Виталий Вячеславович Мельников — кинорежиссер. Родился в 1928 году в с. Мазаново Амурской обл. Окончил режиссерский факультет ВГИКа (1952). Снял фильмы “Начальник Чукотки” (1966), “Старший сын” (1975), “Бедный, бедный Павел” (2003) и мн. др. Народный артист РСФСР (1987). Живет в Петербурге.

Журнал публикует фрагменты сценария В. Мельникова, по которому в настоящее время режиссер снимает новый фильм.

 

львы, орлы

и куропатки

фрагменты сценария

 

 

Грубо помалеванный театральный задник с озером, чайками и белой усадьбой. Возникает надпись:

Это не воспоминания. Это сны. Сны моей жизни.

Лидия Авилова

Бородатый плотник остервенело приколачивает фальшивое театральное дерево. Декорация содрогается. В сарае, оборудованном под зрительный зал, восседает режиссер Алексеев-Станиславский. В сарае холодно, и Станиславский кутается в плед.

СТАНИСЛАВСКИЙ: Господин плотник! Вы мешаете сосредоточиться господам артистам! Театр начинается с уважения к артистам!

ПЛОТНИК: Ты вроде говорил — с гардеропа!

СТАНИСЛАВСКИЙ: С уважения тоже! Итак, господа, прошу внимания! Знойный, дремотный деревенский полдень. Каждый забивается в тень, ищет прохлады!

Закутанные в платки и пледы артисты послушно устраиваются под фальшивыми кустами.

СТАНИСЛАВСКИЙ: Длительная пауза! Все молчат! Всем лень говорить, да и не о чем. Слышны лишь крики птиц.

МОСКВИН: Каких?

СТАНИСЛАВСКИЙ: Антон Павлович! Будьте любезны, посоветуйте нам, каких именно птиц?

В дальнем ряду, в сторонке сидит Чехов.

ЧЕХОВ: Там же все написано!

СТАНИСЛАВСКИЙ: Извините, но…

ЧЕХОВ: Ну, как же! Все написано! Шамраев не дает Аркадиной лошадей, потому что начался сенокос. Сенокос бывает 20–25 июня. В это время коростель, наверное, уже не кричит, но зато кричит иволга.

СТАНИСЛАВСКИЙ: Значит, иволга?

ЧЕХОВ: Разумеется. Я же говорил! У меня все написано!

СТАНИСЛАВСКИЙ: Господин Москвин, вы умеете кричать иволгой?

МОСКВИН: Не пробовал.

Окружающие смеются.

СТАНИСЛАВСКИЙ: Сегодня вы царь Федор, а завтра вам, быть может, придется кричать иволгой! Нас мало, господа! Нужно уметь все!

АРТЕМ: Я могу лягушкой.

Артем тут же, под смех товарищей, демонстрирует свое умение.

СТАНИСЛАВСКИЙ: Замечательно! В третьем акте, в вечерней сцене хорошо бы поквакать лягушкой. Зрителя мы должны словно бы переселить из его кресла на сцену, увлечь атмосфэрой подлинности, захватить вихрем человеческих страстей, заставить сочувствовать нашим героям…

Труппа подхватывает с энтузиазмом.

ТРУППА: И сострадать!

СТАНИСЛАВСКИЙ: Именно! А для этого все средства хороши! Не так ли, Антон Павлович?

ЧЕХОВ: Согласен-с. И с атмосфэрой согласен-с! Театр нуждается в обновлении. Готов квакать вместе с вами, господа, но мне вечером в Питер, а я еще…

ТРУППА: До скорой встречи, Антон Палыч! Мы будем стараться, Антон Палыч!

Артисты смеются, машут руками, женщины шлют воздушные поцелуи. Все они молоды, молоды, молоды. От ветра распахиваются ворота сарая, и неожиданно входит корова. Она громко мычит.

СТАНИСЛАВСКИЙ: Господин плотник, прогоните быка!

ПЛОТНИК: Это не бык, а корова!

Станиславский пытается перекричать развеселившуюся труппу.

СТАНИСЛАВСКИЙ: Господа! Господа! В сарае становится прохладно. Следующая репетиция будет в среду, в бильярдной охотничьего клуба!

* * *

Николаевский вокзал. Паровоз попыхивает паром. По дебаркадеру, к лакированным вагонам курьерского поезда спешит чистая публика.

Дежурный трижды бьет в колокол. Паровоз откликается гудком, трогается.

Светящаяся цепочка курьерского ползет мимо подмосковных дачек, мимо усатого стрелочника с флажком, постепенно пропадает в черноте полей. На этом фоне возникают имена исполнителей и название фильма: “Львы, орлы и куропатки”.

Купе. Чехов без сюртука и галстука возится со специальным приспособлением “для удобства письменных занятий в дороге”, раскладывает листочки с заметками и принимается писать бисерным, аккуратным почерком. За темным вагонным окном плывут неясные силуэты и световые пятна. Чехов поднимает голову от листочков и снимает пенсне. Лицо его меняется. Теперь оно кажется беззащитным и усталым — совсем непохожим на лицо того Чехова, который на людях всегда постоянно и бодро шутит. Из баула Чехов извлекает дорожную подушечку-“думку”, откидывает голову и долго глядит в потолок, отдыхая. По лицу его проплывают пятна дорожных огней. Внезапно Чехов напрягается и кратко кашляет сухим кашлем. Теперь он насторожен: поднимается, словно прислушиваясь к себе, и вдруг задыхается и хрипит в лающем кашле. Он машинально шарит вокруг и наконец обнаруживает платок. Когда он отнимает платок от лица, то губы его, усы и борода окаймлены кровью.

Чехов оглядывает окровавленный платок и, покосившись на дверь, рассматривает свое изображение в темном вагонном окне. Еще раз взглянув на дверь, он открывает окно и бросает окровавленный платок в грохочущую черноту ночи.

Поезд проносится мимо. В завихрениях воздуха мечется окровавленный платок и прилипает к желтому фонарю стрелки. От этого желтый фонарь становится красным, как сигнал бедствия.

За ярким утренним окном неподвижного поезда течет толпа приехавших пассажиров. Отворяется дверь купе.

КОНДУКТОР: Господин хороший! Мы в Санкт-Петербурге!

Чехов открывает глаза, поспешно надевает пенсне.

* * *

Во дворе дома Толстых старик в высоких валенках разгребает снег.

ЛИДИЯ: Здравствуй, дедушка! Мне бы к Льву Николаевичу…

СТАРИК: В приемную пожалуйте!

В приемной дома Толстых сидит в ожидании Лидия. Появляется Софья Андреевна Толстая.

СОФЬЯ АНДРЕЕВНА: Вы ожидаете Льва Николаевича?

ЛИДИЯ: Да. Я…

СОФЬЯ АНДРЕЕВНА: Вы с мороза, и от вас веет холодом. Лев Николаевич может простудиться. Обождите, пожалуйста, у камина и прогрейтесь, чтобы от вас повеяло жаром! Прогрейтесь!

Софья Андреевна уходит. Растерянная Лидия добросовестно поворачивается у камина то с одной стороны, то с другой. Со стены на неё строго смотрит портрет того самого старика. Возвращается Софья Андреевна.

СОФЬЯ АНДРЕЕВНА: Вас ждут.

В кабинете, откинувшись на спинку кресла, утепленный в меховую безрукавку, в знакомых и высоких валенках, сидит Лев Толстой. Делает приглашающий жест.

ЛИДИЯ: Меня зовут Лидия Алексеевна. В девичестве Страхова, по мужу Авилова.

Толстой понимающе кивает.

ЛИДИЯ: Мой брат Алекс, в девичестве тоже Страхов…

ТОЛСТОЙ: Он еще не замужем?

ЛИДИЯ: То есть я хотела сказать, что он вас боготворит и с вами переписывается.

ТОЛСТОЙ: Возможно. Чем могу служить?

ЛИДИЯ (доверительно): Я даже сына назвала в вашу честь Львом… Правда, по настоянию брата...

ТОЛСТОЙ: Чем могу служить?

ЛИДИЯ: Помогите! Брат решил вступить в вашу общину!

ТОЛСТОЙ: Хорошо. В какой губернии?

ЛИДИЯ: В Курской, кажется.

ТОЛСТОЙ: Очень хорошо. Там черноземы.

ЛИДИЯ: Нет! Отговорите его, пожалуйста. Пусть подумает. Вообще, подумает!

ТОЛСТОЙ: Авилова? Слышал такую фамилию.

ЛИДИЯ: Я иногда пишу рассказики.

ТОЛСТОЙ: Чехов, Антон Павлович хорошо говорит про ваши рассказики.

ЛИДИЯ (встрепенувшись): Когда это он говорил?

ТОЛСТОЙ: Вчера говорил.

ЛИДИЯ: Где?

ТОЛСТОЙ: Здесь. Он в Петербурге. А братцу вашему лучше и не в Курскую губернию, а в Олонецкую…

Лидия потрясена вестью о Чехове. Толстой продолжает.

ТОЛСТОЙ: Олонецкая рядом с Петербургом, но там во-он такие валуны! (Толстой показывает размер валунов.)

Лидия повторяет жест Толстого.

ЛИДИЯ: Во-он такие? Очень вам признательна! Значит, он в Питере?

ТОЛСТОЙ: Да. А Чехову посоветуйте, чтобы он не писал пьес!

Толстой грозит пальцем в сторону воображаемого Чехова.

* * *

В издательстве Лейкина на помосте играет Андреевский оркестр с огромными балалайками и домрами. Музыканты одеты “а-ля рюс” — они в шароварах и шелковых косоворотках. Вокруг помоста прогуливается маскарадная публика в сарафанах, кафтанах, домино, испанских плащах и в масках. У буфетной стойки громадный кипящий самовар, горы блинов и строй бутылок.

Алекс и Лидия пробираются через толпу.

АЛЕКС: Вон, гляди! Расстегаи!

Алекс кидается к буфету и пропадает в водовороте маскарада. Лидия остается одна. К ней немедленно приближается упитанный “Пьеро” в маске.

ПЬЕРО: Тебе скучно? Повеселимся?

ЛИДИЯ: В следующий раз!

Пьеро неотступно следует за Лидией.

ПЬЕРО: Отчего же в следующий? Впрочем, можно в следующий, а потом и в последующий!

Пьеро смеется и пытается Лидию приобнять.

ЛИДИЯ: Мужа позову.

ПЬЕРО: А вот это глупо!

С помоста обращается к гостям Лейкин.

ЛЕЙКИН: Широкая Масленица! Ешьте, пейте, дорогие гости, сотоварищи и собутыльники. Веселитесь и помните: веселие на Руси — есть именно питие!

Лидия пробирается через толпу и останавливается перед беседующим с кем-то Чеховым.

Лидия говорит нарочито писклявым голосом.

ЛИДИЯ: Рада тебя видеть, Антон Великий!

ЧЕХОВ: Ну, так уж и великий! Я не знаю тебя, маска.

ЛИДИЯ: Я бедная артистка без ангажемента.

Чехов оглядывает Лидию, ее костюм и украшения.

ЧЕХОВ: Без ангажемента? Не похоже!

ЛИДИЯ: Тогда я — знаменитая Яворская! Послушай, Чехов! А вдруг я Лика Мизинова?

ЧЕХОВ: Я вижу, у нас общие знакомые? Побеседуем?

Чехов предлагает руку Лидии, и они прогуливаются.

ЧЕХОВ (доверительно): Если тебя окликнут, не оборачивайся. Так ты раскроешь свое нехитрое инкогнито.

ЛИДИЯ: Инкогнито? Я здесь чужая! Меня никто не знает!

ЧЕХОВ: Допустим. Но на всякий случай отойдем в сторонку?

ЛИДИЯ: Ну, если ты так просишь…

На помосте уже поют цыгане.

Чехов и Лидия сидят в укромном уголке, под газетной карикатурой на какую-то знаменитость. Именно здесь они когда-то познакомились у Лейкина.

ЧЕХОВ: Знакомое местечко. Тебе не кажется?

ЛИДИЯ: Не кажется.

ЧЕХОВ: Тогда, может быть, выпьем за укрепление знакомства?

ЛИДИЯ: Почту за честь!

Лидия и Чехов пьют шампанское.

ЧЕХОВ: Расскажи мне о себе. Как тебе живется? Как твои рассказики? Как твои детки?

ЛИДИЯ: Какие еще детки и рассказики? Впервые слышу. Я пишу роман!

ЧЕХОВ: Расскажи, какой роман?

ЛИДИЯ: Длинный и печальный.

ЧЕХОВ: А я вот никак не могу закончить пьесу.

ЛИДИЯ: “Чайку”?

ЧЕХОВ: Все-то ты знаешь!

ЛИДИЯ: Я бы выпила еще.

ЧЕХОВ: И я тоже.

Чехов и Лидия долго молчат и пьют.

ЧЕХОВ: Пишется тяжело.

ЛИДИЯ: Что же мешает?

ЧЕХОВ: Цензура и жизнь. Все время что-то добавляю, а еще больше урезаю. Если все благополучно завершится, придешь на премьеру, египтянка? Будет это, наверное, не скоро, но я надеюсь…

ЛИДИЯ: А почему египтянка? Ты обознался.

ЧЕХОВ: Из пьесы ты, может быть, узнаешь кое-что новое о себе… и обо мне.

ЛИДИЯ: Едва ли! Ведь ты меня совсем не знаешь. Лучше пригласи меня на вальс!

Чехов и Лидия танцуют.

ЧЕХОВ: А ты хитрая!

ЛИДИЯ: Все женщины хитрые — иначе им не прожить.

Играет оркестр.

ЧЕХОВ: Расскажи про свой роман. Он про любовь? Может быть, ты сама влюбилась?

ЛИДИЯ: Не знаю.

ЧЕХОВ: Пишешь и не знаешь про что?

ЛИДИЯ: Разве с тобой так не бывает?

ЧЕХОВ: Если роман неудачный, его нужно сокращать! Сокращать до тех пор, пока не получится маленький, но хороший рассказик.

ЛИДИЯ: Ты тоже хитрый.

ЧЕХОВ: Нет. Я мудрый, но застенчивый.

Чехов и Лидия возвращаются в свой уголок.

ЧЕХОВ: Тебе жарко? Нужно попудриться? Сними маску, а я отвернусь.

Чехов отворачивается. Лидия обтирает лицо, не снимая маски.

ЧЕХОВ: Тебе трудно говорить со мной без маски?

Лидия отвечает, уже не искажая голоса.

ЛИДИЯ: Да, трудно, потому что я тебя люблю.

ЧЕХОВ: Ты только что сказала “не знаю”.

ЛИДИЯ: Тут нет противоречия. Мне кажется, не было ни одного часа, когда я не думала бы о тебе. А когда я вижу тебя, я не могу наглядеться. Это… это невыносимое счастье. Это просто ужасно!

Лидия говорит торопливо, словно спешит выговориться.

Чехов слушает, опустив голову.

ЧЕХОВ: Почему ужасно?

ЛИДИЯ: Я сказала тебе “не знаю”, потому что сердце мое разрывается. Разве это значит “любить”, если постоянно борешься, гонишь эту любовь, прислушиваешься к себе с постоянным страхом и надеждой: вот вроде бы сегодня я чуточку меньше люблю, кажется, я выздоравливаю, кажется, я себя победила… Дорогой мой! Ты веришь мне?

ЧЕХОВ: Ты необыкновенно чиста и прекрасна нравственно, ты ослепительно красива… Я тобой восхищен… Но я не молод, не свободен — тащу на себе груз родственных обязательств и долгов, тяну литературную лямку. Ты тоже не свободна…

ЛИДИЯ: И как нам быть?

ЧЕХОВ: Не знаю.

Возникает растрепанный Алекс. Он пьян.

АЛЕКС: Расстегаи и водка! В этом смысл жизни!

Чехов и Лидия сидят смирно, как провинившиеся школьники.

АЛЕКС: Лидка! Снимай маску и поедем на Марсово поле, к балаганам!

Алекс указывает на Чехова.

АЛЕКС: А ты, брат, здорово похож на писателя Чехова. Говорят, ты не ладишь с моим Львом Николаевичем? Ничего! Я вас помирю!

Лидия медленно оборачивается к Чехову и снимает маску. Она и Чехов смотрят друг на друга — глаза в глаза.

АЛЕКС: Ну? Что таращитесь? Поедем!

* * *

По питерским улицам несётся тройка. Разукрашенные сани облеплены поющими цыганами. Дирижирует пением Алекс. Всюду праздничная публика. Распахнуты двери кабаков, шипят и взрываются петарды.

В других санях Чехов и Лидия. Они молча глядят на проплывающую мимо панораму с лотками, шатрами, шутами и балаганами.

ЛИДИЯ: Хочу на горки!

Мимо пылающего, соломенного чучела масленицы Чехов и Лидия взбираются на верхушку ледяной горы. Внизу огоньки Питера. Суетятся, кричат, смеются любители масленичных катаний.

СЛУЖИТЕЛЬ: Небось поджилки-то трясутся, мадмазель?

ЛИДИЯ: Трясутся!

Служитель устраивает в санях Чехова и Лидию.

ЛИДИЯ (Чехову): Я буду главным хранителем твоего пенсне!

Лица Чехова и Лидии совсем близко. Лидия снимает пенсне, серьезно глядит на Чехова.

ЛИДИЯ: Таким ты мне нравишься больше. Сейчас ты беззащитен, как ребенок, и тебя хочется приголубить.

СЛУЖИТЕЛЬ: Ну? Двум смертям не бывать — одной не миновать!

Служитель сталкивает сани, и они проваливаются в черную звездную пустоту.

Сани с Лидией и Чеховым несутся вниз, в никуда. Они тесно прижались друг к другу — щека к щеке.

ЧЕХОВ: Я, кажется, люблю тебя, Лидочка.

ЛИДИЯ: Это из рассказа “Шуточка”? Цитируешь себя?

ЧЕХОВ: Боюсь, что это уже не шуточка.

ЛИДИЯ: Боже мой! Боже мой! Ты придумал множество всяких сюжетов. Придумай один! Только для нас! Чтобы все было хорошо!

ЧЕХОВ: Хорошо для всех?

ЛИДИЯ: Для всех! Неужели это невозможно? Ну, придумай что-нибудь! Ну, пожалуйста! Знаешь, что? Приходи ко мне завтра домой, и мы… мы обязательно должны что-то придумать…

ЧЕХОВ: А… Михаил Федорович?

ЛИДИЯ: Он на Кавказе. Наводит мосты.

Сани разворачиваются, скользят боком и переворачиваются. Чехов и Лидия летят в сугроб. Некоторое время они сидят в сугробе, а потом, опомнившись, отряхивают друг друга от снега. Лидия вынимает из муфточки пенсне и вздевает его на нос Чехову. Потом они сидят в снегу и молчат.

ЛИДИЯ: Хочу еще.

Чехов смотрит непонимающе.

ЛИДИЯ: Хочу еще — с горы и вниз.

* * *

Квартира Авиловых. Входит Лидия. Шубка в снегу, глаза блестят.

ЛИДИЯ: Пелагея!

Подходит Пелагея.

ЛИДИЯ: Милая Пелагея! С праздником!

Лидия целует удивленную Пелагею.

ЛИДИЯ: А я немного покаталась с горки! Как мои детишки?

ПЕЛАГЕЯ: Здоровы детишки.

ЛИДИЯ: На завтра я устрою для вас праздник: поедете в гости к Новицким, на весь день и даже с ночлегом! Я сейчас скажу им в телефон. Они будут рады!

Лидия вбегает в кабинет и ожесточенно крутит ручку телефонного аппарата.

ПЕЛАГЕЯ: Так ведь полночь уже, Лидия Алексеевна!

* * *

Николаевский вокзал. Привычная суета. Лидия идет вдоль вагонов курьер-ского поезда. На руках у нее Ниночка, за подол цепляются Всеволод и Лев.

У вагона уже поджидает Чехов. Он со знакомым баулом и закутан в новое кашне.

ЛИДИЯ: Мы всем семейством! Поглядеть на паровоз! Дети двадцатого века — и еще не видели паровоза!

* * *

Купе оглашается детским смехом и криками. Дети подпрыгивают на диванах, крутят ручки, разглядывают всякие блестящие штучки.

Чехов, улыбаясь, за ними наблюдает. Потом он протягивает руку и трогает светлые локоны Ниночки.

ЧЕХОВ: Простите, мадемуазель, а локоны у вас настоящие?

НИНА: А у тебя?

ЧЕХОВ: У взрослых, деточка, все не настоящее. Ты так и знай.

НИНА: Я знаю. У тети Флоры коса не настоящая.

Чехов и Лидия смеются.

ЧЕХОВ: Господа! Вы мне очень нравитесь. Пожалуй, я возьму вас всех в Швейцарию. Прямо сейчас!

ДЕТИ: Ура-а!

ЛИДИЯ: Ну, теперь их из купе не вытащить.

ЧЕХОВ: И не надо! Я всех их удочерю и усыновлю.

ЛИДИЯ: Не надо так шутить, господин Чехов… Посидите здесь, детки, и ничего не трогайте, а мы с Антоном Павловичем немного прогуляемся.

* * *

Лидия и Чехов медленно идут по перрону. Теперь они серьезны.

ЛИДИЯ: Ну, что ж… Конец — делу венец?

ЧЕХОВ: Прежде всего — в Москву, на “Чайку”. Поглядеть, поздравить, обнять друзей.

ЛИДИЯ: Да. Конечно.

ЧЕХОВ: Ну, а потом — в Швейцарию. Если бы не вы…

ЛИДИЯ: Полноте, сударь.

Некоторое время они идут молча.

ЛИДИЯ: Вы меня любите?

ЧЕХОВ: Люблю и всегда любил.

По перрону, разрезая толпу, марширует команда солдат в полном снаряжении.

ЧЕХОВ: В Маньчжурию.

ЛИДИЯ: Мы победим, конечно.

ЧЕХОВ: Не знаю. Много воруем, много врем… Не знаю.

Мимо, шеренга за шеренгой идут солдаты. Потные крестьянские лица, разинутые в песне рты.

ЗАПЕВАЛА: Вдоль да по речке, вдоль да по Казанке сизый селезень плывет.

СТРОЙ:

Ай-люли, ай-люли! Сизый селезень плывет.

Три полена, два бревна, восемь девок — один я…

Из открытых дверей теплушек видны лошадиные морды, смеющиеся лица солдат-коноводов. Над казенным орлом надпись: “Сорокъ человек или восемь лошадей”.

Строй идет мимо Чехова и Лидии. Слышатся команды. Вступает оркестр. Он играет “Прощание славянки”.

ЛИДИЯ: Пора и нам прощаться. Давайте поцелуемся.

Лидия снимает с Чехова пенсне, и снова перед ней его беззащитное лицо. Он наклоняется к ней и жадно, нежно ее целует. Она стоит недвижно, с закрытыми глазами, потом прижимается к его груди.

ЛИДИЯ: Я долго думала и придумала. Женитесь на Оле Книппер. Она надежная. А я все равно буду любить и помнить вас всегда. Этого у меня никто, никогда уже не отнимет. Который час? Брелок у вас? Храните.

Лидия осторожно надевает пенсне, и снова их лица сближаются.

ЛИДИЯ: Я буду вам мешать! Буду скандалить, интриговать, писать отчаянные письма! Но вы женитесь все-таки на Оле…

ЧЕХОВ: Я вашим детям обещал Швейцарию. Нехорошо обманывать детей.

ЛИДИЯ: Я что-нибудь придумаю.

ЧЕХОВ: Я вас люблю.

Дежурный по станции трижды бьёт в колокол.

Гудит паровоз.

* * *

Новодевичье кладбище. Метель. Через снежную целину пробираются две фигурки. Это Лидия и Алекс. Они почти неузнаваемы — похудевшие, закутанные в какое-то тряпье, сохраняющее, впрочем, следы былой элегантности.

АЛЕКС: С нынешнего дня хлеб будет по четверть фунта на душу.

ЛИДИЯ: Хорошо, что дети у Пелагеи — в деревне все-таки сытнее.

Лидия и Алекс несут с собою “инвентарь” — детскую лопатку и метелку из птичьих перьев.

ЛИДИЯ: Почему они здесь не расчищают? Безобразие!

АЛЕКС: Товарищ Луначарский в газете “Правда” продернул “нытиков” и “чеховщину”. С тех пор и перестали чистить.

Добравшись до еле заметного бугорка, Лидия и Алекс принимаются за работу. Постепенно открывается надгробная плита, и взмах за взмахом — надпись: “1860 — 1904. А. П. ЧЕХОВ”.

Лидия старательно обметает метелкой буквы.

ЛИДИЯ: Уехать бы куда-нибудь подальше.

АЛЕКС: Большевики затеяли крестьянские коммуны, наподобие общин Льва Нико-лаевича. Это обнадеживает.

ЛИДИЯ: А ты опять будешь не спеша выбирать губернии?

АЛЕКС: Какая ты злопамятная, Лидка!

ЛИДИЯ: На неделе съездим к Мише на Ваганьковское.

АЛЕКС: Теперь недель нет. Теперь “пятидневки”!

Возвращаясь, Алекс и Лидия опять бредут по утопающей в снегу тропинке.

ЛИДИЯ: И что они все цепляются к Антону Павловичу? При царе — “нытик”! При советах тоже “нытик”. А он говорил: “Я веселый, только смех смехом, а истина дороже!”

АЛЕКС: Кому говорил?

ЛИДИЯ: Мне говорил.

У кладбищенских ворот они отдыхают. Лидия прерывисто дышит, держась за сердце.

Дорогу пересекает военный строй. Простые крестьянские лица, но в буденновских шишаках со звездами.

ЛИДИЯ (вздыхает): Опять солдатики.

АЛЕКС: Не солдатики, а красноармейцы.

Красноармейцы шагают, оснащенные деревянными шайками и березовыми вениками. Они поют. Из открытых ртов вырывается пар.

ЗАПЕВАЛА: Мы раздуем пожар мировой, церкви и тюрьмы сровняем с землей.

СТРОЙ: Так пусть же Красная сжимает властно свой штык мозолистой рукой!

ЛИДИЯ: Куда они идут?

АЛЕКС: Пока что в баню!

ЛИДИЯ (глядя на марширующий с вениками строй): Какие-никакие, а все-таки свои!

Надпись:

В ОСНОВЕ ФИЛЬМА ВОСПОМИНАНИЯ Л. АВИЛОВОЙ, ИВ. БУНИНА, ПЕРЕПИСКА АНТ. ЧЕХОВА.

Финальные титры