нации, формировать демократические институты и традиции.

Чтобы продолжать движение в исторически привычной, накатанной и обжитой «колее» имперской жизни, столь значительные усилия не требуются. Можно почти отстраненно наблюдать за «самосборкой» механизма авторитарного унитарного государства. Но если раньше, примерно до Крымской войны, в царствование Николая I, эта «колея» вела в «гору», то есть преимущества имперского государства и авторитарного правления пре-восходили издержки, то после войны издержки постепенно превзошли преимущества, став сегодня самым существенным ограничением на пути развития страны. -Сошлюсь на близкую мне позицию Е. Ясина: «…упадок империи начался давно. Страна развивалась, империя — нет, все больше становясь тормозом развития страны»[12].

И здесь нас не спасает история, ведь ее опыт должен быть осознан, отрефлексирован обществом. По большому счету работа над историческими ошибками проведена не была, в общественном сознании стало популярным ложное представление о том, что советская империя стала жертвой конъюнктурных внешних обстоятельств и предательства части политической и интеллектуальной элиты — «демократов». Но если все так просто, тогда можно попробовать изменить внешние обстоятельства, «укрепить» геополитические позиции российского государства, вынести границы дальше на запад. Вот такой -вы-страивается неоимперский проект — в пору бы воспринять его как неудачную первоапрельскую шутку, но мешает все более отчетливое ощущение того, что проект этот не только реален, но уже находится в стадии выполнения. Очевидно, что его осуществление не может не привести к самым серьезным внешнеполитическим издержкам, поставить Россию на грань между войной «холодной» — латентной — и «горячей» — открытой.

Естественно и то, что самые серьезные потери от этого военно-политического противостояния будет нести само российское общество, так апатично «сдающее» сегодня демократические завоевания горбачевско-ельцинского периода. Но демократия — это единственная возможность общества застраховаться от внешнеполитических авантюр, потому сведение ее к декоративным, сугубо внешним, бессодержательным формам означает отказ от самой внешнеполитической «страховки». Мы знаем, какую огромную цену заплатил народ Германии за отказ от демократии и развязывание Второй мировой войны. Не меньшую цену заплатили за этот выбор немецкой политической элиты и народы Европы. Но это чужой историче-ский опыт, слишком «далекая» для российского общества аналогия, нас ведь и собственный исторический опыт ничему не учит.

Выстраивание в России системы «управляемой демократии» минимизировало участие общества в принятии решений как во внутренней, так и во внешней политике. Решения эти принимает часть политической элиты, которую с известной долей условности можно определить как ностальгирующих по советской империи «государственников». Ключевой вопрос, на который им приходится отвечать, заключается в следующем: Россия — это часть Европы, потенциальная часть Запада или самостоятельный центр силы, как ЕС, США, Китай? От ответа на этот вопрос зависят наше настоящее и будущее.

Если российское общество и политическая элита отвечают, что Россия — часть Европы и потенциальная часть Запада, по аналогии с Германией, которая только после окончания Второй мировой войны вошла в Евро-атлантическую цивилизацию, то тогда расширение ЕС и НАТО на восток и юг, на Украину и Грузию не только не опасно, но и желательно. Тогда это движение вместе с Россией: они в НАТО и ЕС раньше, мы позже. Естественно, что формы интеграции в эти международные структуры у маленькой Грузии и большой России могут быть различны.

Есть и другой вариант ответа: Россия является самостоятельным центром силы, самостоятельной восточнохристианской цивилизацией, воплощавшейся ранее в российской и советской империях и долженствующей воплотиться в империи новой. Этот ответ предполагает, что НАТО является военно-политическим конкурентом, продвижение которого к границам России таит в себе серьезную угрозу — угрозу самой возможности имперской реставрации.

Насколько серьезно воспринимается эта угроза и насколько далеко может пойти российская военно-политическая элита, чтобы эту угрозу нейтрализовать? В случае с Украиной угроза воспринимается максимально серьезно. Ведь только вместе с Украиной Россия может в той или иной мере вернуться к имперскому пути развития на основе «православно-славянской» идентичности. Без Украины центр российской имперскости неизбежно сдвинется на восток, обе головы двуглавого орла будут повернуты от европейско-византийского наследия к наследию Востока — монголов, Китая. И если Византии уже давно нет, то набирающий экономическую и геополитическую мощь Китай есть и сегодня. Без Украины новый российский неоимперский проект может стать лишь проектом «возвращения в Орду», идеологическим и военно-политическим дистанцированием от Запада, уходом из Европы.

Сегодня российские «государственники» симпатизируют традиционному имперскому проекту — Россия во главе славянского государственного образования — во главе Украины и Беларуси. Это ядро распавшегося СССР, ядро традиционного российского государства, это, говоря языком геополитики, основная часть хартленда. На какое-то не очень большое историческое время его ресурсов может хватить для противостояния объединенной -Европе и НАТО, затем последует очередная геополитическая и социальная катастрофа — это тоже повторение пройденного. Важным для российской политической элиты является и то, что при неоимпер-ском «объединении славян» ярлык на «княжение» будет выдаваться в Москве, в случае же обращения на Восток, к Китаю, раздача ярлыков может переместиться в Пекин.

Ясно, что при таком наборе альтернатив неоимперская часть политической элиты России будет отчаянно бороться за Украину, за ее имперскую интеграцию или, по меньшей мере, за пророссийский курс. Ведь интеграция Украины в ЕС и НАТО снимает даже теоретическую возможность традиционной имперской реставрации.

Ставки по Украине зашкаливающе высоки, именно здесь возможен мощный геополитический слом с российским участием, в отличие от событий на Кавказе, в Грузии, которые при всей своей остроте и возможной трагичности могут не выйти за рамки локального конфликта. Не на Кавказ, но на Украину направлено геополитическое острие имперской реставрации. Нужен ли этот геополитический слом, раскол и разделение страны на свой запад и свой восток самим украинцам? Думаю, что нет, вне зависимости от политических и партийных симпатий, даже вне зависимости от языка, украинского или русского. И не так уже важно, поддерживают украинские избиратели Партию регионов, блок Юлии Тимошенко, «Нашу Украину»,— им всем это не нужно. Это нужно лишь внешним по отношению к Украине неоимперским силам.

Не нужна имперская реставрация и народам России — прекраснодушные неоимперские мечтания за чашкой чая дорого обходятся при попытке их практического воплощения.

 

Мы полагаем, что поиск рецептов для решения новых проблем и вызовов эпохи в авторитарной социокультурной традиции, насильственная актуализация опыта Московского царства, допетровского периода нашей истории, ведет к повторению схожих исторических ошибок. Сегодня -тянуть общество назад в Средневековье, не только утверждая православие в качестве доминирующей государственной -религии, но и рассматривая его чуть ли не как го-сударственную идеологию, есть опаснейшее заблуждение. Эти действия способны не упрочить, но подорвать социокуль-турные основания существования пост-советского государства, тем самым ставя под вопрос и его территориальную целост-ность.

Несмотря на столь серьезные последствия подобной политики, сегодня все более отчетливо звучат голоса современных «почвенников», отрицающие универсальную сущность христианства, в котором «нет ни эллина, ни иудея», голоса, в которых все смысловые акценты смещены к подчеркиванию богоизбранности, ни на что не похожей самобытности России и самости русского человека. При этом само христианство рассматривается лишь как удобный инструмент для этнической консолидации и мобилизации русского народа, некий маркер, с помощью которого можно четко разделить человечество на «мы» и «они», «наши» и «не наши», праведные и греховные.

Замысел такой «приватизации» христианства и использования его для этих специфических нужд отнюдь не нов, но в досоветский период нашей истории подобные планы в определенной степени пересекались с той социокультурной реальностью, в которой жила страна.

Но размывание традиционных ценностей, происходившее в течение последних десятилетий как в позднем СССР, так в постсоветской России (в наиболее явном виде), привело сегодня к резкой активизации охранительного традиционализма. Сегодня звучат заявления, согласно которым человек может считать себя русским только в случае принадлежности к православному вероисповеданию: «Православие для нас, русских, — наша матрица, цоколь нашего исторического бытия»[13]. Да, в течение многих веков российской истории это было именно так, но после более чем семидесятилетнего насильственного подавления различных вероисповеданий подобные обобщения сомнительны. Российская империя по преимуществу была страной православной. Но в результате атеистического советского периода и агностического постсоветского, в течение -которого сохранялся светский характер образования и массовой культуры, российское общество стало куда менее религиозно.

Наверное, не нуждается в дополнительном объяснении то, почему сегодня, после советского периода нашей истории, мы живем в принципиально иной реальности. Укажем только на результаты социологических опросов, проводимых в 2004 году Всероссийским центром изучения общественного мнения, когда лишь чуть больше половины (51,7 %) респондентов, принадлежащих к самым разным этнонациональным группам населения России, заявили, что они верят в Бога. При этом более половины из них (57,5 %) параллельно, как бы «на всякий случай», верят в такие сверхъестественные силы и явления, как колдовство и магия, переселение душ, судьба, гороскопы, приметы, НЛО и инопланетяне[14].

Кроме того, большинство (48,8 %) россиян позитивно относятся к распространению в России праздников, пришедших к нам из-за рубежа, таких, как католическое Рождество, день святого Валентина и т. д.[15], не обнаруживая какого-либо желания отстаивать традиционные для страны религиозные ценности. Эти статистические данные свидетельствуют также о том, что ни о каком антизападничестве, якобы исконно свойственном русскому человеку, говорить не приходится.

Но главное все-таки в том, что данные социологических опросов свидетельствуют о преобладающей в российском обществе индифферентности в отношении вопросов веры. Сегодня воцерковленных православных людей около 3–4 % по отношению к общему числу тех, кто в той или иной мере идентифицирует себя с православным вероисповеданием. Иными словами, все попытки опереться на православие как государственную идеологию имеют незначительный инструментальный потенциал, ведь 3–4 % российских граждан составляют меньшинство от ее насе-ления.

Кроме того, обращение к православию как доминирующей государственной религии и единственно верной идеологии имеет не только государственное, но и собственно церковное измерение. Мы знаем, как марксизм в СССР стал ответствен за ужасы ленинско-сталинского периода нашей истории, хотя имманентных предпосылок для этого в самом марксизме было не так уж и много. Православная церковь, взвалив на себя груз государственной идеологии, тем самым берет на себя и груз ответственности за светскую по определению государственную политику, решения, которые далеко не всегда популярны. В качестве примера достаточно вспомнить вызвавший столь значительный общественный резонанс закон о монетизации льгот. И если «Царство Мое не от мира сего»[16], а человеческими руками Царство Божие построить на земле невозможно, то стоит ли в угоду псевдопатриотам и лжеправославным поддаваться очередному мирскому соблазну? И здесь нам кажется уместным вспомнить предостережение русского философа Е. И. Трубецкого, отметившего опасные тенденции своего времени, достаточно явственно воспроизводящиеся и в дне сегодняшнем: «Громилы, лжеправославные, лжепатриоты, а с ними и новые лжепророки подготовят новый и более страшный, чем теперь, взрыв большевизма»[17], — в наших сегодняшних реалиях могут подготовить почву для новой, пятой по счету, российской катастрофы.

По сути, речь идет о выборе форм нашей настоящей и будущей жизни — свет-ском или клерикальном характере российского политического устройства, желательности или нежелательности церковно-государственного партнерства. На мой взгляд, наши «державные круги» предпринимают попытку, пусть еще довольно осторожную, осуществить некий план по внедрению в практику лубочных символов православия, самодержавия и народности. Пока в качестве ориентира выбран, с известной долей условности, 1913 год. Велик соблазн вернуться в последний относительно спокойный момент имперской истории, как будто не было последующих ужасов ХХ века. Между тем эти ужасы как раз и подготовило стойкое желание российской власти ничего по возможности не менять, сохранять отжившую форму монархического правления, сопротивляться наступающему миру модерна и искать нравственный идеал в Руси допетровской.

Идти вперед, глядя назад, сложно. Не видно пути под ногами, есть большой риск оступиться, потерять направление, выпасть из истории. И за 1913 годом наступили десятилетия вполне апокалипсические.

Сегодня мы, похоже, движемся к новому большому стилю эпохи — по аналогии с последним большим стилем 30-х годов прошлого века. Смутно мерещатся впереди черно-желтые имперские знамена, вкусно хрустящий снежок под юнкерским сапогом, жизнь под звуки царского гимна «Боже, царя храни», с парадами физкультурников, сиречь олимпийцев, на Красной площади.

Обращение к имперскому ретро, включающему тесное церковно-государственное партнерство, может стать последней не использованной властью возможностью явить граду и миру новую и одновременно старую, досоветскую, державность могущественной России. В какой мере эстетику нового/старого большого стиля удастся совместить с демократией, вопрос, конечно, интересный. Стиль существенно влияет на содержание политических процессов; большой стиль подталкивает страну если не к самодержавию, то к варианту православной монархии, обрамленной конституционными атрибутами. Монархия для современной России? В этом безумии существует своя система. «Расцвет позавчерашних идеологий есть верный признак начавшейся агонии вчерашних идей, — утверждал Федор Степун в своих «Мыслях о России». — Этим и объясняется их бредовый, горячечный характер... Оживить отживающую идеологию не может ничто вторгающееся в жизнь не как роковой момент в становлении идей, а как порождение все той же подлежащей оживлению мертвой идеологии. Потому попытки гальванизации идеологий всегда лишь обличают их окончательную мертвость».

Да и вернуться ни в истории, ни в жизни никуда нельзя. Традиционализм, в том числе в своем религиозном исполнении, исчезающая материя. Искусственное «возрождение» традиционализма не только абсурдно и неизбежно комично, но и разрушительно.

Вероятно, часть церковных иерархов и общественности стремятся «слиться» с государством, сделать церковь первой среди равных. Однако они должны понимать и последствия осуществления таких прожектов, в том числе для РПЦ. Если церковь станет играть столь же важную роль в жизни государства, какую в советский период нашей истории играла КПСС, Кремль возьмется за управление церковными структурами всерьез. И можно не сомневаться, что такой курс будет губителен для авторитета той же церкви. Россия не мононациональная Польша, где клерикальная политика проводится при поддержке этнически однородной массы традиционалистов. В России традиционалисты тоже есть, но они исторически принадлежат к разным этническим группам и религиям. Самое страшное, что можно сделать в условиях исторически сложившейся культурно-религиозной разнородности,— это с детства проводить границу между людьми по принципу вероисповедания. Такая ментальная граница разделит общество на «свой — чужой», а дальше у невидимого барьера есть все шансы стать видимым, отвердеть в новых государственных очертаниях.

Польша, как, впрочем, и другие страны Восточной Европы, а также Россия, сохранила большую, чем в Западной Европе, приверженность религиозно-культурному традиционализму благодаря явному, а чаще скрытому антикоммунистическому движению. Подобное боролось с подобным, идеи боролись с идеями. В итоге мы вместе с нашими соседями по блоку «пропустили» значительную часть фундаментальных процессов ХХ века: формирование общества потребления, переход массовых интересов из сферы максималистских гражданских и религиозных идеологий в мир материальной достижительной жизни. Факт тем не менее, что и в сегодняшней Франции, и в современной России число воцерковленных людей, особенно среди молодежи, составляет лишь несколько процентов.

Эта индифферентность к религии основной массы населения, поглощенность людей реальными земными заботами, а также всепроникающее влияние массовой культуры объективно сохраняет, «консервирует» Россию в ее нынешних границах. Усиление влияния религиозных идеологий на жизнь отдельных регионов и страну в целом угрожает нашему общему будущему. Вот почему стремление навязать школьникам уроки православия не частность, а проявление неверного пред-ставления о развитии общества, его перспективах как единого социума. Такие стра-тегические ошибки вытекают из непонимания места России в меняющемся мире, боязни институциональной интеграции в европейские структуры. Они результат непродуктивного поиска «третьего» пути и нежелания части российской полити-ческой элиты расставаться с ментальной составляющей имперского н-аследия.

Сегодня имеется в виду скорее строительство этнонациональной — русской, а не всемирной — идеократической империи. Пусть в разной степени, но Россий-ская империя и СССР были такими стремившимися к всемирности идеократиче-скими империями.

Обладая сугубо мифологическим мышлением, радикальные сторонники воз-рождения империи, выхода к границам 1991-го, а то и 1913 года плохо воспринимают исторические закономерности, каждый раз открывая для себя историю заново, рассматривая ее как хаотическое нагромождение случайностей. И традиционная, респектабельная империя типа английской кажется им слишком слабой и либеральной. Скорее прельщают эстетика и геополитические заявки Третьего рейха. Его история им, конечно, указ, но двенадцать лет его существования воспринимаются как историче-ская случайность, а не как неизбежность. Тогда почему бы не попробовать осуществить близкий по духу проект в России, конечно, в сугубо православном и самодержавном обрамлении. Это у них было всего двенадцать лет, а «наша» Империя во главе с императором будет существовать именно тысячелетие, она будет существовать как бы вне физического времени, в пространстве времени мифологического.

Мы полагаем, что в многонациональном и многоконфессиональном государстве ставка на этнический национализм может привести лишь к радикальному увеличению национализма «малых» народов, усилить в стране не центростремительные, но центробежные силы. В по-лиэтническом и поликонфессиональном российском обществе крайне опасно -играть на этнонациональных чувствах: -акцент на этнической и религиозной идентичности больших и малых народов ни к чему, кроме повышения вероятности распада государства, привести не может.

Если длительное и относительно устойчивое совместное сосуществование разнородных российских регионов, людей, их населяющих, возможно в принципе, то эта возможность базируется на двух основных принципах: реальном федерализме с элементами конфедерации и гражданской, полиэтнической нации. И здесь мы вполне соответствуем нашей исторической традиции, поскольку гражданская, а не этническая нация выражает родовую связь с гражданством империи. Наша «цветущая сложность» имперского наследства здесь может быть полезна, по этой причине мы не можем формировать этническую нацию, но можем полиэтническую и гражданскую. В смысле соблюдения гражданских и политических свобод, прав человека вообще, такой вариант заведомо предпочтительней.

Что может помочь и помешать осуществлению этих принципов, а следовательно, и дальнейшей совместной жизни людей на территории Российского госу-дарства?

Совместную жизнь гражданской нации в федеративном/конфедеративном государстве возможно строить на началах социальной достижительной активности человека. В погоне за «российской мечтой» в ее московском, якутском, дагестанском оформлении он может хотя бы на время не вспомнить, «кто он, откуда и куда идет» или, во всяком случае, шел раньше — «забыть» о своей культурно-цивилизационной идентичности. Пока он о ней «забыл», пока она на периферии его сознания, пока она не определяет его социальную активность, постимперское Российское государство будет существовать в своих нынешних границах.

Еще сегодня, несмотря на все попятные, ретроградные движения, традиционная религиозная идентичность различных этнических общностей присутствует в общественном сознании во многом в скрытой, латентной форме. Она размыта европеизацией и унификацией разной степени интенсивности и продолжительности, в случае Центральной России — начиная с царствования Алексея Михайловича и Петра I, и политикой тотальной секуляризации, проводимой советской властью.

Сегодняшняя невнятность этнической и религиозной самоидентификации россиян объединяет страну, сглаживает меж-этнические и межрелигиозные противоречия. Как только процесс этнорелигиозного возрождения станет по-настоящему массовым, эти противоречия серьезно обострятся, ставя под вопрос территориальную целостность страны. Чем более явлены, актуализированы цивилизационные, религиозные начала жизни российских регионов, тем менее устойчива конструкция российской государственности. Степень латентности традиционализма определяет степень прочности России.

Сегодня груз имперского наследия влияет на выбор между де-факто унитарным и федеративным/конфедеративным государством, детерминирует выбор между демократией и различными формами авторитаризма. Многие из тех, кто сегодня волею судеб оказался в когорте людей, принимающих политические решения, проводят внутри страны неоимперскую политику унификации социокультурного пространства, минимизации согласования региональных интересов. Похоже, что -выбор между двумя вариантами сделан. Де-факто выбран вариант воссоздания унитарного государства.

Во многом из неоимперского состояния государства проистекает и отказ от демократии в пользу ее управляемого, а в чем-то даже декоративного варианта. Но этнорелигиозные и стадиальные различия российских регионов делают унитарную форму организации государства (де-юре или де-факто) и демократию малосовместимыми. Выбор в пользу унитарности во многом влияет и на ситуационные действия власти по выстраиванию формальных и неформальных «вертикалей» в политике, бизнесе, СМИ. Возможно, что этот путь эффективен сегодня, но эффект этот временный, сугубо тактический.

Да, демократический путь развития страны как национального государства декларирован в действующей конституции, но из советской истории мы знаем так же и то, что декларирование демократических принципов еще не означает их практического соблюдения. Здесь достаточно вспомнить сталинско-бухаринскую конституцию 1936 года и проходившие с 1965 года выступления правозащитников под лозунгом «Соблюдайте вашу конституцию». Сегодня мы наблюдаем восстановление модели имитационно-правовой государственности, и пока культура протогосударственна, а общество атомизи-ровано, нельзя априорно исключать возможность негативных сценариев нашего будущего.

Русским европейцам нельзя самоуспокаиваться и благодушествовать: играя в великодержавную риторику, политическая элита страны способна заиграться, под воздействием собственной пропаганды выйти за границы здравого смысла, против своей воли оказаться втянутой в ситуационную логику неоимперского процесса. Следование неоимперской практической политике катастрофично, неизбежно сопряжено с человеческими страданиями и территориальной дезинтеграцией российского государства, разрушением его географической целостности.

Сегодня все мы современники и невольные свидетели/участники происходящих в стране событий. Мы знаем, что в постсоветской России сказанное слово слабо влияет на изменения социокультурной реальности, но способно вызвать научный и общественный резонанс. Мы знаем также, что вопрос о роли личности в истории открыт и сегодня, пока мы остаемся современниками событий, у нас остается хотя бы теоретический шанс что-то изменить, попробовать избежать осуществления наиболее негативных сценариев российского будущего. Завтра, когда очередные исторические события уже произойдут, это будет уже невозможно, поэтому мы пытаемся успеть сегодня.

3. Гражданское общество
и власть: от конфронтации
к диалогу

В последнее время в стране сложилась парадоксальная ситуация. С одной стороны, наблюдается серьезный экономический рост, российские компании становятся крупными игроками международного рынка, растет капитализация России, растут доходы россиян. С другой — «зачищается» общедоступное информационное пространство, прежде всего федеральные телеканалы, выстраивается система «управляемой демократии». Власть и общество все меньше общаются и перестают слышать друг друга. Их «общение» все больше сводится к потасовкам «Маршей несогласных» и ОМОНа. Это плохо для всех, и для демократических перспектив России в первую очередь. Надо остановить конфронтацию.

Сегодня власть в России руководствуется скорее не идеалами, но интересами. Когда речь идет об управлении сотнями миллиардов, а в перспективе триллионами долларов, никто из заинтересованных лиц на этот прагматический процесс покушаться не будет. Здравый смысл позволяет надеяться, что главное для политической элиты, в том числе и выходцев из силовых структур, не столько насаждение в стране идеалов «православия, самодержавия и народности», сколько наращивание собственного экономического потенциала и потенциала крупных российских госкомпаний.

В 90-е годы Россия в отличие от других стран Восточной Европы сумела сохранить национальный контроль над сырьевыми ресурсами, важнейшими отраслями экономики. Здесь стоит только отметить цену, которую российское общество заплатило за сохранение национального контроля над экономикой.

Мы знаем, что в этот период нашей социально-экономической истории субъекты хозяйствования всеми правдами и неправдами старались минимизировать налоговые отчисления в бюджеты всех уровней, в результате чего социальная поддержка пенсионеров, инвалидов, материнства и детства, медицины и образования была сведена к минимуму. Ценой сохранения собственности в руках отечественных капиталистов и государства стали народившиеся дети, умершие до срока старики, миллионы беспризорных и прочее в том же духе. Мы сохранили в «национальных» руках экономику, но в очередной раз подорвали население. Мы сохранили контроль над экономикой и территорией, но в ней будут работать и на сохраненной территории жить люди, иные по языку, религии и культуре. Это цена вопроса, и эта цена уже уплачена.

А там, в восточноевропейских странах, новые зарубежные собственники платили налоги, и такого провала в финансировании социальных программ не было, не было и столь явных процессов депопуляции, столь резкого ухудшения качества общества.

Но что сделано, то сделано. Сегодня не стоит помогать российской власти загонять себя во все более сужающийся коридор возможностей от плохого к худшему. Сложилась такая конфигурация власти и собственности, какая сложилась.

Обладание властью и собственностью делает власть достаточно прагматичной. Ей надо поставлять на Запад и Восток нефть и газ, ей надо зарабатывать реальные деньги. Именно это и ограничивает ее в «самости», она себе может позволить многое, но не все. Она может, к примеру, «стерилизовать» общедоступное информационное пространство и точечно «зачищать» своих политических противников, но не может пойти на серьезный, обязывающий к солидарному действию союз с Ираном или Китаем.

Причина этих ограничений в соотношении прибыли и убытков, в величине возможных издержек. И демократию сегодня ограничивают, выстраивают ее «управляемый», имитационный вариант во многом для максимизации прибыли, максимальном увеличении капитализации российских госкомпаний. Сегодня, на «низком старте» общества и экономики, при всех возможных оговорках и издержках, в том числе морального порядка, это получается.

Завтра, когда структура владения собственностью изменится и в нее в качестве стратегических инвесторов войдут крупные западные компании, а ВВП на душу населения перешагнет магическую цифру в пять тысяч долларов, положение изменится. Тогда в тех же целях максимизации прибыли может быть востребована не опереточная, а реальная демократия как инструмент, на определенном этапе развития экономики и общества способст-вующий дальнейшему экономическому -росту, повышению капитализации России, а у населения не будет жгучих экономических стимулов менять власть на левых или правых экстремистов.

Совместима ли такая политика власти с демократией? С демократией исламской и советской, возможно, и совместима, но не с классической демократией западного типа. Тем не менее сегодня мы живем в переходный исторический период между советским авторитарным режимом и современным обществом западного типа. Власть может ускорить или замедлить этот процесс, но остановить его она не в силах. Принимая во внимание особенности нашей истории, осуществляющийся сегодня вариант перехода не очень оптимистический, но и не самый ужасный.

Ограничения демократии затрагивают не только и не столько либералов, сколько левые силы, наследников СССР. Стараниями действующей власти происходит -последовательный процесс декоммунизации России. И естественно, и искусственно отсекается электоральная база КПРФ («Справедливая Россия»), убирается коммунистическая символика в армии. Левые всех мастей выдавливаются в маргинальную плоскость. Опасность коммунистического реванша ликвидирована окончательно, а ведь еще в 1996 году Зюганов был совсем близко к победе на выборах Президента России.

Полагаю, что от левых сил исходит самая серьезная опасность для настоящего и будущего страны, и допускать их к власти нежелательно, во всяком случае, на федеральном уровне. Этим нежеланием делиться политической и экономической властью с теми, кто находится на крайне левом и правом флангах, и объясняется использование административного ресурса и манипулятивных политтехнологий. -Естественно, что самую существенную часть этого нежелания делиться властью составляет желание сохранить полноту административной ренты, контроль над денежными потоками в российской экономике. То есть интерес сохранения власти имеет определенную приватную составляющую.

Сложилась внешне парадоксальная и внутренне амбивалентная ситуация. Из этой частности интересов вырастает политическая стабильность, выставляются жесткие защитные блоки по отношению к возможным конкурентам, в том числе левым и правым радикалам. Последнее обстоятельство делает эту политику осмысленной, направленной на то, чтобы не допустить к власти в переходный период от советского авторитаризма к демократии левых и правых радикалов, не допустить новой русской революции.

Только когда российское общество станет частью «золотого миллиарда», когда в стране будет построено общество потребления, когда среднестатистический россиянин будет хорошо обеспечен, тогда внесистемные, левые и ультранационалистические силы перестанут быть опасными для страны.

Но, как это ни парадоксально, сегодня левые силы опять в почете у части российской интеллигенции. Лимонов участвует в «маршах несогласных», как, впрочем, и товарищ Удальцов, лидер «Авангарда красной молодежи». Мне непонятно, как можно совместно бороться за демократию с наследниками Ленина–Сталина, почему бы тогда не побороться против «ужасной власти» и за «торжество демократии» вместе с наследниками Гитлера, Малюты Скуратова и прочих известных в истории «защитников демократии».

Может быть, кому-то из российских политиков «либерального» лагеря нравится объединяться с авангардом красной молодежи и лимоновцами, пусть объединяются, это их выбор. Разрушать — не строить, в уличных беспорядках, а тем более в «революции» есть изрядная доля романтики и адреналина. Но за романтику революции платить приходится слишком дорого, не только непосредственным участникам, но и современникам событий. Революции разрушительны по своим результатам, и Россия полностью исчерпала свой революционный лимит.

Сказанное не означает, что с людьми на крайних флангах российской политики не нужно говорить. Но смерти подобно участвовать с ними в широкой политической коалиции, конечной целью которой является получение государственной власти. Упаси нас всех бог и история от успеха -такого «революционного» предприятия. В стране слишком много маргиналов, слишком мало пока зарабатывают трудоспособные граждане России — рабочие, крестьяне, интеллигенция. Так что какие именно политические силы «подберут» власть при подобном развитии событий — Бог весть. Можно предположить только, что люди эти не будут ни демократами, ни тем более либералами. В лучшем для страны случае они окажутся либерал-демократами. Все остальные возможные варианты будут еще хуже.

По-настоящему свободные выборы с преобладанием в стране экономически несостоятельного населения несут в себе риск прихода к власти разрушителей — популистов и радикалов. Можно проводить свободные выборы с равным доступом различных, в том числе и радикальных, политических сил к федеральным телеканалам и сегодня, но тогда можно подумать и о введении некоей законодательной «антиэкстремистской» страховки, вспомнив, например, выборы в третью и четвертую Государственную Думу. Как мы знаем из истории, в условиях России начала ХХ века такой антиэкстремистской страховкой был серьезный имущественный избирательный ценз.

Меня не беспокоит свободный выбор, условно говоря, «жителей Рублевки», обладающих, как правило, серьезным имуществом и неплохим образованием. Они могут в любых масштабах внимать телевизионным обращениям и обличениям Удальцова и Лимонова без особого риска для своего политического выбора, преимущественно определяемого их экономическими интересами. Они по определению могут вынести «много мудрости и печали», то есть знаний о политической и экономической жизни страны. Это знание огромного массива негативной информации о жизни в стране не особенно повлияет на их выбор как избирателей, максимум заставит еще более диверсифицировать свои финансовые вложения и жизненные планы.

Но меня беспокоит то, каким образом правые силы, а именно при всех возможных оговорках, правые силы сейчас находятся у власти, могут побеждать на выборах, получать парламентское большинство, если проводимая ими политика не соответствует текущим экономическим интересам большинства населения России. «Единая Россия» — это не только партия власти, но и правая партия, чуть более разбавленный популизмом СПС. -Заставить людей голосовать против своих нутряных, левых по определению политических и экономических интересов крайне сложно, и победа правых, сиречь партии власти, в таких условиях может быть преимущественно победой административного ресурса вкупе с современными политтехнологиями.

В чем-то эта ситуация в России схожа с положением в исламских странах, где попытки провести относительно свободные выборы приводят к угрозе победы исламистов. И с этой угрозой светские элиты мусульманских стран, например, Турции, разбираются по-разному, кто как может. Как решает проблему своих исламистов турецкая армия, мы хорошо знаем не только из истории. Турецким военным приходится использовать более традиционные, более жесткие методы социального контроля, ведь слишком сильна власть религиозной традиции, слишком, по меркам западных стран, бедны турецкие крестьяне.

У российской власти положение в чем-то сходное, в чем-то различное. Ситуация в России легче, но слишком бедны пока по меркам развитых экономик и демократий русские крестьяне, рабочие и «бюджетники», они еще не могут быть полноценными игроками общества потребления. Им пока еще нужна информационно-анестезирующая защита от ужасов окружающей его реальной жизни, взгляд на мир через «розовые очки» первого и второго федеральных телеканалов.

Реальный мир, в котором живут эти люди, не очень дружествен к ним, экономический рост в стране пока географически локализован в крупных городах, прежде всего в мегаполисах Москвы и Санкт-Петербурга. Массе россиян надо дать не только физическую возможность дожить до лучшего будущего, но и помочь не сломаться психологически, дождаться распространения экономического роста вширь и вглубь.

Из истории России и других стран мы знаем, что невозможность реализовать свой потенциал в сфере земной, материальной жизни толкает человека к уходу от действительности, как в сферу девиантных практик, так и в сферу сверхматериального, приобщения к миру идей, реже светских, чаще религиозных. И тот, и иной «выход» разрушителен для человека и общества. Разрушительны как девиантные поведенческие практики (алкоголизм, наркомания), так и обращение к «духовному опиуму» светских и религиозных идео-логий.

В этом контексте становится понятной вещательная политика федеральных телеканалов, которая, по экспертным оценкам, успокаивает, развлекает и «оглупляет» массовую аудиторию. Мы видим осознанную попытку заместить нежелательные формы девиантного поведения социально неуспешных граждан России виртуальным миром массовой культуры. Это своеобразная форма «наркотической анестезии» социально неуспешных слоев общества, минимизации их протестного потенциала, препятствие к осознанию ими реальных социальных условий собственного существования. Каждый вечер федеральные телеканалы делают им прививку от участия в очередной русской революции, минимизируя саму возможность такой революции.

Эта миссия по недопущению потенциальной революции в стратегической перспективе делает не очень приятную власть если не более приятной, то хотя бы более понятной. В этом «контрреволюционном» контексте можно понять и активную телевизионную анестезию части российского общества. Пусть лучше обыватель будет недалеким потребителем, чем пламенным революционером. Если же обыватель «проснется», слезет с «иглы» телевизионной виртуальной реальности, то мало не покажется никому. Страшен «русский бунт, бессмысленный и беспощадный». Обыватель, ставший в одночасье революционером, вспомнит все. Он припомнит власти и социально успешным согражданам распад великой державы — СССР, величину имущественного расслоения в обществе, собственное незавидное экономическое положение, отсутствие великой национальной идеи, разрушение традиционалистских отношений в обществе.

Потому всем нам надо быть более осторожными в речах и действиях, перестать швыряться камнями в «стеклянном» доме под названием Россия. В своих политиче-ских действиях и обществу, и власти следует учитывать фундаментальную неустойчивость сложившейся сегодня конструкции российской государственности.

Фундаментальной причиной этой неустойчивости стало минимальное политическое участие граждан в политической жизни, даже тех, кто поддерживал и защищал новую власть в течение большей части постсоветского периода. Как это на первый взгляд ни парадоксально, внутренняя неустойчивость современной российской государственности объясняется и почти исключительной опорой власти на чиновные, в том числе силовые, структуры, не спасающие в критической ситуации. В этой связи вспомним хотя бы опыт распада СССР.

Не стоит так усердно повторять традиционные для России ошибки. Власть сама максимально ослабила конструкцию российской государственности, локализовав и деморализовав практически все сегменты гражданского общества, которые могли бы поддержать ее в трудную минуту. Теперь надежда у нее только на чиновников и людей в погонах. Российская государственность стала слишком хрупкой, это вина и грех власти и общества.

Сложившаяся ситуация требует от общества не делать резких движений, пытаясь сломать то, что можно сломать. Из истории мы хорошо знаем, что разрушение государственности пагубно отражается на человеке и обществе.

Поэтому нужно не ломать, но строить. Не входить в клинч жесткой и разрушительной конфронтации, но поддерживать возможные формы сотрудничества, использовать любые возможные площадки для диалога, в том числе и Общественную палату. Тем самым можно воздействовать не только на слова, но и на дела власти. Нужно постараться остановить конфронтацию либеральной общественности и власти, научиться слышать не только себя, но и другого, переходить от монолога к диалогу друг с другом, отойти от позиции «белых одежд» и морального «превосходства» над властью, стремиться не к чистой победе, но компромиссу.

Мы помним, что в нашей истории было и отторжение власти, отказ от диалога, были народники, эсеры, а в советское время пытавшиеся «жить не по лжи» диссиденты… Были люди, оппонирующие власти словом и делом, но что это была за власть и кто из сторон до последней возможности закрывался от диалога?

Мы знаем, что такая неадаптивная власть инерции, формы, отсутствия решений и воли адекватно реагировать на вызовы времени до конца проходила путь самоисчерпания. В империи Романовых она исчерпала себя, не переходя к столь желаемой обществом республиканской форме правления, закончив свое существование революцией 1905–1907 годов и участием в Первой мировой войне на стороне республиканской Франции. Удивительная легкость революции февраля 1917-го была результатом желания революции, которое разделяло несколько поколений русского образованного общества. Нельзя так затягивать неизбежное, революцию можно не пускать «в дверь» политики внутренней, она «прорвется» в окно политики внешней, она все равно придет, если пришло ее историческое время, а историческое время неадаптивной власти ушло.

На корню сгнил и СССР, сгнил до стадии бескровного, добровольного, желаемого участниками событий самораспада. Это отдельная большая тема, замечу только, что прошло и его историческое время. И диалог общества и власти в эпоху Горбачева ничего уже спасти не мог: слишком много было в истории СССР крови и слишком неэффективна была советская экономика.

Сегодня нет нужды еще раз повторять схожие политические ошибки. Перейти от противостояния к конструктивному диалогу — безумно трудная задача, невозможная при неучастии одной из сторон, но только диалог между ними является единственной возможностью снять пока еще преимущественно латентное гражданское противостояние, стать действенным механизмом укрепления как гражданского общества, так и российского государства.



[1] Мелихов А. Национальная терпимость —этический минимум или недосягаемая мечта? Нева. 2007. № 6; Аристократия и национальная идея. Нева. 2007. № 8; Боги в коммуналке. Нева. 2007. № 11.

[2] Мы более подробно рассмотрим эту проблематику в разделе статьи под названием «Будущее страны в контексте этнорелигиозного возрождения».

[3] Даже в формате национальных отделений транснациональных компаний.

[4] В терминологии Ю. С. Пивоварова и А. И. Фурсова, которые в 1995–1998 годах опубликовали ряд статей, посвященных российской истории в журнале «Рубежи» и в «Русском историческом журнале». Эта же терминология используется в книге Ахиезер А., Клямкин И., Яковенко И. История России: конец или новое начало? М.: Новое издательство, 2005.

[5] Ахиезер А., Клямкин И., Яковенко И. История России: конец или новое начало? М.: Новое издательство, 2005. С. 126.

[6] Ахиезер А., Клямкин И., Яковенко И. История России: конец или новое начало? М.: Новое издательство, 2005. С. 163.

[7] Там же. С. 85.

[8] Вспомним характеристику, данную российскому крестьянству середины XIX века В. Вейдле: «Крестьяне… сказали бы, что им не нужна история, а довольно и своего крестьянского быта и что они просят сохранить за ними быт на вечные времена». См.: Вейдле В. Три России // Умирание искусства / Сост. и авт. послесл. В. М. Толмачев. М.: Республика, 2001. С. 139.

[9] И в этом наблюдаются некоторые исторические аналогии не только с эпохой Алек-сандра III, с его политикой «подмораживания» России, но и с действиями российского правительства при Николае I. См., например, характеристику проводимой при Николае I внутренней политики, данную А. Безансоном: «Позиция же правительства была противоречивой. На практике оно продолжает линию просветителей и силится административными методами подтолкнуть Россию к современной европейской цивилизации. И вместе с тем оно самовластно внедряет идеологию, полностью противоречащую его реальной деятельности. Оно настаивает на основополагающем, онтологическом различии России и Европы, оно пропагандирует русское мессианство, запечатленное в имперском лозунге └Православие, самодержавие, народность“ — лозунг империи провозглашен». Безансон А. Россия в XIX веке // Советское настоящее и русское прошлое: Сборник статей / Пер. с фр. А. Бабича (главы IV–XI) и М. Розанова (главы I–III). М.: МИК, 1998. С. 16.

[10] Паин Э. А. Между империей и нацией. Модернистский проект и его традиционалистская альтернатива в национальной политике России. М.: Фонд «Либеральная миссия», 2003.

[11] Ясин Е. Г. Фантомные боли ушедшей империи // После империи. М.: Фонд «Либеральная миссия», 2007. С. 7.

[12] Там же. С. 10.

[13] Дугин А. Г. Русская Православная церковь в пространстве Евразии: Выступление на VI Всемирном Русском Народном Соборе (декабрь 2001 г., храм Христа Спасителя) // Основы евразийства. М.: Арктогея-Центр, 2002. С. 207.

[14] Как мы думали в 2004 году: Россия на перепутье. М.: Эксмо, Алгоритм, 2005. С. 250.

[15] Там же. С. 248.

[16] Иоанн, 18, 36.

[17] Трубецкой Е. И., князь. Из путевых заметок беженца // Из прошлого. Воспоминания. Из путевых заметок беженца. Томск: Водолей, 2000. С. 307.

Версия для печати