Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Нева 2009, 1

Те, кого любят боги, умирают молодыми

Повесть

Иван Александрович Гобзев родился в 1978 году в Москве. Окончил философский факультет МГУ, кандидат философских наук. Преподает в Высшей школе экономики. Живет в Подмосковье.

Те, кого любят боги, умирают молодыми

Повесть

Начало

Я хочу рассказать историю о моем брате. Это было уже давно, с тех пор я вырос и достиг возраста Иисуса на кресте, и со мной случилось все, о чем предостерегала меня моя мать, когда, накурившись до безобразия, мы с братом приходили ночью домой. Она стояла на крыльце, седая, в старом пеньюаре на некогда красивом теле, и кричала мне: “Гадина, идиотина, деградируй, женись!” Все это произошло со мной именно в такой последовательности: деградация, затем женитьба. Некоторые, как говорят, сажают дерево, строят дом, а я, наоборот, — дом сжег и дерево срубил.

История, о которой пойдет речь, происходила на даче, когда мы с братьями жили там без присмотра старших, предоставленные сами себе, как дикие цветы. Правда, цветов к тому времени в нашем саду уже почти не осталось — только тропические заросли хрена и конопли, которую моя мать выращивала в лечебных целях.

Нас было четверо братьев: двое старших, младший Никита и я — средний. Старшие дружили между собой и не любили меня, вечно издевались надо мной по любому поводу и давали обидные клички. Хотя меня зовут Мирослав, как только они не коверкали мое имя, называя даже Тарасом. Помню, я пришел к маме весь в слезах — а она при лиловом свете лампад сжигала свои грехи — и пожаловался на братьев. Она обратила на меня прозрачные, будто седые, глаза и сказала: “Ну что же, Мирослав. Был такой святой — Тарасий”. Меня это очень мало утешило.

Еще братья звали меня Светой. Бывало, завидят меня на пляже у реки и кричат: “Эй, Светка! Иди сюда, Свет!” Отдыхающие оборачивались с любопытством, наверно, ожидая увидеть какую-нибудь красивую девушку, а видели мое рахитичное двухметровое тело с ногами пятьдесят второго размера на педалях ржавого велосипеда.

А однажды братья расставили по всему дому капканы на волков, и я чуть не лишился ноги. Каждый день случалось что-нибудь новое, и я жил в постоянном напряжении. Я тогда не сомневался, что мои братья попадут в ад.

Была у братьев и еще одна забава. Дверь в наш туалет запиралась не только изнутри, но и снаружи, поэтому ночью, стоило мне пойти по нужде, братья, прятавшиеся в гречихе, сразу же задвигали засов и шли ложиться спать. И спали крепко и спокойно, как никогда. И тогда в скрипучей черноте, под ударами ливня, под вой ветра я по нескольку часов кричал и звал на помощь, пока не появлялся наш сосед, злой и заспанный, чтобы открыть мне дверь.

Одно время братья так надоели мне, что я старался допоздна засиживаться в городе и приезжал только ночью. Для меня был настоящий праздник, когда, шагая по просеке вдоль нашего забора, я видел, что свет в доме погашен, а значит, братьев нет. Но они скоро поняли, что я радуюсь их отсутствию, и решили мне отомстить.

Однажды я возвращался из города от матери, неся в душе ее наставления и уроки смирения, и уже гадал с тревогой, дома ли братья. Мать учила меня, чтобы я подставлял правую щеку, если меня ударят по левой, и всегда встречал моих мучителей с улыбкой. Окна нашего дома были черными, и хотя мне надлежало желать мучений, от радости я расправил плечи и запел какой-то псалом. Бодро зашел я в пустой дом и направился к себе в комнату, чтобы переодеться. Там я включил свет и тут же испуганно замолк. С потолка свисала веревка с петлей, а на моей подушке лежала записка, где кривым детским почерком было написано: “Это все, что тебе осталось”. Я очень расстроился и заплакал. Немного успокоившись и попросив заступничества у потемневшего святого над лампадой, я покинул свою комнату — и тут же очутился на полу в каком-то огромном вонючем покрывале, а вокруг раздавались страшные крики, и чьи-то ноги меня пинали. Пока я валялся под печкой, завернутый в тряпку, братья мочились на меня.

…Никита, самый младший из нас, четырех братьев, как ни странно, дружил со мной, хотя его никогда не обижали. Он часто молчал, думая непонятно о чем, и кривил губы, ведя неведомый диалог с самим собой. Если его спрашивали, о чем он думает, то Никита лишь неопределенно мычал в ответ и махал рукой. Он никогда не издевался надо мной, может, потому, что был младше, а может, просто хорошо ко мне относился. Старшие братья часто уезжали в город. Тогда мы с Никитой оставались вдвоем и целыми днями просиживали за чаем у старого деревянного стола под сенью огромной — в три моих обхвата — березы.

О чем только мы не вели с ним беседы за несчетными литрами чая! Говорили о разной чепухе, но нам было хорошо. День сменялся ночью, поднимался и затихал ветер, роняя листья с деревьев; загорались и гасли цветы на закате, и обволакивала тайной тьма, в которой вспыхивали при свете сигарет наши худые лица, а мы все сидели и пили чай.

На соседской даче жили Игорь, интеллектуал и молодой ветеран (он воевал в Чечне), и его жена Маша, милая, скромная девушка, похожая на фею. От их дома нас отделял проломанный забор в густых кустах пахучей сирени. И вот однажды, во время очередного нашего чаепития, из сирени раздался голос, и мы увидели над забором светлую голову Маши:

— Ребята, можно к вам? У меня к чаю кое-что есть.

— Смотря что, — ответил Никита.

На этом бы все и закончилось, но я встал и предложил Маше присоединиться. Готовя ей место, стряхнул со скамьи разную труху, листья и жучков. Маша поблагодарила и села, и с этого момента Никита не проронил ни слова, а только смотрел куда-то в сторону, где между березой и сосной открывался кусочек заката. То ли он стеснялся, то ли ему было скучно, мне неизвестно. Я же принялся развлекать Машу, как только умел, а умел я плохо, но ничего другого не оставалось — ведь наш сад впервые посетила красивая девушка, а мне не хотелось ударить в грязь лицом. Я кривлялся, кричал, хихикал, размахивал руками и дергался всем телом, и она смеялась и поглядывала время от времени на застывшего статуей Никиту. Так мы просидели допоздна. А ночью, когда уже на всем небе распустились цветы, она попрощалась с нами и полезла сквозь дыру в заборе домой. Я тут же прекратил клоунаду и наконец расслабился.

Под луной мне вдруг стало видно, как жалко мы с Никитой выглядим. Свалявшиеся комьями волосы, рваные прожженные пальто, стоптанные кроссовки. У меня под пальто даже штанов нормальных не было, только шорты, которые я по непонятным соображениям сделал из своих джинсов. Эти шорты служили мне не только одеждой для прогулки по поселку, но и плавками для купания, и, более того, тряпкой для удерживания горячего чайника.

— Она больше не придет, — сказал я Никите, указывая на наши с ним одежды.

— Да, — махнул он рукой, — ты вел себя как идиот. Впрочем, как всегда.

С тех пор все опять пошло по-старому: мы вставали утром, садились пить чай, а с наступлением ночи шли спать, раздувшиеся от чая и бесконечных разговоров. Перемен не предвиделось, и, казалось, Никиту все это устраивает. Он выходил из нашего мрачного дома под утреннее прохладное солнце, умывался и задумчиво курил, громко приговаривая: “Вставай, Тарас, твою мать, вставай”. И я вставал, надевал свои розовые шорты, поджидающие меня на веревке, протянутой от печки до окна, и готовил чай. Попив чая, мы либо шли на пляж, если стояла хорошая погода, либо, если стояла плохая или просто было лень, готовили обед. Готовили мы его обычно на костре, снабжая всевозможными приправами, дикорастущими по всему нашему саду — в дело шли и листья хрена, окрашивающие еду бирюзовым оттенком, и листья смородины, конопли, ежевики, малины, мяты и черемухи, каждые со своими достоинствами. Правда, я всегда был против мяты, ведь говорили, что она вредна для потенции. Но Никита смеялся надо мной, спрашивая, зачем мне она нужна, потенция. Готовили мы все это в большом казане, помешивая палкой, потом ели, подкармливая диких кошек, переживших суровую зиму на яблоках и укропе из-под снега, и садились снова пить чай.

За столом под березой всегда было пасмурно, и скамьи хранили прохладу, и комары с мухами не лезли в чай, облетая нас стороной. Но осы и шершни подлетали время от времени, хотя ничего сладкого у нас никогда не было. Я тогда брал длинный нож и рубил их на лету, как учил меня отец. В сырых темных щелях между досками стола хранилась многолетняя история моей боевой славы — половинки ос забивались туда вместе с сухими листочками, березовым цветом и всякими кусочками, штучками и палочками, а по торцу шла надпись: “Здесь был Никита, 917 год”. Никита не помнил, когда и как она появилась.

Пока мы были значительно моложе и апатия с меланхолией еще не победили детский задор, мы ходили в путешествия. Мы вставали с утра пораньше, а иногда и попозже и собирались в дорогу. Брали какую-то закуску, чего-нибудь выпить или попить и пачку сигарет и выходили в туманную просеку, не зная до конца, куда именно ляжет наш путь. Всякий раз нам удавалось забрести в какое-нибудь удивительное место, куда, казалось, еще не ступала нога человека. Один раз это было под сенью корявой огромной ивы, растущей посреди бескрайнего поля, и шел дождь, и сверкали молнии, а мы курили в укрытии ее ветвей и волновались. В другой раз мы очутились в чудесном эльфийском лесу, и там, стоя на холме над рекой, долго любовались удивительной красотой лесистых берегов и не виданных прежде птиц, которые порхали по кронам дерев и пели, как в раю. Мы решили наловить там рыбы и закинули удочки, не подумав о том, что такое место наверняка охраняется местным духом. И точно, вскоре пришел какой-то орк, а может, тролль в резиновых сапогах защитного цвета и сказал, что рыбу здесь ловить нельзя, поломал наши удочки, а нас пошвырял в реку. Потом мы видели, как он подошел к другим ребятам с удочками, пьющим лесное вино у костра, и тоже угрожал им, но они навешали ему самому и бросили его в реку. Мы тогда решили, что это были эльфы.

А однажды мы заблудились. Неожиданно сгустился такой туман, что и на пару метров вокруг ничего не было видно, и мы шли в неизвестном направлении, стараясь не потерять друг друга. Вдруг прямо перед нами возникли трое — странные угрюмые ребята, один из них с полутораметровым топором в руках. Они остановились и молча смотрели на нас, и я испугался не на шутку. И тогда я сказал:

— Парни, покурить не будет?

Они без слов угостили нас сигаретами и ушли, а топор остался на сырой траве и сиял бриллиантами росы. Я его подобрал, и мы с братом пошли дальше, и с каждым шагом туман становился все реже и реже, пока не развеялся совсем.

— Наверно, они испугались. Я бы тоже не выдержал, если бы тебя в тумане встретил, — сказал тогда Никита.

Но время походов и романтических приключений прошло, и у нас остался один чай.

1. Суета и призраки

Наше нынешнее существование меня больше не устраивало. После визита Маши я понял, что жизнь может быть интереснее… Поэтому однажды я предложил сменить привычный чай на пиво, но в том же количестве. Мы сели на велосипеды и поехали в магазин нашего поселка, где нас хорошо знали и потому встречали с опаской.

Продавщица в магазине была самой обворожительной девушкой из всех, каких я когда-либо видел. Красивые, правильные черты лица, густые пряди золотых волос и горящий синий взгляд выдавали в ней незаконнорожденную принцессу. Но стоило ей открыть рот, как с шелковых сочных губ срывался такой хриплый мат, что становилось ясно: принцессу вырастили гоблины. Она продала нам сорок банок холодного пива, которые мы приторочили к велосипедам и под жарой покатили домой.

Чтобы не впадать в однообразие, мы решили забраться на баню и там, под сенью яблоневых ветвей, попить от души пива. Баня, когда-то недостроенная моим отцом, стояла вблизи соседского забора, и с ее крыши открывался вид на весь участок Игоря. Усевшись наверху, мы осмотрели владения: дом, сарай, туалет, деревья, стол, заросли хрена, глазастые цветы, огромная береза, у которой в полнолуние можно было увидеть тень нашего покойного деда, и повсюду кресты. Наверно, мы с братом оба испытали ностальгию, и первые десять банок опустели почти в тишине.

Подбираясь к двадцатой банке, я заметил, что на соседнем участке у стола засели Игорь с Машей и тоже пьют пиво, словно не замечая нас. Мы были уже довольно пьяны, и каждый раз спускаться с бани на землю по нужде не хотелось. Поэтому когда пришел черед Никиты, он просто встал на краю крыши в тени яблони, уверенный в своей невидимости. Вдруг его внимание привлекла большая зеленая птица, похожая на попугая, которая присела рядом на сосне. Я эту птицу не видел, а он заметил и от потрясения упал на забор, проломил его и оказался на куче угля в саду Игоря. Именно с этого все и началось.

Маша сразу пригласила его к столу, как старого друга, и они оказали ему такие ласки, словно он был раненым героем, а мне просто кивнули — типа спускайся и ты, горемыка, посиди. Я не удивлялся этому, ведь мой брат был миловиден, как девушка, и вел себя так, что всем хотелось за ним ухаживать, и он принимал за должное такое внимание.

Я притащил оставшиеся двадцать банок. День уже клонился к вечеру, ноги меня не слушались, и перед глазами летали черные бабочки. Мой брат прилично напился и широко смотрел на Машу, покачиваясь на исходивших от нее волнах женственности, Игорь авторитетно говорил о тайнах мироздания, а Маша смотрела на Никиту, вдыхая его пьяный аромат. Каждый из нас находился в прекрасном настроении, и мы радовались друг другу и вообще нашей компании. Кто жил когда-нибудь в таком поселке, тот поймет, как бывает пусто и одиноко и как мало надо для радости.

— Помню, — рассказывал Игорь, — когда Никите было три или четыре года, ваш дед принес его ко мне на плечах и попросил сигарет. Говорит, моему внуку хочется курить.

— Ты, конечно, не дал ему сигарет? — рассмеялась Маша.

— Конечно, дал.

— Да, — сказал Никита, — я тогда накурился, как свинья.

Никита еще долго сидел так, смотря непонятно куда, изредка повторяя одно слово: “Да…” Такая была у него привычка, как думали, доставшаяся ему в наследство от деда.

Наш дед был священником, но очень замкнутым и молчаливым человеком. Рассказывали, что он зарубил свою жену топором, когда та обнаружила его в постели с прихожанкой. И поныне, спустя столько лет после дедовой смерти, можно было иногда услышать в лунную ночь в шуме березы у стола: “Лена, Яна, Ксюша, Лена, Лена, Алина, Наташа…” Так дед замаливал свои грехи.

Когда все были уже сильно пьяны, эмоции наконец переполнили меня и я взял и запел. Запел громко, так, чтобы весь поселок понял глубину моего чувства. Может, я пел и плохо, не попадая в ноты, но от всей души и скоро заметил, что глаза Маши полны слез, а Никита глядит на меня с уважением, которого раньше я не встречал.

Вдруг Игорь помрачнел, странно скривил губы и достал бутылку водки. Едва он свернул крышку, как меня замутило от неприятного запаха, и я резко замолк, лишившись голоса.

— Жена постоянно говорит о тебе, — обратился Игорь к моему брату. — Каждый день хотела тебя в гости пригласить.

Я расстроился: Никита же не проронил ни слова, когда Маша приходила к нам, а я так старался! Она, наверно, поняла меня, а может, просто решила оправдаться и сказала:

— Я и Мирослава хотела пригласить, не только Никиту…

А Игорь все наливал и наливал в стограммовые стаканчики, и его квадратные очки сверкали белизной, скрывая глаза. А под столом творились следующие дела, наполняя меня тревогой: Никита, брат мой, взял Машу за руку и теперь ласково поглаживал ее, как кошку, а она замерла, будто не веря своему счастью. Поняв, что надо теперь отвлекать внимание мужа, я завел с ним разговор об урожае яблок в этом году.

— Ты о чем? — удивился он. — Какие яблоки? У вас один хрен растет, мой друг Пиши-читай.

Не знаю, что заставило его так назвать меня, но с тех пор почти никак иначе он ко мне не обращался. И это притом, что к тому времени я прочитал полторы книги и любое слово писал минуту и с ошибками.

В какой-то момент у Маши проснулась женская бдительность, и она предложила всем смотреть на звезды. Мы подняли головы, и нас замутило, а звезды слились в радужный поток, который обрушился на наши расслабленные души.

Потом Маша ушла спать, унеся с собой свет, Игорь с Никитой клевали носом, а я зевал.

— Пора! — вдруг громко сказал Игорь. — Пора! Бери велосипед, макинтош и дуй за водкой, Пиши-читай.

У меня не было сил спорить — почему всегда именно я “дуй за водкой”, — и я вышел под черный дождь, накинул черный макинтош матери и поехал сквозь ветер и черные улицы под сводами деревьев, не видя перед собой ничего, кроме поставленной Игорем задачи.

Вернувшись с водкой, я не застал на веранде ни Игоря, ни Никиты. Подождав несколько минут, я услышал скрипучие шаги наверху, на втором этаже. Не хотелось мне туда подниматься: много лет назад где-то там повесилась от несчастной любви предыдущая хозяйка дома, мать Игоря. Но я решился и медленно двинулся по узкой лесенке вверх, держась за стену, чтобы не упасть. Мне не было ясно, откуда доносятся шаги, и пришлось распахнуть первую попавшуюся дверь в коридоре. Темнота. Я чиркнул зажигалкой и обнаружил себя в совсем маленькой комнатке. Стена напротив была вся изодрана, словно кто-то впивался в нее когтями и царапал, пытаясь залезть наверх. Подняв голову, я увидел в потолке ржавый крюк с обрывком веревки. Где-то скрипнуло, и легкая рука погладила меня сзади по волосам. Я не сумел закричать и просто упал на пол, от которого разило сыростью и землей.

Очнулся я на веранде, увидел над собой лица Маши, Игоря и Никиты.

— Куда ты поперся, дурачок, — со слезами шептала Маша, гладя мои волосы.

— Водку привез? — спросил Игорь.

— А сигареты не забыл? — добавил Никита.

Парни были веселы, только Маша грустила и с упреком смотрела на Никиту с Игорем.

Я не сомневался, что негодяи разыграли меня, и был предельно мрачен.

Последние часы ночи не остались в памяти, и я проснулся на своей кровати в вечных сумерках нашего старого дома, не зная, как закончилась вчерашняя пьянка.

Лежа на острых пружинах, на затхлой, пожелтевшей от времени и пота подушке, изъеденной крысами, под одеялом, из которого торчала вата, я молил небеса, чтобы не открылась дверь и не вошел Игорь в шинели и сапогах со словами: “Парни! Идем на пляж!”

Дверь открылась. Гостя встретил Никита, куривший на пороге. Я услышал тихий робкий голос:

— А Мирослав дома? — наверно, это была Маша.

Я едва не рассмеялся: разве можно было наше жилище назвать домом?

— О да, — ответил Никита, — пойдем, я его покажу, но тебе не понравится.

— А что с ним?

— Спит. Как всегда, пил целую ночь.

Они зашли в комнату, и я увидел перед собой блестящую от росы девушку Наташу из нашего поселка, красавицу с черными, как смоль, бровями и косой до поясницы. Она наматывала пышную косу на кулачок и смотрела по сторонам в недоумении. У нас в доме было чему удивляться. Все окна мы однажды заклеили крест-накрест полосками бумаги из Книги Перемен (чтобы при взрывах авиабомб не вынесло стекла — старое военное средство). С потолка свисали листы из той же книги, где можно было прочитать: “Хула тебе будет!” или “Будет тебе полная чашка!”. От благовоний стоял непреходящий туман, как в буддийском храме или на японских акварелях. На полу валялся полутораметровый топор, которым мы нарезали еду, и книги, которые читал Никита, а также еще много странных вещей. На столе стояла коробка с десятками розовых солнечных очков. Ужасная грязь была повсюду.

Я выглянул из-под одеяла и попытался улыбнуться, думая о том, как же я сейчас красив.

— Мирослав, — сказала Наташа, — я в шоке. Вы так живете?

— Нет, — сказал я.

— А я хотела пригласить тебя на пляж...

Я быстренько надел плавки и побежал с ней вприпрыжку на плотину — купаться, загорать и радоваться солнцу. Я не понимал, что привело Наташу ко мне. Матушка говорила: женская душа — загадка, и никогда не знаешь, что ей по вкусу, а что нет.

Наташа взяла бадминтон, и вот мы стояли у реки и били по волану, жеманничая друг с другом и смеясь без причины. У ее ног вилась огромная лайка с глазами волка, пытаясь поймать волан и понравиться хозяйке. Я вел себя примерно так же. Нарочито нелепо прыгал, падал, кривлялся, хихикал, в общем, старался втереться к ней в доверие. Казалось, весь пляж смотрел на меня с неприязнью, и я был рад, когда игра наконец завершилась и мы сели рядышком на покрывальце — попить воды и поболтать. Тут только я заметил, что при всей Наташиной небесной красоте у нее очень волосатые ноги и руки, как у шайтана. Она была совсем близко, так что я мог достать до ее губ своим носом, а если чуть наклониться, то и губами. Это бы и случилось, если бы не крики с дороги:

— Светка! Вот ты где! — окликнули меня Игорь и Никита.

Конечно, у них была с собой полная сумка напитков. Наташа поднялась, оправила юбку и сказала, что ей пора домой.

— К чему такая спешка, — заулыбался ей Игорь. — Вижу, наш друг Пиши-читай не промах.

— Я не пью, — слабо возразила Наташа, но ее никто не слушал.

Я решил тоже выступить и сказал:

— Ну почему вы все время пьете эту водку? Что это такое? Вы же — синяки!

Смех и подзатыльники были мне ответом. Только Никита, вдруг перестав смеяться, серьезно так посмотрел на меня и сказал тихо:

— Надо. Поверь мне.

И я правда верил ему больше, чем отцу. Потому что отец, пока не ушел от нас, хотел воспитать во мне вьетнамского воина и каждый день по утрам бил бамбуковой палкой, обучая искусству восточных единоборств. Наверно, с тех пор у меня промятая грудная клетка и квадратная голова.

Вскоре — не прошло и двух часов — какой-то незнакомец валялся на покрывале Наташи, свернувшись калачиком и по-детски бормоча, сама она играла с собакой у кромки реки, а я сидел на траве, и перед глазами все плыло. Игорь с Никитой вели разговор, суть которого я не мог уловить, казалось даже, что они говорят на нечеловеческом языке. Когда стемнело, мы бродили по поселку с пневматическим ружьем, стреляли в каждый фонарь на своем пути и до утра разбили все, надолго обеспечив черные ночи. Как мы ложились спать, я запомнил смутно.

Проснувшись утром, я понял, что прожигаю жизнь. От всего, что было вчера, и позавчера, и до того, веяло пустотой, и моя душа не испытывала удовлетворения. Мне так хотелось чистых и острых ощущений: любви, страданий, боли, радости, тепла — ну, чего-нибудь настоящего, только не пьяного безразличия или безысходности, как у покойника на дне могилы, когда ни один лучик света не обнадеживает, но тьма, и тьма, и тьма.

И вот я надел плавки и бегом направился к плотине, даже не покурив с утра. Теплый воздух плавно обтекал мое тело во время бега, собаки лаяли и некоторое время бежали следом, намереваясь укусить за ляжку, прохожие синяки замирали в горбатых позах и провожали меня недобрым взглядом. Я был похож на Маугли. Так я и примчался на плотину, в плавках, потный и счастливый, и сразу понял, что это мой день: Наташа со своим псом уже прогуливалась там по берегу.

— Привет! — подскочив к ней, уверенно начал я. — Как дела?

— Ты такой энергичный, — с удивлением взглянула она на меня.

На всякий случай я поиграл мышцами на своей впалой груди и бросился дурачиться с ее собакой. Несколько раз мы купались и много играли в бадминтон, я валялся в примятой траве и выделывался так, что всем вокруг тошно было. Наташа хохотала до слез и постоянно говорила, что я “дурак”, “придурок”, “идиот”, но очень по-доброму.

Под вечер я выдохся наравне с ее псом. Мне казалось, что нужно совершить какой-нибудь яркий поступок, и я решил нырнуть рыбкой с плотины. Ни слова не говоря Наташе, я направился к железному каркасу, залез на самый верх и оттуда уже помахал ей. Она зажала рот одной рукой, а другой показала мне, чтобы я немедленно слезал. Но не тут-то было. Собравшись с духом, я как-то странно подпрыгнул и полетел головой вниз. Глубина под местом, где я стоял, оказалась небольшой, всего полметра, и я воткнулся головой в песок.

Меня достали какие-то парни, которые прыгали с другого края плотины. Положили на траву, похлопали по морде, увидели, что я остался жив и ничего не сломал, и пошли нырять дальше.

2. Серьезный разговор

С этих пор все чаще Никита уходил к Игорю, и долгие ночи они просиживали на веранде при свете телевизора, а Маша сидела с ними как бесплатное приложение и не сводила глаз с моего брата.

Я же стал навещать Наташу, вернее, я ждал у ее калитки, пока она не выкатит на своем большом велосипеде, и вот уже мы гнали в рощу, хохоча и дурачась, как дети. Я бы предпочел целовать и раздевать ее, прижав к березе, но нет — мы сидели в роще на лавочке над обрывом и любовались рекой в камышах и черными лебедями. Да и Наташин пес не сводил с меня глаз, и я откровенно боялся его. Мы беседовали с ней, как правило, непонятно о чем, но иногда и о конкретных вещах. Как-то, сидя вот так со мной на лавочке, она сказала:

— Мирослав, почему вы все время пьете? Ну Игорь-то ладно, он ветеран и алкоголик, а Никита-то что? Он же маленький еще. Вы одним днем живете. Так нельзя.

— Не знаю, честно. Я как-то спрашивал, но Никитка отвечает, что надо так, и все.

— Эх, они же сопьются… Повлияй, поговори с ним. Он же такой молодой, красивый… Сексуальный.

— Что??? В смысле?

— Ах, Мирослав, ну вечно ты к словам цепляешься, дурак! Без смысла. Пойдем.

— Куда? — я прямо испугался, что сказал что-то не то. — А… Можно тебя поцеловать?

— Можно. Было бы. Если бы ты не говорил тут глупости, — и она с укоризной посмотрела на меня, как будто я серьезно провинился.

Мы встали и пошли по травке, а отвратительный пес стал виться вокруг, тявкая и визжа.

— У-тю-тю, мой Церберочек, у-тю-тю, собачка, хоросий, лясковый… — Наташа схватила его за морду и стала тискать.

— Я вот только спросить хотел… — начал я.

— Ну? — и она взглянула на меня свысока, хотя я был выше на две с половиной головы.

— А я как, сексуален хоть немного, или только Никита?

— Только одно у тебя в голове. Ну только одно! Все. Ты испортил мне настроение. Идем по домам.

— А когда мы увидимся?

— Я подумаю.

— Завтра зайду за тобой?

— Ох, Мирослав, посмотрим. Посмотрим.

Я проводил ее до дома, она резво взбежала на крыльцо и скрылась за дверью, не оглянувшись. Я постоял под ее окнами еще полчаса, как побитая собака, и пошел к себе. Странно, но я всегда считал нужным проявить смирение и унизиться. Так учила меня Матушка, говоря, что гордость — это самый страшный порок.

Я наконец-то достал сигарету и закурил — Наташа курить мне запрещала.

Никита лежал на скамье возле нашего дома и курил в небо, а рядом играло радио.

— Ты вовремя, — сказал он. — Когда мир на краю пропасти, некогда ходить по бабам.

Я сел на другую скамью, собираясь поговорить с ним о пьянстве, пока мы были одни. Но едва я открыл рот, как в калитку въехал на моем велосипеде Игорь, бросил его в кусты флоксов, взращенные Матушкой, и с широкой улыбкой пошел к нам.

— Думаю, я достал то, что надо, — с этими словами он извлек из кармана сиреневую бутылку с надписью на этикетке: “Анапа. Плодово-выгодное вино”.— Не поверите, сколько стоит.

— Ребята! Ребята, — сказал я с тоской. — Ну что вы жрете все время разную дрянь?

— Не нервничай. Это магические эликсиры, — последовал ответ.

— Ну-ну. Вы думаете, что я совсем идиот слабоумный.

— Нет, Тарас, — возразил Никита, — ты просто идиот.

— Да идите вы, не буду я пить эту гадость.

— Ты что же, сопляк, — удивился Игорь, — как же, обидишь нас и откажешься?

— Ну, Светка, — сказал Никита, — при таком раскладе я с тобой больше срать рядом не сяду.

Поворчав немного, я согласился выпить.

Игорь наполнил три граненых стакана бордовым напитком. Никакой закуски не предвиделось, только сигареты. Мы чокнулись, и я несмело отпил рубиновой жидкости с ядовитым ароматом, а Игорь с Никитой хлебнули по полной, залили себе плодово-выгодного в самую душу.

— Эге! — сказал Никита через минуту, затягиваясь сигаретой. — Эге.

— Гектор, пей, — велел Игорь. — Троя не выстоит без тебя.

Я с недоверием посмотрел в его бездушные очки и допил свое, оставив на дне чуточку.

— Эге, — сказал и я спустя минуту, ощутив внутри жар, и перед глазами задрожали последние отблески заката.

Мы посидели, покурили, наблюдая, как мир вокруг преображается, наполняясь теплыми мягкими оттенками и неземной красотой. Я вдруг понял, что бесконечно люблю этих двоих парней.

— Парни, — сказал я, — так хорошо сидим.

— Да, — ответил Никита. — Я, пожалуй, никогда не лежал так, как сейчас сижу.

Игорь снова разлил плодово-выгодное по стаканам с какой-то демонической кривой улыбкой.

Огромная оранжевая луна всплыла над крышей дома и застыла там в странной непривычной позе, словно собиралась упасть на бок. Железный гребень крыши блистал, как волна, и качался в облаках.

— Вы знаете, парни, — почему-то сейчас это слово — “парни” — доставляло мне удовольствие и казалось очень мужественным выражением наших отношений, — мне кажется, вам пора повзрослеть… Ну и мне тоже. Мы, как дети, себя ведем. Такая инфантильность. А ведь большие уже. Мы живем одним днем. А будущее?

— В смысле? — спросил Никита.

— Ну как. Работа, семья, дети… Нормальные цели в жизни. Надо быть серьезными.

— В смысле? — спросил теперь Игорь, но меня не бесила эта их манера общения, наоборот, от беседы я получал удивительное наслаждение.

— Ну как… Надо строить свою жизнь… Никакой серьезности, как дураки себя ведем. Только и делаем, что целыми днями пьем и на луну смотрим, — я поднял голову — луна совсем уж угрожающе нависла над гребнем крыши, и я занервничал.

— Какую-то чушь ты несешь, Пиши-читай, — высказался наконец Игорь.

Никита включил радио на столе. Там шла увлекательная передача:

— А что вы думаете, Яков Семенович, о влиянии любви на сознание современной молодежи? — спросил ведущий.

— Ха. Любовь-морковь.

— Ха-ха-ха! Вы шутник, Яков Семенович.

— Понимаете, это тоже разлагающий фактор… Что такое любовь? Никому не понятно. Но хорошо известно, что за этим словом у молодого поколения скрывается: разврат, насилие, агрессия, наркотики…

— Наркотики, Яков Семенович?

— Да, именно так. Половина случек происходит в измененном состоянии сознания.

— Случек?

— Да. Иначе и не назовешь. Вот что такое любовь. Вообще современное молодое поколение крайне инфантильно. Очень уж легкомысленное отношение к жизни, к работе, к будущему, к жизни в обществе… Ни о чем не думают! А столько важных дел! Серьезных тем! Хотя сейчас все это меняется. Мы над этим работаем. Но как еще много этих!

— Каких этих, Яков Семенович?

— Как бы… Ну этих… Расп…здяев.

— Яков Семенович!!!

— Да?

— Мы же в эфире!

— Ха. В эфире, но не в эфире.

— Яков Семенович?

— Юмор. Эфир и эфир — препарат такой…

— Итак, у нас в гостях был борец с молодежной распущенностью, один из самых выдающихся людей нашего времени, министр внутренних дел, здравоохранения и культуры в одном лице — Яков Семенович Гадес. И хочу заметить — первый кандидат на пост президента!

— И последний, — добавил Яков Семенович.

Я так внимательно слушал, что сложился почти пополам, клонясь головой к радио. Едва передача закончилась, я отстранился от него и обнаружил, что нет ни Игоря, ни Никиты, лишь два стакана с рубиновым лунным светом на столе. Луна дрожала на прежнем месте, и меня это встревожило. Уж за это время она должна была либо упасть, либо подняться высоко над гребнем крыши. Злой глаз Аида следил за мной из-за туч, и мне стало страшно. Подул ветер, невидимая береза вблизи зашептала: “Лена, Лена, Ксюша, Яна…”

Заросли хрена за спиной мощно всколыхнулись и затихли. Я подумал, что Игорь с Никитой хотят напугать меня, поднялся и направился туда, откуда донесся шум. С каждым моим шагом тьма впереди сгущалась, а листья хрена приобретали все более ядовитый оттенок. Приблизившись, я увидел в лопухах женскую фигуру.

— Маша? — удивился я. — А ты что здесь делаешь?

Она не ответила, а осталась стоять вполоборота ко мне, как-то скорбно и отчужденно, склонив голову на плечо. Я вздрогнул и почувствовал, как по спине поползли мурашки, а волосы на голове зашевелились. Перед глазами вспыхнуло видение — ободранная стена в комнатке на втором этаже и крюк в потолке с куском веревки.

— Прекрати, — вдруг прошептала она.

Я словно окаменел, не в силах сдвинуться с места.

— Прекрати, — повторила она, и я упал в обморок.

Странный сон овладел мной, стоило мне свалиться в траву. Мне привиделось, что я гуляю по просеке перед нашим садом. В гнетущей тьме мне было неуютно и страшно, ни одного окна не светилось в округе. Беззвучный дождь лил с серого неба, размывая меня на ручейки. Я добрел до перекрестка четырех дорог и столкнулся с Наташей.

— Я ищу тебя, — сказала она. — Мне нужны твои очки.

От ее просьбы стало жутко, и хотя я не понял, какие такие очки она хочет, решил про себя, что не дам их:

— Хорошо, но позже, с собой их у меня нет.

Наташа согласилась и забежала в какой-то дом. Тут же там загорелись огни, послышались смех и крики. А я испытал облегчение, что она ушла. Едва она исчезла, улица вспыхнула фонарями, появились машины и люди, и мне полегчало. Вдруг из дома, где исчезла моя подружка, раздался крик:

— Наташа! Наташа! — и тотчас фонари погасли, и все окутало мраком.

Ужас сковал меня. Я сразу понял, что означает “Наташа”. Шайтана. Я проснулся и закричал прямо на бьющее в лицо солнце.

3. Первый поцелуй

— Что с тобой? — спросил Никита. Он лежал на соседней кровати, как всегда, закинув ногу на ногу и подложив одну руку под голову, а другой небрежно держа сигарету. — Хочешь чаю?

Отказавшись от чая и умывшись, я направился к Наташе, твердо пообещав себе больше не пить и наконец повзрослеть. Я не понимал своего брата. Будь его воля, так мы и сидели бы всю жизнь под сенью березы в три моих обхвата и пили чай, пока не стали бы облаками и не пролились бы где-нибудь над ночным городом прекрасным пахучим дождем. Но я намеревался что-то делать со своей жизнью, руководить ею и поэтому шел теперь к Наташе, а не ждал — вдруг она сама придет. Я думал предложить ей руку и сердце.

Я встал у ее забора и неуверенно так крикнул, сорвавшись от смущения на хрип: “Натааааша!” Что-что зашумело в кустах, рванулось, как кабан в индейских джунглях, и бросилось на забор с другой стороны. Это был Цербер — я увидел его пасть в пене, клыки и безумные глаза, жаждущие моего мяса.

— Ах ты, проказник, — сбежала со ступенек крыльца Наташа и улыбнулась мне, — ах, проказник, проказник.

Говорила она это собаке, но обращалась почему-то ко мне, глядя на меня уж как-то совсем странно, как будто собиралась изнасиловать. Я встряхнул головой, чтобы прогнать наваждение. Все-таки я был большим романтиком и мечтал о любви — в самом возвышенном и чистом смысле.

— Проказница, — вдруг похотливо пробормотал я, глядя на нее ее же способом.

Она взяла меня под руку и повлекла по коричневым земляным дорогам, окаймленным буйной травой, в березовую рощу, мимо видавших наши детские тела канав, деревянных заборов с мистическими надписями, жасминов и сирени, старых ив и тоскующих сосен. Здесь прошло наше детство, сказка, обернувшаяся пустотой, как сказал однажды Никита. В ней вся боль, печаль и красота.

Я попытался поделиться с Наташей этими моими переживаниями и смутными ощущениями. Она убрала свою руку и помрачнела.

— Какой ты инфантильный. И сентиментальный. Тьфу. Непонятные сопли.

Чтобы исправить положение, я тут же рассмеялся по-идиотски и стал рассказывать что-то смешное.

— Ох, — вздохнула она, остановившись, как будто собираясь идти домой,— прекрати, Мирослав! Когда же ты повзрослеешь! Прекрати.

Я не знал, чем угодить ей, и просто смотрел на нее со смущенной полуулыбкой.

Она рассмеялась, снова взяла меня под руку и повлекла дальше. Мы пришли на старое место — лавочку над обрывом с видом на реку, где золотились в блестящих водах черные лебеди и грустно пробивались сквозь сплетения берез солнечные лучи. Усевшись и сложив ручки на коленях, Наташа обратила ясные глаза на меня, как будто ожидая чего-то. Я хмыкнул и, глядя в другую сторону, обнял ее, а потом потянулся к сочным губам за поцелуем.

— Не так, Мирослав, все не так. Ты как школьник. Ну что мне делать с тобой? — и она отстранилась. — Когда же ты станешь взрослым, настоящим мужчиной?

Я громко хлюпнул носом и затих.

— Ну ладно, — сказала она. — Ты хоть понимаешь, о чем я?

— Нет.

— Хорошо. То есть плохо. Я объясню. Ты и твои друзья ну прямо как маленькие идиоты. Вы не хотите взрослеть, заниматься серьезными вещами, ну… Просто думать о будущем!

— В смысле? — переспросил я, имитируя манеру брата.

— Ох, Мирослав. Ты живешь одним днем. Нужно вести здоровый образ жизни, работать, заниматься спортом, встречаться с любимой девушкой, водить ее в кино, по ресторанам, потом сделать ей предложение, завести ребенка в конце концов!

— Ммм… — ответил я.

— Ладно. Обещай хорошо подумать над этим. Иначе мы не сможем общаться. Пойдем к тебе, угостишь меня чаем.

По дороге я написал брату смс, чтобы он сделал чай. Когда мы пришли, чай, к моему удивлению, был готов и даже чашки стояли на столе. В молчании мы сделали несколько глотков.

Никита лег на скамейку, как будто был совершенно один, и закурил, глядя в небо. Майка на его животе задралась, обнажив пупок. Наташа смотрела на него то ли с недоумением, то ли с интересом. Я не знал, чем все это закончится, слов у меня не было, лишь нарастало незнакомое прежде болезненное чувство ревности. Обстановку разрядила Маша, вдруг всплыв над сиренью и пристально взглянув на Наташу:

— А можно к вам?

Я пригласил ее к столу, Никита слабо кивнул.

— Ну что сидим, молчим, — сказала Маша. — Давайте радио послушаем.

Я включил радио, и очень удачно: как раз звучала замечательная песня Гномма “В Реймс” с приятной инструментальной музыкой. Это были красивые стихи о том, как он куда-то улетает, и она тоже, но позже, и вот все будет продолжаться здесь же, но уже без них. В общем, как почти все в творчестве Гнома — непонятно, но наполнено чудесной атмосферой и настроением.

— Ой, ну что это? — скривилась Наташа, обращаясь за поддержкой к Маше. — Кто сейчас слушает этот отстой?

— А что надо слушать? — спросил Никита со своей скамьи из-под стола.

— Ну как же! Все давно слушают радио “Сю-сю-сю”.

— “Сю-сю-сю”? — переспросил я, и меня передернуло, как будто я услышал что-то очень неприличное.

Наташа быстро нашла нужную волну, и на нас полилась композиция про любовь в исполнении нескольких девушек. Хотя в нашем распоряжении было только радио, я словно видел их — полуголых, ярко накрашенных, с огромными силиконовыми сиськами.

“Я люблю тебя, потому что ты любишь меня, о эта любовь, как прекрасно любить, ты меня, я тебя, наша любовь — это кровь…”

Дальше следовал припев: “Ты придешь ко мне издалека, милый друг мой Я Эс Га”.

— Интересно, — я сделал вид, что мне в самом деле хочется это знать. — Что это за Я. С. Г. такое?

— Наверно, имя спонсора, который с ними спит, — серьезно предположил Никита.

— Вы не понимаете ничего, — вздохнула Наташа, — самая популярная группа сейчас. Все балдеют. А какие красивые стихи, про любовь…

Девушки вскоре допели, и запели мальчики. Наташа загрустила и про себя подпевала, открывая рот и поглядывая на моего брата. Маша пыталась завести с Никитой разговор, но он отвечал ей крайне односложно, как будто бесконечно утомился от бесед. Незаметно подступал вечер, а музыка все играла, перемежаясь рекламой под стать песням. Странно, но эти композиции вызвали у меня желание предпринять что-нибудь интересное и энергичное.

— Парни, — вдруг сказал я мужественно, — парни, а поехали в клуб?

— А мы? — спросила Маша, имея в виду себя и Наташу.

— И вы парни, — Никита поднялся. — Имеет смысл позвать Игоря.

Меньше всего на свете я хотел видеть в клубе всю эту компанию, тем более они рассчитывали, что я буду платить. Но мне не было жалко денег, у Матушки в ящике под лампадой и грозной иконой хранителя-святого лежали несметные богатства.

Я зашел в ее келью, стараясь быть серьезным, перекрестился перед старинной, черной от времени иконой и осторожно залез в ящик, как будто там сидел ядовитый скорпион. Тут у меня случился странный флэш-бэк: я словно увидел перед собой бледное лицо матери с очень печальным и смиренным выражением. Такое лицо у нее было, когда мы с Никитой гуляли неделю в ее московской квартире, пока она отдыхала в Швейцарии. Как-то утром она прилетела самолетом, открыла дверь и увидела такое, что не сразу смогла заговорить.

— Что это за шалавы, Мирослав? — наконец произнесла она, возвышаясь в черном балахоне над нашими грешными молодыми телами. — Что это такое? Как ты мог? Что здесь творилось? Как тебе не стыдно?

— Мама, — просто тогда ответил я, — я так живу.

— Это же Содом и Гоморра, Мирослав.

— Не было содома, — возразил Никита, не зная, как лучше поступить — убрать ли руки со спящей рядом девушки или лучше не шевелиться.

— Ну слава богу, хотя бы не это! — горько сказала матушка.

И вот всю эту картину я увидел сейчас, копаясь в красном свете лампады в ее ящике, как предатель. Оправдывало меня только то, что мама моя — человек не мирской и деньги ей были совсем ни к чему.

Я взял, сколько было надо, и на выходе еще раз перекрестился, как в церкви. В своей комнате я надел костюм, почему-то ощущая себя так, словно собираюсь на свадьбу или на похороны, и тихими шагами направился к друзьям.

4. Бэд трип

Найти в поселке такси не представлялось возможным, и мы поехали на электричке. Игорь с Никитой решили, что мы пойдем в клуб “Церцея” в центре Москвы. Это было приличное место, со строгим фейс-контролем, и я серьезно опасался, что мои друзья могут остаться снаружи.

Наташа в пути заметно расположилась к Никите и пыталась говорить с ним, Маша ревниво следила за Наташей и стреляла в Никиту глазами. За окном мчалась васильковая луна конца июня, и я гадал, какие еще события она принесет в эту ночь.

На вокзале мы взяли хорошую машину и поехали к “Церцее”. Остановив машину у входа в клуб, водитель, как мы договорились заранее, вышел и предельно услужливо открыл нам двери. На ребят из фейс-контроля это подействовало, и мы без проблем вошли. Мне показалось, что, когда Никита продефилировал к барной стойке, все девушки поблизости и вдалеке на секунду сбились с мысли, отвлеклись, растерялись и посмотрели на него.

Мы расселись на барных стульях и взяли какие-то коктейли. В красной полутьме сверкали блестки танцующих, бродили бокалы и звучала свежайшая музыка, все тонуло в атмосфере благополучия и гламура. Здесь были необычайно ухоженные девушки, в большинстве не красавицы, но выглядевшие так, что казались привлекательнее любой самой красивой моей знакомой. Мне вдруг страстно захотелось блистательной жизни в окружении этих девушек, тем более что, учитывая благосостояние Матушки, я запросто мог ее себе позволить.

Так, в молчаливом созерцании, прошли два удивительно глубоких и приятных часа. Мои друзья куда-то разбрелись, и я радовался этому. Не было желания ни танцевать, ни разговаривать, вообще никакой активности мне не хотелось. Я сидел и потягивал потихоньку свой коктейль, и на моем лице играла умиротворенная улыбка путника, обретшего наконец покой. Все и дальше было бы хорошо, если бы не Никита.

В какой-то момент он подвел ко мне незнакомую девушку и сказал, не взглянув на меня:

— Вот он берет. Грамм кокаина, семь колес и два пакетика вашей удивительной травы.

— Сколько? — мрачно спросил я, вынимая бумажник и вновь вспоминая мою бедную мать.

Никита взял у девушки товар и куда-то исчез.

Это событие сбило мой сентиментальный настрой, и я уже не мог просто сидеть, расслабленно развалившись на стойке, а стал вертеться, смотреть во все стороны и нервничать. Как быстро все-таки настроение может меняться на противоположное! Возможно, я был неврастеником, истериком и психопатом.

Дергаясь на стуле, я имел, наверно, вид человека, который ждет чего-то, что никак не случится. Это было мое обычное состояние в последние годы — постоянное ожидание неизвестно чего.

— Ох, молодой человек, — произнес женский голос, и чья-то рука ласково погладила меня по спине, — позвольте-ка мне тут протиснуться.

Я обернулся и увидел профиль великолепной дамы, в роскошном вечернем платье и с редкой в наши дни благородной осанкой. Это была моя мать. Я быстренько свернулся в крендель на стойке, мысленно умоляя того, кто следил сегодня за мной, пока я крал кровавые в лампадном свете деньги, чтобы она не поняла, кто перед ней. Мама остановилась невдалеке и заказала коктейль “дьявольские яйца”. Я понял, что сейчас она облокотится на стойку, еще раз увидит меня и наконец узнает, даже в костюме.

— Ого! — сказала бы она. — Мирослав. Где деньги взял, грешник?

— Матушка, — ответил бы я с тоской, — прости.

— Бог простит. Ты будешь гореть в аду, Мирослав, — горько заметила бы она. — Как мог ты прийти в это место, где шлюхи, содом и адское пламя?

И чтобы всего этого не случилось, я как был согнутый в крендель, так и сполз на пол и, словно змея, заскользил по его разноцветным плитам прочь, в туалет. Там я выпрямился и увидел в зеркале свое осунувшееся лицо с нездоровым блеском в глазах — лицо замученного совестью грешника. Засучив рукава, я склонился над умывальником освежиться.

— Ооооооох, — вдруг услышал я глубочайший женский стон в кабинке за своей спиной. — Ааааааах…

Мужской голос, вроде знакомый, прошептал:

— Давай-ка так… Ага, да. Мммммм!

— О! Да, да, да… Так. Ах, Ааааааа, аааа, ааа, аааааааааааа!!! Ооооой! Давай, давай, дава… дав… ДА!!!

Наступила тишина. Спустя пару секунд раздался нежный шепоток:

— Ну, Никита, честно, не ожидала от тебя. Мужик! Супербизон.

— Кто там?! — воскликнул я, ужаленный страшным подозрением.

Несколько секунд висело молчание, потом открылась дверца, и я увидел Никиту с Наташей, вроде полностью одетых и веселых. Раскрасневшаяся, очень довольная Наташа выскользнула, легко мазнула меня пальцами по щеке и сказала:

— Не заставляй меня оправдываться, дурак! Это не то, что ты думаешь.

Я молча смотрел на брата, чувствуя ужасную слабость и готовый вот-вот свалиться на пол.

— Мирик, не подумай ничего, — отводя глаза, засмеялся Никита. — Мы просто курили траву. Мощная, скажу я тебе, вещь. Заходи дунешь.

И я зашел. Никита ловко выпотрошил сигарету, достал маленький целлофановый пакетик, высыпал из него несколько слипшихся плотных комочков буро-зеленого цвета и переложил их на место табака.

— Но учти, — сказал он, — уносит так, что можешь прямо здесь свалиться. С одной затяжки — в хлам. Может, лучше колесо для начала?

Я никогда не был любителем таких вещей, а колеса меня вообще очень страшили своим эффектом. Но валяться в кабинке туалета “в хлам” я не хотел и поэтому согласился. Тем более после этой странной сцены со стонами за закрытой дверью мне было все равно, что употреблять. Никита достал другой пакетик, вынул из него таблетку белого цвета и с помощью монеты разделил ее на две части на бачке унитаза. На таблетке я заметил изображение креста.

— Вот, — сказал он, — сначала половинку. Если через сорок минут не вставит, ешь вторую. А я пойду уже, курить больше не могу, будет по мне заметно слишком. Дерзай, Орфей, за тобой Эвридика.

С этими словами он сунул мне сигарету с закрученным кончиком и вышел. Я, подумав немного над ломаным кусочком таблетки в ладони, положил ее в рот и, ощутив горьковатый вкус, проглотил. Курить одному не хотелось, к тому же в туалет со смехом ворвались люди:

— Опа, да здесь кто-то курит! Ну-ка, ну-ка выходи, проказник! Может, угостишь?

Я убрал косяк в пачку сигарет, с серьезным выражением покинул кабинку и прошел к дверям, ни на кого не глядя. Вслед мне раздались выкрики:

— Ну и обкурился парень, рожа даже почернела.

Настроение совсем испортилось, странная ситуация в туалете с Наташей и Никитой, встреча с Матушкой и “почерневшая рожа” расстроили меня. Я вышел на темную безлюдную улицу и встал у входа в клуб под тускло-золотым светом вывески. Оранжевый диск луны завис над крышей дома напротив, безоблачное небо холодно сияло редкими звездами. Позади хлопнула дверь, и рядом со мной оказалась высокая, немного костлявая, но красивая девушка с пьяными глазами.

— У тебя сигареты есть?

Я молча угостил ее сигаретой и закурил сам, едва не вытащив по ошибке косяк с травой.

— Холодает, — наврала она, испытующе заглядывая мне в лицо. — Устала я сегодня.

— Ммммм, — ответил я, имитируя манеру моего брата.

— Ты неразговорчив, — улыбнулась она и сильно покачнулась.

Я поддержал ее за локоть.

— Проводишь меня, если нет других планов?

— Еще как, — ответил я, отмечая про себя, что еще никогда не курил с таким удовольствием. — То есть провожу, конечно. Тебе куда?

— А где твоя машина?

— В ремонте. Мой “Мерседес” сегодня попал в аварию. Так что я на такси.

— Окэ, давай.

Я попросил ее подождать, а сам забежал в клуб, чтобы предупредить друзей. Но как только вошел, я увидел мать — она поднималась на второй этаж, в вип-зону. Матушка шла в сопровождении полного лысоватого мужчины, которого почему-то держала под руку Наташа. Я торопливо выскочил обратно на улицу, суетливо крестясь. Моя подруга стояла спиной ко входу и ежилась, на всякий случай выглядывая другого кавалера. Закурив и снова отметив, как же мне это приятно, я провел ее к такси, усадил и сам сел рядом на заднем сиденье.

В дороге я выкурил много сигарет, непривычно наслаждаясь процессом. Разговор с новой знакомой казался удивительно приятным, хотя мы говорили какие-то банальные вещи. Доехали довольно быстро.

Обстановка квартиры и толстый серый ленивый кот говорили о том, что девушка живет одна. Оказавшись внутри, она совсем расслабилась и еле-еле стянула сапоги, привалившись к стене.

Пока она варила кофе и искала чего-нибудь выпить, я зашел в ванную комнату посмотреть на себя и, если надо, привести в порядок. Тут только мне пришло в голову, что сорок минут давно прошло, а я такой же унылый, как и был. Это меня расстроило, в данных обстоятельствах мне хотелось быть веселым, живым и зажигательным. Я нашел вторую половинку таблетки и проглотил ее.

Вернувшись из ванной, я обнаружил, что девушка моя лежит поперек кровати лицом в подушку и явно спит. Из колонок, расставленных по углам комнаты, негромко звучала музыка, приглушенный свет намекал на атмосферу таинственности и интима. Я не знал, как следует поступить в данной ситуации. Уйти ли, тихо закрыв за собой дверь, разбудить ли девушку или лечь рядом с ней. Как человек честный и взрослый я бы должен был, конечно, уйти, но воспоминания о Наташе с Никитой заставили меня остаться. В конце концов, как ни противилась моя совесть таким мыслям, у меня очень давно не было секса. Так давно, что не измерить, сколько литров воды, чая, пива и прочей гадости утекло с тех пор, как это случилось в последний раз. С другой стороны, мне хотелось приятного душевного общения с хорошей красивой девушкой, хотелось поделиться наболевшим, испытать очищение от понимания новым человеком, который мне симпатичен, — а симпатична эта незнакомка мне, безусловно, была. Пускай я даже не узнал ее имени. Никита вот, например, почти никого, ну кроме самых близких родственников, по имени не называл. Никогда.

Я сел в кресло и стал думать — или просто сидел без мыслей. Я курил, пил кофе и вино, слушал музыку. Девушка все спала, и мне казалось, что скоро наступит рассвет, а я все буду сидеть, курить и пить.

В какой-то момент я вспомнил, что прошел, наверно, еще час с последнего приема таблетки, а меня все никак не берет. Ну разве что жар в теле, трясет слегка, подташнивает, но кайфа никакого. Это добило меня окончательно, мне стало ясно, что я неудачник.

— Что ж! — горько усмехнулся я, доставая косяк. — Ладно.

Прикурив, я старательно стал делать глубокие затяжки и задерживать дым в легких как можно дольше. Трава оказалась очень крепкой и жгла горло, но я держался. Докурив, откинулся в кресле и понял, что начинается что-то страшное. Я встал, прошел на ватных ногах в ванную, и этот путь показался мне длиною в час. Пока шел, я успел несколько раз медленно оглянуться на девушку, не проснулась ли она, и лишь на восьмом повороте головы взгляд попал, куда было нужно. Мои зрачки, отраженные в зеркале огромными черными колодцами во всю радужную оболочку, потрясли меня.

— Ни фига себе, — вновь и вновь говорил я, возвращаясь в комнату. — Ни фига себе.

В комнате я прислонился к стене и замер, одной ногой стоя на полу, другой упираясь в стену, а руки подняв над головой. Видимо, что-то разбудило девушку, какая-то смутная тревога, и она повернулась на кровати, чтобы посмотреть, что происходит.

— Ты кто? — сонно спросила она. — А! Извини, Костик. Может, ляжешь? Что ты стоишь там, как дурко?

Я подумал о ее предложении, но понял, что мне очень удобно вот так вот стоять. Никогда прежде мне не было так удобно.

— Ты знаешь, — ответил я спустя какое-то время дрожащим от возбуждения голосом, — я, пожалуй, никогда не лежал так, как сейчас стою.

— Ну-ну, — пробормотала она.

И тут мне стало очень смешно. Такой смех охватил меня, что брызнули сопли и лицо скривилось от страшного напряжения. Минут пять я смеялся, пока не упал на кровать.

— Дурко, — ласково прошептала девушка в полусне, наверно, улыбаясь.

Я тоже улыбался, улыбался и улыбался и ничего поделать с этим не мог. Улыбка не сходила с моего лица, как я ни старался думать о серьезных вещах.

А в музыкальном центре играла песня “Живи”. Я обратил на нее внимание как раз во время припева: “Одним днем, одним днем, одним днем, одним днем, одним днем…”

— Надо же, — пробормотал я с радостным смешком, — какой длинный припев.

А он все не кончался и не кончался. Я закурил. К середине сигареты я подумал, что это, должно быть, самая длинная сигарета в моей жизни.

— Боже, как же мне надоело курить, — сказал я.

Наконец сигарета кончилась, но припев — нет. Я выкурил вторую, уже без улыбки, и вышел в ванную. “Если, когда я вернусь, этот припев будет продолжаться, я сойду с ума”, — подумал я, умывая лицо. Да, мне было уже совсем не смешно и не радостно.

Я вернулся и услышал: “Одним днем, одним днем, одним днем”. Опять закурив, я сел в кресло, испытывая панический ужас. Слова резали мое сознание, каждая новая фраза вызывала прилив дикого страха.

— Господи! — прошептал я. — Я никогда больше не буду слушать эту песню, пускай только она прекратится…

У меня мелькнула мысль, что надо выключить музыкальный центр. Но что если я его выключу, а песня останется? Такое я не смог бы пережить, сохранив рассудок. Эта песня уже была над реальностью, выше моих возможностей и желаний.

Одновременно с последней затяжкой песня вдруг прекратилась. Я вздохнул с таким облегчением, как Сизиф, все-таки закативший камень на гору. Наступила тишина. Обычно между песнями пауза две-три секунды максимум, а тут я успел выкурить еще сигарету, задуматься о каких-то глубочайших вопросах, забыть о паузе, вспомнить о ней и закурить новую сигарету — и только тогда началась песня. Я уже предчувствовал, что она тоже будет длинной.

Веселое расположение духа вернулось ко мне, и я встал с кресла.

— Даже не думай об этом, — вдруг сказала девушка, не оборачиваясь.

И я застыл. Ее внезапные слова возникли в моем сознании четкой картиной — шнурок на потолке, на котором висит белый прямоугольник. “О чем не думать?” — напрягся я, мысленно разглядывая этот прямоугольник. Я не мог понять и снова прошел в ванную. В зеркале увидел свои сведенные от напряжения брови, как у безумца. Расправив их, я вернулся и сел рядом с неподвижным телом. Казалось, я сажусь целую вечность, так долго мой зад опускался на кровать.

— О чем не думать? — робко спросил я. — А?

— Ох, — простонала она, — не тряси кровать, меня тошнит… Лучше телевизор посмотри.

Я включил телевизор. Шла какая-то непонятная передача, было много слов, но я не мог связать их в осмысленные фразы. Только все время слышалось: “Как бы, как бы, как бы, как бы…” Я стал смотреть внимательнее, пытаясь все-таки вникнуть в суть. И вскоре заметил, что в этой странной передаче часто повторяется одна и та же сцена: неприятная злая старуха сидит на скамеечке в осеннем сквере, занесенном желтыми и красными листьями, и говорит о безответной любви. Потом появлялись другие картинки и другие люди, но и они говорили о том же. Когда старуха возникла в очередной раз и сказала: “Мирослав, прекрати”, я закричал.

— Ты что? — спросила девушка.

— Я это уже видел раз десять.

— Ну так переключи. Ты чего, Костик?

Я переключил и сразу же наткнулся на старуху в осеннем парке с рассказом о безответной любви. Она пристально смотрела на меня и хотя говорила про любовь, по ее губам я читал: “Прекрати!”. Наверно, это предостережение свыше, подумалось мне. И если я сегодня не сойду с ума, то с мыслями о женщинах покончено. И я обязательно прекращу. Знать бы только, что именно.

Я долго еще смотрел эту передачу по всем доступным каналам, пока не стало светать. С первыми признаками наступающего дня, когда комната окрасилась характерным цветом серости и конца, моя подружка зашевелилась, застонала, забормотала и села на кровати, ссутулившись и обхватив голову тонкими пальчиками. Какой хрупкой и ранимой показалась она мне в этот унылый момент! И я почувствовал, что меня наконец отпустило.

— Ох, блин, — сказала она, — где мой телефон?..

Я принялся оглядывать комнату, заметил ее мобильный, вскочил и, вытянув руку, громко закричал с каким-то отчаянным пафосом:

— Вот он лежит!!!

— Тоже мне, Агамемнон, — простонала она и наконец подняла глаза на меня. — Так ты не Костик!

У меня мелькнула было мысль доказать ей, что я Костик, но это вряд ли прошло бы.

— Да, я не Костик.

— То-то я думаю, что-то странно Костик ведет себя всю ночь, даже не подойдет… — она оценивающе посмотрела на меня. — А ты симпатичный. И, наверно, хороший.

Мы расстались друзьями. Ей пора было собираться по каким-то делам, я же поехал на дачу отсыпаться. Я так и не узнал ее имя, зато хорошо запомнил свое — Костик. И тяжело мне было, неуютно и стыдно перед самим собой, оттого что я к ней так и не подошел. Эх, подумал я, тоже мне, Костик! Он бы, наверно, время не терял. Не хотелось мне быть хорошим. Лучше плохим, как Никита...

Я вернулся на дачу, когда розовые языки рассвета еще не покинули заросли нашего сада. За столом под березой располагалась вся моя вчерашняя компания. Видно было, что они не спали и теперь пили чай с утренними усталыми улыбками и шутками, немного похабными от утомления или от того, что Никиту с Игорем всегда тянуло на пошлости. Увидев меня, парни захохотали и что-то такое сказали, но не обидное, а как бы одобрительное.

— Классную девочку ты подцепил, Мира, — ухмыльнулся Игорь.

Наташа холодно на меня посмотрела и поднялась:

— Ну мне пора. Пойду спать.

— Я тебя провожу, — пробормотал я, вдруг ощутив себя виноватым перед ней.

— Спасибо уж, не надо! Думаю, ты устал этой ночью, Мирослав! — и она гордо двинулась к калитке, а предпоследний рассветный луч оставил на ее оголившемся плече багряный засос.

— Прости, — сказал я, глядя ей вслед, — прости…

Она не ответила. Калитка захлопнулась, и я с горечью повалился на скамью и обхватил тяжелую голову руками.

— Ну и шалава, — прошептал Игорь, протирая запотевшие от росы очки.

Под столом я увидел, что Никита держит Машу за руку, и по ее податливой позе видно было, как она от этого счастлива.

“Кого-то имеют в туалете, а кого-то держат за руку”, — подумал я с печалью. Я же в последнее время постоянно терпел неудачу в отношениях с женским полом, словно какое-то проклятие довлело надо мной. А ведь когда-то все обстояло совсем иначе.

В ранней юности я был смел, энергичен и полон надежд, и мои глаза горели огнем веры. В то время я пел в церковном хоре — о всех кораблях, ушедших в море, о всех, забывших радость свою. Каждый вечер на велосипеде я приезжал в храм, чтобы с другими попеть на службе.

Все ребята из хора по сравнению со мной выглядели бледно, а среди девушек были и привлекательные, достойные меня. Они явно интересовались мной, но я тогда думал исключительно о возвышенных вещах, а отношения с девушками к таким вещам не относились.

Среди девушек одна особенно обращала на меня внимание — рыжая, с красивой фигуркой и странным блеском в глазах. Она частенько пела рядом со мной и могла запросто взять меня за руку, или прижаться ко мне, или еще что-нибудь такое сделать. Я словно не замечал ее ухаживаний и думал совсем о другом. Вообще ухаживания девушек я принимал как само собой разумеющееся и не стоящее моего внимания.

Однажды после службы она попросила меня покатать ее на велосипеде. Я, конечно, согласился, усадил ее позади на багажник и повез по ночным улицам Москвы, а она держала меня за бедра, и прижималась грудью к спине, и говорила тихим, ласковым голосом непривычные для моих ушей вещи.

Со временем ее приставания стали настойчивее. Она пугала меня, потому что явно хотела чего-то такого, что казалось мне кощунственным. Она очень часто просила ее покатать, и вот уже унылые дети из хора с лицами стариков стали подшучивать надо мной, а девушки краснели от зависти и ревности и злились. Меня стал смущать ее прямой страстный взгляд, ее тихий голос с дрожащими интонациями, ее огненные волосы, ее короткие юбки и влажные теплые руки, которые всегда тянулись ко мне.

И тогда я пожаловался Матушке на ее приставания. На следующий день рыжая девушка уже не пришла петь в церковном хоре.

С тех пор прошло много времени, я потерял веру, превратился в унылого и вялого человека и стал очень интересоваться девушками. Но вот что любопытно: они мной совсем перестали.

5. Мужская дружба

Как-то вечером я проснулся от разговора в нашей комнате. При свете свечи, в котором блистала, как древний обелиск, почти уже пустая бутылка водки, за столом сидели Игорь с Никитой и о чем-то спорили. По их неверным позам я догадался, что они пьяны.

— Одного я не могу понять, — сказал Игорь, — почему вы с ней не спите?

— Я и сам не могу этого понять, — отвечал Никита.

— Она моя жена, ясно? И теперь мне придется тебя ударить.

— Ясно.

— Сожми челюсти, а то зубы еще выбью.

Я увидел, как напряглись скулы брата.

Игорь размахнулся и ударил его по лицу кулаком.

— Извини, — сказал он.

— Ничего, — ответил Никита.

Я сел на кровати и взвесил свой тяжелый кулак:

— Так, ты чего брата моего бьешь? Я тебя убью сейчас.

— Мужик, не вмешивайся, — сказал Никита, держась за побитую скулу. — Водку будешь?

Я отказался.

Выходя в сад наполнить чайник, я заметил, что Игорь достал из кармана самодельный пистолет и положил его перед собой на стол.

— Никита, думаю, я должен тебя убить.

Бросив чайник в кусты, я, матерясь, подошел к забору и позвал Машу. Когда она появилась на крыльце, я закричал так, чтобы слышали на всех соседних участках:

— Эй! Там твой муж собирается из-за тебя пристрелить моего брата. Мне как, сейчас его топором зарубить, или ты сама разберешься?

— Боже, — воскликнула она, — бегу!

Накинув какую-то шаль, она метнулась сквозь дыру в заборе к нам в сад и устремилась в дом. Я пошел следом.

— Мирослав! — я услышал из дома ее крик и подумал самое страшное. По пути подобрал полутораметровый топор, намереваясь зарубить Игоря. — Мирослав! Где они?

В доме их не было. Вместе с ними пропали пистолет, пачка сигарет и зажигалка. Только недопитая бутылка водки осталась сиротливым напоминанием о моей пропащей жизни.

— Будем искать, — мрачно сказал я и взял бутылку. Жидкость в ней показалась мне зеленоватого оттенка, но времени на раздумья не было, и я одним махом допил содержимое. Вкус, как и цвет, оказался неожиданным: что-то было в нем от вчерашней травы.

В тот же миг я почувствовал себя большим и могучим, настоящим мужиком. Что-то такое, наверно, почувствовала во мне и Маша — это было заметно по чисто женскому интересу, мелькнувшему в ее глазах. Я вновь взял топор и вышел в ночь.

Где-то сзади семенила Маша, боясь тревожить меня вопросами. Я шел, склонив голову, с топором наперевес, и мои глаза горели огнем Аида, и встречные собаки, поджав хвосты, разбегались в стороны, и лай их смолкал. Луна вдруг вспыхнула оранжевым и со странным гудением зависла между туч. Лунный свет жег мне лицо, березы шептали, как юные печальные девушки, скрыв лица волосами, и слезы их летели по ветру. Облака разинули волчьи пасти, намереваясь проглотить луну, но мне все было нипочем: я вдруг понял, что я — титан и не мой удел — человеческие тревоги и суета.

Я шел к плотине, повинуясь какой-то смутной догадке. Еще издали я заметил две фигуры у парапета над водой. Казалось, они думают, прыгнуть ли в бурлящий поток или нет. Внезапно туча проглотила луну, и в нахлынувшей черноте я перестал видеть даже дорогу под ногами.

— Маша! — крикнул я.

Ответа не было. Я прислушался, но и шагов не было слышно, лишь затяжное кваканье лягушек вдоль реки и плеск русалок в прибрежных волнах.

Приблизившись к фигурам над рекой на расстояние нескольких метров, я остановился.

— Парни, — сказал я, — пойдем домой.

Они не ответили, и мне почему-то стало страшно.

— Парни?

Одна фигура вытянула руку в сторону другой, как бы указывая, и я услышал тихий голос:

— Прекрати.

Луна мигала мне сквозь зубья облаков, и над рекой несся собачий вой. От плотины шел затхлый горький запах тины, и мне будто виделось, как все лилии завяли и безвольно болтаются по течению.

— Она за мной, — сказала первая фигура, по-прежнему указывая на вторую, и было в этой второй что-то от Маши. — Прекрати.

Замахнувшись, я обрушил топор на говорящего призрака. Он прошел насквозь, и от железных перил плотины брызнули искры. В тот же миг вой стих.

Словно пьяный, я побрел обратно, волоча топор по земле.

— Никогда, никогда я больше не буду пить с этими мерзавцами, — повторял я про себя. Галлюцинации не на шутку испугали меня.

По пути я встретил Машу, перепуганную и в слезах. На просеке перед нашим домом мы еще издали заметили какую-то фигуру, но все фонари были перебиты, и толком рассмотреть, кто это, оказалось невозможно. Человек тоже заметил нас и быстро прыгнул в канаву. После недавнего дождя там, наверно, осталось много воды, лягушек и улиток. Приблизившись к канаве с поднятым топором, я осторожно в нее заглянул.

— Смотри-ка, — сказал я Маше, — это Никита.

Мой брат лежал там и делал вид, что крепко спит.

— Никита, вставай, ну что ты как маленький? — Маша потрясла его за плечо. — Где мой муж?

Никита нехотя поднялся, как после долгого сна, он весь промок и был совершенно трезвым.

— Откуда я знаю, — ответил он, — он же не мой, а твой муж.

Мы вернулись к нам домой и увидели Игоря — он сидел и пил водку.

— Ага, Пиши-читай! Поздравляю. Пить будешь?

— Да иди ты, — сказал я и упал в кровать, как был, вместе с топором. Маша, расстроенная и обиженная на Никиту, тоже ушла, а он сел за стол и сразу выпил водки.

— Знаешь, — сказал Игорь моему брату, душевно улыбаясь, — ты такой симпатяга. Ты мне даже симпатичнее моей жены.

Я знал, что он говорит правду. В моего брата влюблялись не только все женщины, но даже женатые мужчины, которые много уже повидали.

Я обнял топор, как любимую женщину, прижался к нему щекой и затих, думая в полусне, что никогда не узнаю любви, ласки и нежности.

Хотя Никита и казался всегда безразличным ко всему, что есть под луной, я заметил в нем кое-какие перемены. Он стал еще более замкнутым, и в глазах его поселилась незнакомая прежде тревога. Теперь он целыми днями, с утра до поздней ночи, просиживал с книгой за столом под березой и смотрел не столько на страницы, сколько в пролом забора, на соседний участок. Я знал, что он хочет увидеть Машу, может быть, надеется на ее визит или еще на что-то связанное с ней. Мысли о Маше поселились в его голове, и, похоже, он сам не был рад этому, но прогнать их не мог.

6. Исповедь

Утром я поднялся с таким чувством, как будто наступил конец света, в моей душе трубили ангелы небесные, срывались печати, небо сворачивалось в свиток и творились казни египетские. Моя жизнь превратилась в череду пьянок и похмелья, я забыл, что такое ровное, спокойное состояние. Я встал с кровати и вышел во двор, и с каждым шагом меня мутило все сильнее. Обстановка вокруг — грязь, мусор, хлам, тьма и сырость — создавала впечатление, что вот уже много лет идет нескончаемая война с пришельцами и люди проигрывают.

— Господи, — сказал я, глядя сквозь густую завесу дождя, закрывшую солнце, — не дай мне сойти с ума.

Вчерашние видения казались настолько реальными, что я в очередной раз зарекся пить и курить. Но как вырваться из этого ада, хватит ли сил, думал я, дрожа от желудочных спазмов над кустом хрена. Надо уехать — в Америку, мать давно хотела меня отправить туда навсегда. От заманчивости перспективы начать жизнь заново я повеселел.

— Что ж, — сказал я, вытирая рукавом рот, — можно и погулять еще, раз такие дела.

Сейчас я расскажу историю, которая случилась со мной в тот день. Мне стыдно говорить об этом, я сам до сих пор не совсем понимаю, каковы были причины моего странного поступка, но — что было, то было. В конце концов, у каждого есть свой скелет в шкафу.

Я побрел к Наташиному дому. Моросил мелкий прохладный дождь, земляные дороги расплылись лужами и грязью, сырая трава примялась и дрожала. В окружившей меня серости чувствовалась вечность, с ее безысходностью, пустотой и уютом.

Перед домом Наташи располагалась зеленая поляна, вдоль заборов густо заросшая боярышником. Над двумя лужами стояли пустые железные качели с протертыми сиденьями. В конце поляны возвышался красивый могучий дуб с развесистой кроной. Я остановился у забора и вгляделся в окна дома, где жила Наташа, но они были темны. Мне стало страшно — не уехала ли она, таким брошенным и пустым казался сегодня дом. Оставалось только ждать, и я от нечего делать залез на дуб и удобно устроился на одном из его сучьев, привалившись к стволу. С такой высоты были видны все соседние участки, а я казался себе надежно укрытым в листве. Меня охватило тревожное возбуждение: я мог видеть все, а сам был недоступен чужим взглядам. И тогда я расстегнул ширинку и занялся онанизмом.

Еще будучи в процессе, я вдруг увидел Наташу — она шла по дороге, медленно приближаясь к поляне, а рядом с ней был мой брат. Они о чем-то болтали и смеялись, я же наяривал, ощущая жгучую обиду, только подхлестнувшую мое возбуждение. Вскоре они вышли в центр поляны и остановились неподалеку от дуба, а вокруг меня судорожно тряслись листочки. Они повернулись друг к другу и замолчали, стоя так близко... И тут Никита посмотрел в мою сторону, указал на меня рукой и сказал бесстрастно:

— Вон посмотри, что твой Мирослав вытворяет. Нашел место.

Наташа в недоумении уставилась на дуб, мы с ней встретились взглядами, и я помахал им рукой, приветствуя. Сидя там, наверху, я не хотел больше жить, и даже злости на брата у меня было.

Наташа ушла к себе, Никита ждал меня под деревом. Я спустился вниз, так некстати раздираемый чувством ревности.

— Вот это поступок, — сказал брат с восхищением. — Ты показал ей, на что способен!

Я неуверенно заглянул ему в лицо и понял, что он не шутит. Но пришло время для серьезного разговора.

— Слушай, — начал я. — Ты мой брат и все такое, конечно, пятое-десятое и седьмое-восьмое, и надо не надо — танцуй, моя красавица, но все-таки…

— Тщета и суета, — возразил он, скривив губы, — мелочи, которые не стоят внимания.

— Но я ее люблю, — признался я.

— И люби. Любовь — это прекрасно, и она, я надеюсь, спасет мир. Вот Маша тоже любит меня, и я хочу ее любить. Но не умею.

— Как так?

Никита погрустнел и пробормотал:

— Я никого не люблю, любят меня. Так что тебе я завидую черной завистью, твой дар ценнее всего на свете. Поверь.

Глядя в Никитины глаза, я не смел усомниться в его искренности.

Теперь, спустя долгое время, я начинаю смутно догадываться о причине того своего поступка. Его корни уходят в мое детство, когда Матушка еще пыталась приобщить меня к церкви и одарить благодатью веры. Она считала, что я грешный ребенок, и целыми днями разучивала со мной псалмы, пела гимны, читала молитвы, словом, искала альтернативу моим порочным увлечениям. Как-то раз она повела меня в храм Божий на исповедь.

— Мирослав, — сказала она, — грешник чертов, ты сколько времени не исповедовался? А тебе уже двенадцать лет.

Я стеснялся рассказывать какому-то чужому человеку, пускай и священнику, о своих проступках, но Матушка убедила меня, что я очень грешен, а мне совсем не хотелось гореть в аду, если вдруг умру случайно без отпущения грехов.

И вот она привела меня в церковь, под древние своды в дивных фресках, в ароматы смоляных благовоний и таинственный полумрак. На стенах и столбах висели портреты святых с грозными лицами, тихо горели свечи, верующие с печатью благодати на лицах молились, крестясь, а иногда падали на колени. Падали, но поднимались. К огромному бородатому священнику, творившему таинство исповеди, выстроилась большая очередь. И пока я стоял в очереди, Матушка бегала по храму и, похоже, облобызала все иконы, которые успела. Были в том храме и чьи-то мощи, но, чтобы облобызать и их, пришлось бы выстоять многочасовую очередь, длинным змеем выходящую за пределы церкви. Я вспоминал, как год назад Матушка возила меня к одним мощам. Мы приехали рано, и нам пришлось ждать, когда откроют к ним доступ. А у дверей собралась толпа старушек. И вот только двери открыли, старушки рванули лобызать мощи и едва не задавили меня своими костлявыми телами насмерть.

Наконец подошла моя очередь исповедоваться, и посредник между Богом и людьми спросил меня:

— Ну, сын мой, в чем грешен?

Я тихонько так ответил, чтобы не услышали остальные:

— Онанизмом занимаюсь, батюшка.

— Что делаешь? — повысил батюшка голос, не расслышав.

Я покраснел и сказал чуть громче:

— Онанизмом занимаюсь.

— Что-что, сын мой?

— Дрочу я, батюшка!!! Дрочу!!! — приподнявшись на цыпочки, крикнул я ему в ухо.

Старушки в очереди встрепенулись, как птицы, и посмотрели на меня с осуждением. Батюшка, конечно, отпустил мне грехи, но с тех пор у меня не хватало мужества вновь пойти на исповедь, и свой стыд я побороть так и не сумел.

После случая с деревом я совсем потерял покой. Меня терзал и мой позор, и ревность. Обвинять Наташу, помня о своем подвиге на дубе, мне было сложно. Я не находил, как оправдаться перед собой, гораздо легче мне удавалось оправдать Наташу. Но вскоре произошел случай, который полностью меня уничтожил.

Однажды мы с братом от нечего делать смастерили себе ходули в три человеческих роста с выступами для ног. Чтобы залезть на эти ходули, нужно было сначала забраться на стол. Мы долго тренировались, наверно, недели две, прежде чем научились перемещаться с их помощью по поселку. Основная проблема заключалась в том, что ходули получились слишком тяжелые, и руки быстро уставали их передвигать. Непросто было и сохранять равновесие.

В конце концов наше упорство победило, и мы стали свободно бродить по дорогам, возвышаясь над заборами и наблюдая все, что происходило в чужих садах. Полуголые дачники ругались, видя наши любопытные лица, и скрывались в домах. Так мы проходили целый месяц и выучили много удивительных трюков. Например, мы могли на ходулях прислониться к чужому забору и пописать на чьи-нибудь чудесные нарциссы или редкие сорта роз.

Как и все в этом мире, кроме, наверно, любви, ходули скоро нам надоели, и мы оставили их вблизи сарая, рядом с другим хламом, который валялся там, брошенный и одинокий, как печальное напоминание о суетности и ненадежности наших дел.

После случая с дубом я заскучал и не знал, чем себя занять. Когда я бродил по саду в тоске, мой унылый взор случайно упал на ходули, и я подумал: а не тряхнуть ли стариной? Я вынес ходули на дорогу, довольно ловко вскочил на них и, к удивлению своему, легко зашагал. Навык не был утерян, и сады вокруг открывались моему взгляду.

Охваченный странным азартом, я забрел далеко, куда прежде еще не заходил — на тенистую дорогу в дремучих кустах боярышника, вдоль глухих темно-зеленых заборов, за которыми росли черные сосны и ели. Дорога здесь была земляная, вся в выбоинах. Глубокие ямы, залитые мутной водой, как зеркала, отражали кроны деревьев. Вечный полумрак, пустота и одиночество этой улицы наполняли меня ощущением покоя и в то же время мистического страха.

И вот я шел по этой улице, стремясь не упасть в огромные глубокие лужи. Приблизившись к старому, совсем черному забору, я решил прислониться — передохнуть. Привалив ходули к верху забора, я оказался в пахучих зарослях сирени цвета темного вина. Едва я расслабился, как мое внимание привлекло какое-то движение посреди сада между клумбами и цветниками.

Там, на деревянном лежаке, прикрытом смятым покрывалом, лежал толстый лысоватый мужчина в очках, а над ним склонилась девушка и делала ему что-то очень приятное, судя по его умиротворенному виду. Он показался мне очень знакомым, как будто я встречал его где-то совсем недавно. Девушку я видел сзади, она была обнаженная, и ее длинная коса спадала с плеча на его лохматый живот. Я отодвинул мешавшую ветку сирени, чтобы лучше видеть. С чувством зависти и нарастающей тревоги я ждал, что она повернется хотя бы в профиль и я смогу увидеть ее лицо. Коса и телосложение были у нее совсем как у Наташи, и невыносимая ревность заполнила мое сердце так, что заболела грудь. Наверно, я слишком нависал над забором, потому что мужчина вдруг заметил меня.

— Эй! — крикнул он, подняв смутно знакомое лицо. — Стой!

Его окрик так напугал меня, что я упал вместе с ходулями в канаву. Я вскочил и побежал прочь, оставив ходули. На бегу думал сразу о нескольких вещах: о том, была ли это Наташа и почему я не выяснил этого, зачем я сбежал, то есть повел себя как трус, и о том, почему мужчина крикнул: “Стой!”.

Дома я сел за стол и склонил угрюмую голову над чашкой холодного чая. Ревность, боль и стыд растаскивали мою душу по всей Вселенной, я вдруг начал подозревать себя полным ничтожеством. И самое обидное, что того мужика я мог бы удавить одной рукой.

7. Запретный плод

Моим мучениям не было конца, я не находил себе места несколько дней, пока нас не навестили Игорь с Машей. Они вошли в наш дом так, словно были счастливой семейной парой.

— Как вы, парни? — спросил Игорь и сразу перешел к делу. — Маша предлагает попить у нас немного пивка.

— Хватит, — наотрез отказался я. — Хватит уже пить. Я больше не могу.

— Брось. По бутылочке. А в Болшеве продается чудесное разливное.

Пока я думал над этим предложением, приклеившись локтями к липкому столу, Никита многозначительно поглядывал на Машу, удивленный выражением семейной идиллии на их с Игорем лицах.

— Ладно, — сказал я наконец, — но по бутылочке. Деньги, конечно, мои?

— Ну а чьи же еще?

Никита вышел с ними на улицу, и я видел, как Игорь шепнул ему на ухо пару слов. Я выкатил на дорогу велосипед, Никита вскочил сзади на багажник с пятидесятилитровой канистрой в руках.

— А это зачем? — спросил я.

— Будем брать разливное пиво, — объяснил Никита. — А больше не во что.

И мы поехали. Несмотря на тяжелого Никиту позади, я катил быстро, и горячий ветер трепал мои одежды. Солнце еще палило, и все дрожало в мареве жарких испарений. Муравьи, выползшие на асфальт, гибли и сворачивались клубочками, птицы сидели на ветках, не в силах взлететь. В Болшево я приехал совсем мокрый.

Мы зашли в бар и поставили огромную железную канистру на стойку, и продавец посмотрел на нас, как на идиотов. Я мрачно сказал ему:

— После отстоя пены требую долива.

Посетители переглядывались и показывали на нас пальцами, какие-то девушки жестами демонстрировали нам свое презрение. Пока канистра наполнялась, позади нас выстроилась очередь. Еще полчаса все ждали, пока произойдет отстой пены и можно будет долить.

Путь домой оказался трудным: к Никите на багажнике теперь прибавилось пятьдесят литров пива. От тяжести, жары и духоты я еле крутил педали, да и ехать приходилось в гору. Какие-то мужики у машины на дороге замахали нам руками, умоляя отлить им бензина.

— Идите на х…! — вырвалось у меня.

Я проклинал свою податливость и моральную слабость, мне казалось невероятным, что мы можем выпить столько пива.

Приехав, я бросил велосипед в цветы, схватил канистру и зло направился к Игорю, ломая сирень и сбивая прибитые повсюду кресты. Заметив меня, Маша высунулась из окошка второго этажа и позвала меня наверх. Никита шел следом.

Я поднялся по скрипучей, стертой ногами призраков лесенке и зашел в комнатку слева от той, где повесилась предыдущая хозяйка. Раньше мы здесь не были, и я поразился уюту, непривычному для этого дома. Маша обустроила здесь комнату исключительно для себя, с удобной кушеткой, небольшим столиком у окна и двумя скамеечками. На обоях красовались бледные розы, в окно лился голубой нежный свет, и вообще во всей обстановке было что-то от детской.

— Вот вам, — я с силой поставил канистру на хрупкий столик, едва не проломив его. — Жрите!

— Что это? — удивилась Маша, глядя то на меня, то на Никиту.

— Это пиво, — сказал Игорь. — Много — не мало.

Я хотел немедленно уйти, собрать вещи и уехать в Москву, чтобы никогда уже сюда не возвращаться. Мне было ясно: нет здесь ничего, кроме суеты, и даже моя любовь к Наташе, скорее всего, просто нелепая выдумка. Но, как обычно, им удалось меня уговорить, и я нехотя остался. Сев за стол с мрачным видом, я отвернулся к окну, за которым райские птички пели в белых одеждах яблонь, и жестко сказал:

— Наливайте.

Страшные сомнения терзали мою душу. Я не мог отделаться от ощущения, что мы делаем не то, не так и не там. Что-то демоническое было в этой канистре на фоне окна — прохода в другой мир, для меня недосягаемый.

Едва стаканы пустели, Никита наливал всем по новой. Маша сидела рядом с ним, в хмельной печали глядя на его красивый профиль, и было видно, что ее переполняет нежность к моему брату. Игорь почти не разговаривал, только криво ухмылялся, и яблони с птичками отражались в его очках. Я знал, что такая его улыбка не сулит ничего хорошего и он наверняка задумал что-нибудь коварное.

— Расслабься, Тарас, — сказал Игорь. — И весь мир потянется к тебе.

— А? — удивленно переспросил я, даже не возразив, что я не Тарас.

— Будь гармоничен, Светик.

— Да уж какая тут гармония! Полная бездуховность. Тоска, суета и тщета.

— Да ну? Вон Наташа к нам идет.

Не знаю, как он определил, что к нам идет Наташа, потому что окно выходило не на дорогу, а в сад. Но я почувствовал, что он говорит правду, и вдруг страшно заволновался, и побледнел от счастья, и испугался одновременно. Я вскочил и вышел прямо в окно, на ходу бросив друзьям:

— Мне нужно переодеться, я весь потный, от меня плохо пахнет. Не говорите ей, что я здесь был!

Как птица, я перепорхнул с крыши веранды в розовый куст — и вспомнил Кая с Гердой, эти символы чистой и непорочной любви, и понял, что осколки зеркала выпали у меня из сердца и глаз, если они вообще там были.

Я добежал до дома окольным путем, через кучу угля и туалет, чтобы не встретить случайно Наташу. Открыв шкаф в своей комнате, выбрал прекрасный смокинг, в котором не раз выступал со стихами перед полным залом на праздниках, спонсируемых Матушкой. Сбрызнулся хорошими духами, тщательно причесался, надел туфли, нацепил запонки и совершил еще ряд важных обрядов настоящего влюбленного. В тот момент мне не было дела, любит ли меня Наташа, меня переполняло восторгом осознание того, что я сам ее люблю, несмотря на кучу неприятных событий.

Я вернулся так, словно зашел случайно, проведать старых друзей. Они не выдали меня, и Маша, искренне удивившись моему преображению, сказала:

— Мирослав, ты великолепен. Если бы я не была замужем, то уехала бы с тобой куда глаза глядят.

— И если бы не его брат, — равнодушно добавил Игорь.

Наташа холодно поздоровалась, хотя заметно было, что она встревожена изменениями во мне и думает, будто я кого-то себе нашел.

— Мужчины так непостоянны, — обратилась она к Маше.

Теперь я оказался рядом с Наташей. Мы продолжили пить пиво. Не прошло и трех часов, как канистра опустела более чем наполовину, потому что Игорь всех подгонял, а Никита немедленно наливал. Игорь был в непривычно активном настроении, он рассказывал нам историю о своей несчастной любви. Говорил он всегда очень веско и авторитетно, поэтому нельзя было не слушать его, и все, кроме Маши, следили за поворотами сюжета с почтительным интересом. Суть истории заключалась в том, что однажды на войне он полюбил женщину, однорукую, но необыкновенно умелую в сексе, она была замужем за одноногим и в конце концов отказалась от Игоря в пользу мужа.

Слушая его удивительный рассказ, я видел, как Маша тянется к Никите, и берет его руки в свои, и прижимается к нему всем телом. Меня колола зависть, я тоже хотел чего-нибудь такого, но не осмеливался притронуться к Наташе, с неестественным вниманием слушавшей Игоря. Она сидела, положив острые локоточки на стол и уронив косу между голых загорелых коленок, и мной овладела какая-то сатанинская страсть.

С наступлением вечера погода изменилась: небо затуманилось, цветы в саду поникли и пошел мелкий тихий серый дождь. Цербер свернулся под яблоней и пристально, как змея, смотрел на меня, словно предлагая сорвать запретный плод. И правда, на уровне окна, на расстоянии вытянутой руки, висело большое красивое яблоко, аппетитное на вид, но явно недозрелое.

Вдруг Игорь закончил рассказ:

— Надо сменить тему, — и достал откуда-то литровую бутылку виски.

Мы убрали канистру под стол и перешли на виски, и меня охватило сильное возбуждение после первой же дозы. Не знаю, что Игорь делал с этими напитками: я ведь и раньше и без него выпивал, но такие необычные ощущения возникали только в его компании. В застывшей темноте дождливого вечера мне казалось, что я сижу в башне замка над морем, и внизу ходят какие-то люди, сутулые и промокшие, вытаскивая рыбацкие лодки, и крики чаек перемежаются шепотом волн и ветра, а сам я кто-то вроде лорда Байрона. Поэтому, в одно мгновение постигнув всю мелочность моих тревог, я уверенно положил руку Наташе прямо туда, куда и хотел. Она никак не отреагировала, даже не пошевелилась и по-прежнему сидела, облокотившись на столик.

Внизу тявкнул Цербер, я снова встретился с ним глазами.

— Мирослав, — сказала Наташа, — посмотри, какое яблоко! Сорви его мне.

Нехотя оставив ее, я протянул руку, чтобы его сорвать.

— Не трогай. Это запретный плод, — усмехнулся Игорь.

Но я все-таки его сорвал, желая угодить Наташе.

— Ты что? — резко сказала она. — Яблоко же незрелое. Сам его ешь!

Она вдруг встала и предложила выйти в сад. Игорь согласился, и они с ней сбежали по ступенькам, я же почему-то вылез в окно на крышу веранды, наверно, желая что-то такое доказать Наташе. Маша с Никитой остались на месте, молча держась друг за друга и глядя в разные стороны.

Я спрыгнул в розовый куст. Наташа исчезла, а Игоря я нашел у нас дома. Он стоял в шинели и высоких резиновых сапогах и мрачно смотрел на меня невидимыми за стеклами очков глазами, а по его щетине скатывались небесные слезы. Мне отчего-то стало страшно.

— А где Наташа? — спросил я.

— За второй дверью направо, — как-то сумрачно ответил он.

Я не знал, где вторая дверь направо, но не решился переспрашивать и побрел обратно, по пути гадая, что она там делает. Мне очень хотелось, чтобы она нашлась. Вроде у нее не было причин сбегать.

Я решил спросить у Маши про дверь направо и вернулся в дом Игоря. Видимо, я шел очень тихо, и Маша с Никитой не заметили меня. Появившись на пороге, я увидел их в объятиях друг друга. Никита целовал Машу, а она спрашивала его сквозь стоны: “Ну а что дальше, Никита? Как мы дальше будем жить?” Он не отвечал, да и что он мог ответить на этот извечный женский вопрос, впрочем, вполне закономерный. Говорить сейчас о Наташе я не осмелился и вышел. Тут мне стало ясно, что это за вторая дверь справа — дверь в комнату, где обои разорваны ногтями и где крюк с обрывком потрепанной веревки. Перед глазами у меня все почернело и стало как будто намного темнее, и слышал я только страстные стоны за дверью слева и скрип лестницы под чьими-то медленными шагами. Как в тумане, я распахнул дверь и увидел Игоря, стоявшего прямо под крюком, с головой, скошенной набок.

— Прекрати это, — сказал он чужим голосом, — прекрати.

Приглядевшись, я вдруг понял, что это совсем не Игорь, а какая-то женщина.

— Прекрати, — повторила она, указывая на дверной проем. Я оглянулся и увидел там, в соседней комнатке, Машу на коленях Никиты. — Она за мной.

Не в силах пошевелиться, я в ужасе закричал:

— Наташа! Натаааша! Натаааааша! Шаааааааайтааааааааааана! — и потерял сознание.

Утром меня разбудил Игорь. Я лежал на полу, покрытый засохшей землей.

— Тарас, — сказал он, — ну ты дал вчера. Нажрался как свинья.

8. Символический обмен и смерть

Субботним вечером мы собрались у Игоря на веранде попить чай. По телевизору показывали какую-то передачу о проблемах современного общества. В большом зале сидели взволнованные зрители и одновременно участники обсуждения, в центре стоял нервный холеный ведущий, вокруг него располагались гости: какой-то политик, популярный эстрадный певец и популярная эстрадная певица.

— Вот вы, вот вы, — закричал ведущий, обращаясь к певцу в топике и лосинах, — вы кумир современной молодежи, скажите свое мнение!

Певец улыбнулся как-то таинственно, глядя на певицу:

— Я на ощупь могу, конечно, определить, настоящая грудь или нет…

— Нет, нет, нет, я об ориентации современной молодежи в искусстве! — закричал ведущий.

— А, — сказал певец. — Ну как… На мои концерты приходит очень много молодежи. Да и сам я не стар, а?

Певица откашлялась:

— Мы несем искусство в массы. Просвещаем молодых, прививаем им вкус, занимаем их, чтобы они не употребляли наркотики, не сидели без дела.

— Да, — сказал певец.

— А вы, а вы, а вы что думаете? — опять закричал ведущий, обращаясь к общественному деятелю.

— Сейчас снимается много фильмов-шедевров, развлекательных передач, сериалов, заточенных под вкусы молодых, и непонятно, почему среди них так много недовольных. Это проблема их ориентации в среде, — толстый мужчина подмигнул певцу.

Я замер с открытым от удивления ртом. Это же был тот самый мужик, которого ублажала девушка, похожая на Наташу, когда я бродил на ходулях, и который непонятно зачем кричал мне: “Стой!” Да, сомнений не осталось, это был он. Такой же толстый, наглое лицо…

— Яков Семенович, — продолжил ведущий, — а есть ли более эффективные способы борьбы с молодежной распущенностью?

— О да, — Яков Семенович погладил лысый череп. — С этими суками разговор короткий…

— Что, что, что вы имеете в виду?

— Я имею в виду то, что нужны силовые методы. Молодежь нужно изолировать. И мои методы пользуются самой широкой поддержкой. Вот тут до столицы нашей великой родины дошли слухи о подростковом беспределе в одном подмосковном поселке. Занимаюсь этим вопросом лично. Пока собираю информацию, а дальше намерен впервые опробовать мой новый метод.

— И в чем же, и в чем же он заключается? — захохотал почему-то ведущий.

— Ну как. Разных бездельников, иждивенцев, паразитов нашего общества будем убирать. Они же разлагающий фактор. Все знают, что в таком возрасте их перевоспитывать уже бесполезно.

— В каком плане — убирать?

— Без плана. И без ганжи и марихуаны! — пошутил Яков Семенович.

— Братцы, — сказал я, — этого гада я видел недавно здесь, в поселке!

— Не может быть, Пиши-читай, — возразил Игорь. — Он бы не протянул тут и недели. Кстати, это Гадес. Мы по радио его как-то слушали.

— Стоп-стоп-стоп! Так это он же в клубе был с Матушкой! Он еще под руку Наташу вел в вип-зону! — я привстал от волнения.

— А теперь музыкальная пауза! — закричал ведущий. — Итак, приветствуйте! Наши гости — солистка мегапопулярной группы “Сисястые” и бывший участник группы “Экс-президент” Исмаилуй!

Никита с Игорем задумчиво посмотрели на меня.

— А Тарас прав. Это же он.

Солистка “Сисястых” и Исмаилуй поднялись из-за стола и вышли к камерам. Когда они запели, у меня выпала сигарета изо рта, а Никита, как всегда в таких случаях, густо покраснел, как будто он был виноват в том, что происходит по телевизору.

— О-о-о, я сегодня вышла замуж, какая любовь, ты стрелой Амура попал мне в глаз, а не в бровь… — вступила солистка после короткого проигрыша.

— Между нами были горы, скалы, поля, леса, но ты была коварна и покорила мое сердце, как лиса, е-е-е, о-о-о, ео-ео-ео-еое! — запел Исмаилуй.

— Тара-тара-тара, тили-мили-вили, красный апельсин, посмотри, как похож на тебя твой сын, — припев они исполнили вместе.

— Бог ты мой, — сказал Никита, — как давно я не смотрел телевизор…

— Я каждый день смотрю, — возразил Игорь, — но все равно не могу привыкнуть.

А песня тем временем продолжалась:

— Улыбнись, улыбнись, улыбнись, кись-кись, кись-кись, кись-кись, кись-кись…

Окончание песни сопровождалось бурными аплодисментами. Бордовый от напряжения ведущий, улыбаясь так, словно у него сильно поднялось настроение, закричал:

— Кумиры миллионов, они покорили сердца всей молодежи мира, они подают пример и ведут за собой! А теперь — реклама!!!

На экране возникли несколько парней и девушек. Они явно скучали. Вдруг к ним подошел еще один парень с какой-то банкой и сказал: “Ну-ка попробуйте это!” Они попробовали, и все преобразилось, заиграла громкая музыка, вспыхнули яркие цвета. Все стали танцевать, прыгать и делать странные вещи. Девушка повалила парня, принесшего радость, на скамейку, засунула ему руку в штаны и сказала страстно: “Будем мы любить до гроба?” Он подмигнул ей и ответил: “Энергетик └Опа-опа”!” Экран померк, и на черном фоне появилась банка с энергетиком. Горящая надпись гласила: “Полюби ее до гроба! Энергетик └Опа-опа””.

— М-да, — пробормотал Игорь, — что они подмешали в этот энергетик?

В следующем ролике унылый гражданин шел по улице. Он смотрел на прохожих красивых женщин и становился еще печальнее. Вдруг полуголая сексуальная незнакомка поднесла ему пузырек с какой-то жидкостью. Он выпил и сразу превратился в крутого мачо. Уверенно обняв девушку, он сказал: “Пейте антинехуит — и вы забудете, что такое простатит”. При этом у него было такое лицо, как будто он забыл не только о простатите, но и обо всем остальном.

— Вот это да, — сказал Никита. — Подумать только, выпил и забыл… Что такое “простатит”? Не помню…

Игорь выключил телевизор.

— Я думаю, нам лучше чего-нибудь выпить, — сказал он.

— Происходит умышленная дебилизация масс, — вздохнула Маша.

— А мы ничего не можем поделать, — добавил я.

— Почему же, — сказал Игорь, — можем, но на невидимом фронте. Символический обмен.

— И смерть, — добавил Никита.

Игорь выкатил из сарая старый ржавый велосипед и положил в сумку диск Эннио Морриконе. Он был его любимым композитором. Время от времени он брал этот диск, ехал в магазин и там менял его на бутылку водки. А потом покупал новый.

Игорь уехал. Маша с грустью смотрела Никите в глаза, а я достал хомус, который привез как-то с Алтая, и зазвучала песнь степей. Заунывные потусторонние звуки разносились над поселком, и все духи, до сих пор бродившие по земле, подверглись заклятию. Я играл и играл, выкладываясь по полной, и лицо мое уже покраснело от непривычного напряжения, и сопли готовы были вырваться из вечно заложенного носа.

— Ох, Мирослав, прекрати, — попросила наконец Маша, — и так от тоски повеситься хочется.

Сочетание слов “прекрати” и “повеситься” вызвали во мне сильную тревогу и ощущение, как будто я забыл нечто важное. Почему-то вспомнился аммиачный аромат плотины.

Я издал несколько заключительных звуков и убрал хомус. Едва я это сделал, как вернулся Игорь, причем вместе с Наташей. Он был очень весел, Наташа нарочито кокетничала с ним, а со мной даже не поздоровалась. Мне стало ясно, что я по-прежнему виноват перед ней, и меня охватила такая злоба, что захотелось стукнуть ее по голове поленом.

Едва Наташа присоединилась к нам, как поспешила поделиться волнующей новостью:

— Сегодня вечером меня пригласили на концерт Исмаилуя!

— Хм, — веско сказал Никита, — тебе повезло.

— Да, — согласился Игорь, — это как минимум.

— А меня никто не пригласил на концерт Исмаилуя, — улыбнулась ей Маша.

— Ничего, — сказал я Маше, — я приглашу тебя на концерт “Сисястых”, и это будет не хуже.

Наташа фыркнула.

Игорь купил в этот раз пару бутылок кагора “Троя” и бутылку водки “Симфония № 9”.

— Сегодня я угощу вас отменным глинтвейном, — криво ухмыльнулся он.— Ну-ка, Пиши-читай, принеси мне конопли, что выращивает твоя преподобная мать в лечебных целях.

Я не стал мелочиться и сорвал несколько отборных кустов. Пока Игорь тер цедру и делал еще какие-то непонятные приготовления, мы с Никитой сушили на противне над костром траву, а уже высушенную перетирали в ладонях, отчего руки наши скоро стали буро-зелеными. Сладкий пряный аромат конопли разносился повсюду, умиротворяя птиц, насекомых и других тварей. Через час работы на противне возвышалась большая горка травы. Игорь взял и высыпал все это в дымящийся таз с глинтвейном, а затем принялся помешивать веткой сирени.

— Поверьте, напиток будет ого-го.

Я и не сомневался, что напиток будет именно такой, как и все, побывавшее в руках Игоря.

Когда глинтвейн — полный таз амброзии с терпким букетом — был готов, мы вынесли его на стол под березой, расставили стаканы и уселись на скамьи.

Наташа в этот раз сразу согласилась выпить с нами, хотя и осудила наше пристрастие к неправильным ингредиентам.

— Ну, вы как всегда, — хмуро сказала она. — Нет чтобы в боулинг сходить или на концерт, в кино.

— В том-то и дело, — ответил Игорь. — Сейчас такие концерты и боулинг, что приходится разбираться самим. Не говоря уже о кино.

Вино полилось рекой. Горячие стаканы терпкого ароматного напитка приятно грели руки, но опустошались с трудом. Маша зажгла свечи, и вокруг стали видны прозрачные уютные сумерки в синеватых зарослях цветов. По непонятным для меня соображениям — да я и не хотел их понимать — Наташа взяла меня под столом за руку и прошептала в ухо: “Сочный вечер, Мирослав”. Ее расположение наполнило меня сладкой истомой, грустью и нежностью. Я поглядел на нее и понял, что мы никогда не будем вместе. По многим причинам. Ну хотя бы потому, что мать не позволила бы мне жениться на ней. Во-вторых, Наташа была идиоткой. Правда, на это я еще мог бы закрыть глаза и одурманиться чарами любви.

Мне захотелось сделать что-нибудь прекрасное, но я не знал что, ведь никогда еще ничего такого не делал и способен к этому не был. Я вспомнил слова Никиты о том, что прекрасны бывают поступки и слова, первые реальны, а вторые нет, но зато более эффективны. В моем случае, в данной ситуации, о поступках не могло быть и речи — что я мог сделать? Я бы, конечно, обрушил на Наташу звездный дождь, окутал бы туманом и в объятиях ветра перенес бы куда-нибудь в райское место, где подарил бы луну, а на своем лбу сделал бы татуировку: “Наташа”…

— Однажды ради своей жены я сбрил брови, — вдруг сказал Игорь.

— Я этого не оценила, — вздохнула Маша.

Я понял, что рассуждал слух. Наташа поднялась и пересела на другую скамейку:

— Ты бы себе татуировку из трех букв на лбу сделал, Мирослав.

Я потер свой смуглый лоб, на миг представив эту картину. Некоторое время все молчали, только Никита с Машей перебросились парой многозначительных слов.

Наконец Игорь сказал тост в мою честь, и мы выпили снова, и мне даже обожгло горло. Вскоре пришли легкость и хорошее настроение, я взял было хомус, чтобы развлечь друзей, но Игорь велел положить его на место.

Тогда, выпив за беседой, смысл которой уловить мне не удалось, еще пару стаканов, я запел. Никита сразу подхватил мою песню, а Маша загрустила, глядя в угол между окнами веранды и дверью. В этом углу стоял веник, валялись какая-то поломанная детская игрушка и старая потертая кожаная сумка с разным хламом типа ниток, иголок, тряпочек и всего такого. В общей атмосфере пасмурной сырости или сырой пасмурности, сдобренной таинственной хмуростью сумерек, эти трогательные гаджеты казались исполненными мистического содержания, и взгляд Маши представлялся мне взором в вечность. Я загрустил, так загрустил, что песня моя полилась сама собой, и слезы навернулись на глаза у всех, кроме, конечно, Игоря. Тот с мрачной полуулыбкой отпивал свой глинтвейн и смотрел непонятно куда, потому что за белыми отблесками очков направление его взгляда установить было невозможно. Я уронил на пол телефон, полез под стол и увидел там то, что и ожидал увидеть: рука брата лежала у Маши на бедре и слегка подрагивала, шевелилась, как усталый сонный паучок. Зрелище не показалось мне пошлым, наоборот, я отметил в этом что-то прекрасное и отчего-то средневековое, когда какой-нибудь поэтичный Франсуа Вийон бл…вал в кабаке, бесстыдно приставая к девушке и напевая ей в ухо всякую ересь. Вот где, как ни странно, подумал я, кроется подлинная живая красота, без пафоса и омертвения.

В общем, было очевидно, что если бы не Игорь, то Никита немедленно полюбил бы Машу прямо здесь. Маше тоже было это очевидно. Было это очевидно и Игорю, который улыбался все более дьявольским образом. Допивая пятый стакан, я понял, что тоже не против сделать что-нибудь такое с Наташей. Она заметно опьянела и покачивалась на стуле, слово в такт еле слышно шумящему в кронах берез ветру.

И начался дождь. Он хлынул без всякого предупреждения — просто вдруг грянул гром, тяжело пройдя по крыше, за окнами почернело, и мощный ливень накрыл сад. Молнии усмешками разрывали небеса, а очки Игоря сверкали все страшнее, предвещая что-то нехорошее.

Не было сомнений, что я пьян.

— Пора спать! — вдруг сказал Игорь и поднялся, не говоря более ни слова.

Я покачал головой с каким-то смутным сомнением, мы с братом безропотно встали и побрели домой под косым водопадом ливня, сквозь дрожащие мокрые заросли. На миг мне пришло в голову, что Наташу следует проводить, но ведь следовало проводить и брата — и, подумав немножко, я выбрал последний вариант. Было скользко, мы падали в темноте, не видя друг друга, кричали и пели, но все растворялось в шуме дождя, и мы сами тоже.

Дома я повалился на койку в непонятном блаженстве, а Никита сел за стол у свечи и закурил, печально глядя в окно. Я вдруг заметил, как блестят его глаза, и мне захотелось сказать ему что-то важное — но что я мог сказать, если вообще нет ничего такого, что имело бы значение.

— Брат, — улыбнулся я, — ложись спать!

Он ответил что-то матерное, кажется, послал меня, и слеза скатилась по его щеке, как маленький бриллиант, и такая грусть прозвучала в этом ответе, что я сам едва не зарыдал, уткнувшись длинным носом в подушку.

Я стал тихо засыпать, чувствуя невыразимую скорбь и странную приятную безысходность. Мне было жаль, что нельзя разделить чужую боль.

Я почти уже погрузился в сон, предваренный чудными видениями, как вдруг с особенной силой грянул гром — казалось, прямо по дому. Но это был не гром — кто-то стучал по нашим окнам, выбивая стекла, и кричал, перекрывая шум ливня. Я сел на кровати и в полутьме при вспышке молнии различил по-прежнему сидящего за столом грустного Никиту и мокрого Игоря за разбитыми стеклами.

— Никита! — кричал он. — Вот она!

Никита вышел из дома, а я подобрался к окну, чтобы лучше видеть, что за трагедия там разыгрывается.

В саду, в черных зарослях, стоял Игорь и держал за руку замученную, поникшую Машу, они были насквозь мокрые, в прилипшей к телу одежде. Игорь с размаху швырнул жену в моего брата:

— Забирай ее себе, она твоя! — сказал он и пошел к себе, ломая сирень и забор, утопая сапогами в грязи размытых тропинок.

Маша не решалась сразу встать из травы — или просто не могла — и полулежала там, как на диване во время просмотра телевизора, пока мой брат не подал ей руку.

Они ушли в глубину сада и молча уселись за стол на сырую скамью под березой. Я не мог слышать, о чем они говорят, но видел, как Никита что-то сказал Маше и как поник от ее ответа. Потом он встал, сорвал длинную розу цвета ночи и принес ее Маше. Он никогда еще никому не дарил цветы, и я серьезно встревожился.

Некоторое время они молча сидели рядом, точно чужие, не касаясь друг друга. Ливень хлестал прямо по ним, но они не обращали на это никакого внимания. Я никогда еще не видел, чтобы люди казались такими слабыми. Наконец Маша поднялась, положила розу на стол, как-то безразлично потрепала Никиту по голове и направилась к себе. Наверно, брат так всю ночь и просидел под дождем на той скамье.

Утром он исчез — взял какую-то книжку и уехал в Москву. Думаю, именно с тех пор к шепоту ветра у березы добавилось еще одно женское имя.

9. Новая жизнь

Едва пропал Никита, как все мы осознали, до чего сильно нам его не хватает. Даже Наташа стала чаще наведываться к нам — в надежде, что вдруг откроется калитка и он ввалится в сад своей неповторимой походкой. Я не ревновал ее, хотя мне и было грустно: из-за меня она бы так не тосковала. Маше, напротив, как будто полегчало, она заметно повеселела, и в глазах ее появилась приятная легкость. Однажды она даже схватила меня за тощую костлявую задницу, пока я, согбенный, рылся в сарае в поисках дров для шашлыка. Это событие окрылило меня на целый вечер, но в глубине души я понимал, что должен оставаться верным брату, и серьезно на ее кокетство не отвечал. Игорь тоже скучал по Никите, видимо, отчасти чувствуя вину, и целые вечера посвящал беседам о нем. В результате Никита превратился у нас в легендарного героя, полубога, взятого богами на Олимп за свое совершенство. Но мы надеялись на его возвращение.

Подгоняемые этой надеждой, мы с Игорем вынесли стол на перекресток четырех главных дорог поселка, поставили три стула. На два из них сели сами, а третий ждал Никиту. И днем и ночью стол был накрыт — я снова забрался в Матушкин комод, охраняемый святыми в масляном свете лампад, и на украденные деньги купил ящик “Киндзмараули” старинной выдержки, несколько бутылок хорошего виски, коньяка, текилы, абсента, других напитков и много отборной закуски. Ждать Никиту мы начинали с самого утра, и бывало так, что просиживали за столом до следующего дня, и один из нас уходил спать, а другой оставался ждать. Иногда к нам приходила Маша, но мы не разрешали ей садиться на стул моего брата, и она некоторое время стояла рядом, а потом, вздохнув, молча уходила. Жители поселка поначалу возмущались происходящим, ведь все они так или иначе вынуждены были проходить по этому перекрестку, и вскоре о нас пошла дурная молва.

Но постепенно к нам привыкали. И в какой-то момент, когда мне пришлось взять новый ящик вина, виски и других напитков, к нам стали подходить, чтобы по-дружески поболтать. Это не были алкоголики, это были приличные люди, молодые и старые, мужчины и женщины, мальчики и девочки — просто им было интересно, чем мы занимаемся. Со временем люди начали воспринимать нас как должное, как, скажем, явление природы. Они приходили поговорить, узнать новости и заодно выпить рюмку отличного коньяка.

В ливень и в град, в камнепад и в ураган мы сидели за этим столом и ждали Никиту, даже на секунду не забывая, зачем мы там сидим, хотя, учитывая количество выпитого, забыть вполне могли бы. Мимо нас прошли толпы людей, у стола побывал весь поселок и даже некоторые заблудшие и заезжие, поэтому молва о нас быстро разлеталась по свету.

Когда мы Игорем шли по поселку, безбоязненно оставив накрытый стол, все здоровались с нами и спрашивали, как дела. Я неизменно был в старом зимнем бушлате с оторванным воротом, розовых шортах и в кроссовках пятьдесят второго размера, Игорь — в шинели, джинсах и сапогах. Никого в поселке не удивлял наш вид, и никто не пытался нам подать. Люди часто приглашали нас в гости — посидеть, поговорить.

Под нашим влиянием в поселке начался праздник весны, люди днем и ночью гуляли, беззаботные и как будто потерянные во времени. По всему поселку разносились стоны и смех, потому что под сенью каждого куста сирени занимались любовью или просто радовались жизни. Тогда к нам пришло ощущение, что мы несем ответственность за этот некогда унылый поселок, вдруг превратившийся в райские кущи. Любопытно, что поселок наш назывался “За здоровый быт”. Какой чудак так его назвал, неизвестно.

Как-то рано утром к нам пришли гастарбайтеры — представители различных народов. Их привели к нам этнические разногласия. Они были вынуждены работать на участках по соседству, и вот какие-то противоречия в национальных обычаях вынудили их искать совета мудрецов. И, конечно, они пришли к нам и принесли в подарок гашиш. По-русски они не говорили почти совсем и во время своих речей едва не подрались, но мы с Игорем внимательно их выслушали. Игорь плохо понял ситуацию. Положив руку на полутораметровый топор, прислоненный к нашему столу, и покачиваясь на стуле, он мрачно смотрел на рабочих поверх очков. Говорить Игорь уже не мог, и я понял, что надо брать ситуацию под контроль.

Недолго думая, я полез в широкий карман своего бушлата, служившего мне и одеждой, и постелью, и достал хомус. В следующее мгновение над поселком разнеслась дивная мелодия степей. Споры между сторонами прекратились, они замерли, пораженные моим поступком. Играл я долго, так долго, что рот онемел. Закончив игру, распрямился во весь рост, сбросил бушлат на землю, оставшись в рваной тельняшке, закинул волосы назад, схватился за сердце и прочитал предельно громко, выразительно и с такой скорбью на лице, как будто умер мой самый дорогой человек:

Духовной жаждою томим,

В пустыне мрачной я влачился,

И шестикрылый серафим

На перепутье мне явился…

Мое чтение произвело сильное впечатление. Еще недавно враги, гастарбайтеры принялись пожимать друг другу руки, и кое-кто даже выпил с нами, несмотря на религиозный запрет. Интуиция подсказывала им и без наших предостережений, что на свободный стул садиться нельзя. Игорь расслабился, заулыбался и снял руку с топора. К моему удивлению, он вдруг заговорил с ними на их языках.

Когда люди ушли, он сказал мне — впервые уважительным тоном:

— Молодец, Мирослав. Честно, не ожидал.

На следующий день на заборах появились граффити на тему “духовной жаждою томим”.

Я понимал, что все эти перемены в укладе жизни целого поселка вызваны внезапным отъездом Никиты. Через пару недель его возвращения ждали уже все, даже те, кто смутно представлял себе, кто это такой. Среди пожилых людей поползли слухи о том, что приготовленный для него стул даже под дождем остается сухим, источает елей и ночью светится издалека.

Однажды мимо нас проходила древняя бабушка, которую я раньше не замечал или замечал, но позабыл. Она остановилась у нашего стола, оперлась на клюку и рассказала такую историю:

— Дедушка ваш очень любил побл…вать. Так бл…вал, что на Цветочной, Жасминовой и Клубничной улицах живут теперь его внучки, ваши родственнички. И на Некрасова с Березовой тоже живут.

Бабушка помолчала, поулыбалась чему-то, промокнула слезу платочком и добавила грустно:

— Ох, любила я его… Ну, мне, мальчики, пора. А Никитка ваш — он с нами, он всегда будет с нами. Те, кого любят боги, умирают молодыми.

— Да ты, бабка, совсем! С какого небоскреба упала? — воскликнул я. — Он жив!

Бабка покивала головой и поплелась дальше.

По выходным стали приезжать туристы из Москвы. Ходили по разрисованному граффити поселку, фотографировали нас с Игорем, просили автографы. Как-то появились даже телевизионщики и сняли про нас сюжет, но что мы там говорили, я не запомнил. В другой раз к нам наведались паломники из какой-то секты, чтобы приложиться к мощам Никиты. Они были потрясены, когда я им ответил, что мощей не осталось, потому что Никиту забрали на небо живым.

Игорь в свободное от ожидания время написал брошюру “Внутренние дети, или Одним днем одного дня”, подписал ее именем моего брата и отослал в известное эпатажное издательство, где ее сразу же опубликовали большим тиражом.

После того как Наташа изучила эту брошюру, она окончательно ожесточилась. Когда Игорь куда-нибудь уходил, она вырастала передо мной, словно из-под земли, и начинала читать мораль. Наташа не понимала, что я ожесточился еще больше, чем она.

— Мирослав! Это же ужасно, что вы творите? Ты читал эту ересь твоего брата? — кричала она мне в лицо. — Я все расскажу твоей бедной матери!

Я поймал ее за округлые бедра и усадил к себе на колени:

— Моя мать очень богата.

Наташа резко вырвалась и вся покраснела от возмущения. Одернув юбочку, она закричала еще сильнее:

— Как ты смеешь, урод, я тебе не девушка легкого поведения!

— А кто ты? — спросил я.

— Ах ты, сволочь! Да посмотрите на себя! Это же позор! Вы, как синяки, не делаете ничего, никаких интересов, кроме чая, водки и стола, вы хуже животных! И весь поселок развратили! Вы, как маленькие дети, все игр ищете, никакой серьезности и будущего нет!.. Вы гниете заживо, это же полная пустота, вам не к чему стремиться, вы живете одним днем, впереди ничего нет, вы живете вне жизни, вы… Вы… Вы… Да вы пид…сы! Особенно Никита ваш, инопланетянин х…ов, козел и б…дун!

Я медленно встал, снял бушлат, повесил его на спинку стула и крепко влепил ей пощечину своей огромной мозолистой ладонью. Удар вышел сильнее, чем я рассчитывал, и Наташа упала в канаву. От моей помощи она отказалась, сама вылезла оттуда, и по всей ее нежно-розовой упругой щечке протянулись бордовые следы моих узловатых пальцев.

Она отряхнулась, одернула юбку, зло взглянула на меня и быстро пошла прочь. Ох, как я захотел ее в эту минуту — догнать, схватить, повалить лицом в стол и отодрать черт знает как... Но я почему-то остался на месте, решив вести себя достойно. Возможно, раньше мне и следовало быть животным, чтобы вызвать у нее уважение и признание меня в качестве мужчины, но сейчас это было уже неактуально.

Усевшись за стол и выпив сто граммов абсента, я задумался над Наташиными словами, а крепкий спирт с настойчивым привкусом аниса приятно жег горло. Она права, думал я. Все, что она сказала про нас и наш образ жизни, верно. Но что с того? Что можно предложить нам взамен? Ничего. Одним днем. Мы жили, как моряки, отпущенные на несколько дней перед очередным плаванием. Как в последний раз, в каждый свой день мы пытались достичь максимума свершений — как духовного, так и телесного плана. Однажды Никита сказал мне, что стоит жить только ради любви. Теперь я понимал: он прав, так как все остальное с высоты нашего полета казалось суетой и тщетой.

Со временем мы с Игорем превратились в подобие гуру, учителей нового образа жизни, в котором, по правде сказать, ничего нового не было. Если убрать постоянное пьянство, то оставались созерцание, размышление и постижение себя в чистом виде.

Однажды к нам пришли члены правления нашего поселка. Большой суровый мужик с перепоя и с ним какие-то немолодые женщины в брюках, злые и, похоже, невыспавшиеся. Как только они сказали, что являются “членами правления”, мы с Игорем захлебнулись от хохота. Мужчина оперся на стол и сказал веско, как бы давая понять, что возражений не будет:

— Так, сопляки. Чтобы через пять минут стола здесь не было.

Игорь улыбнулся ему спокойно и ответил:

— Извини, старичок, мы друга ждем.

— Вы же позор нашего поселка! — закричали женщины. — Прислушайтесь к старшим, а то пожалеете потом!

Мужчина навис над Игорем, дыша перегаром, огромный, как медведь:

— Ты не понял, что я сказал? Вашего придурка будете ждать дома.

— Старичок, иди проспись, — по-отечески посоветовал Игорь.

Член правления схватил кружку с пивом, из которой отпивал Игорь, и выплеснул ее содержимое ему в лицо, затем поставил кружку на место. Я молча поднялся и этой самой кружкой ударил мужика в переносицу, прямо между похмельных глаз. Удар, как обычно у меня получалось, вышел слишком сильным, да я и не старался сделать его слабым, поэтому кружка разбилась, а мужчина, никак не ожидавший такого поворота, рухнул под стол. Впрочем, он тут же поднялся, истекая кровью, его женщины завились вокруг, как суки, визжа и трясясь, а Игорь отер лицо рукавом рубашки, взял мою кружку и спокойно отхлебнул. Озверевший мужик зарычал что-то матерное и замахнулся на меня, но я ударил его в грудь, и он снова упал на дорогу.

Они ушли, осыпая нас бранными словами, а я смеялся им вслед. Тем же вечером мы закрасили старое название поселка и написали новое: “Нет управления членам”. То же сделали мы и на железнодорожной станции, и люди, едущие куда-нибудь из Москвы, теперь все чаще выходили из электричек, чтобы побывать в этом прославленном месте.

10. Светлана и Сталкер

Однажды, когда я сидел за столом один и смотрел в хмурое небо, а вокруг завивались на ветру листочки наступающей осени, ко мне явился нежданный гость. Еще издали я заметил тонкую фигурку, неуверенно обходящую пробоины на дороге и вязнущую длинными шпильками в грязи. Я сразу определил, что это городская жительница, впервые оказавшаяся среди дикой природы. Облокотившись на стол, я с любопытством ждал, когда она подойдет, а девушка все петляла между луж.

Наконец она оказалась у стола и встала передо мной, а я в упор смотрел на нее, ничему не удивляясь и сохраняя тибетское спокойствие.

— Привет, Костик, — сказала она.

— Привет, — ответил я, — только я не Костик.

— Знаю. Ты же в клубе тогда так и не представился. Да и ушел от меня без слов. Я по телевизору вас видела. Вот решила навестить.

— М-да? Приятно. И что о нас говорят в столице?

— Разные вещи. Те, кто помоложе, стараются вам подражать. Одеваются так же безобразно, это теперь модно. Крупнейшие модельеры устраивают дефиле в вашем стиле. Вам бы деньги за это брать.

— А мы не нуждаемся в деньгах, — ухмыльнулся я. Она попыталась присесть на стул Никиты, но я одернул ее. — На другой.

— Появилось целое движение под вашим влиянием. БУНТ.

— Что это значит? — я слышал об этом впервые.

— “Будущего нет”. Пропагандируют жизнь одним днем. В вашем стиле. Ну, конечно, с поправками на городские условия, с уклоном в урбанизацию и киберпанк. Ваши идеи там развиты до неузнаваемости.

— Ясно… Приятно тебя видеть.

Она предложила съездить в один клуб, где время от времени собирались наши последователи. Мысль показалась мне увлекательной, и я обратился к Игорю, чтобы узнать, как он смотрит на это предложение. Он одобрил идею, сказав, что молодежь нуждается в живых духовных лидерах. Не тратя времени на сборы, мы сели в электричку и помчались в Москву.

На вокзале нас встретила машина — видимо, моя знакомая предупредила о нашем приезде. Я удивился тому, как были одеты люди из встречавшей нас делегации: казалось, будто они всю жизнь провели в глухой деревне или только вернулись из затяжного похода по Сахаре. Словом, они были одеты еще вольнее, чем мы. Да, подумал я, внешняя форма нового учения перенимается в первую очередь.

Ребята пожимали нам руки, задавали много странных вопросов и выказывали неподдельное уважение, к которому я не был привычен и потому чувствовал себя неловко.

— Ребята, — поинтересовался Игорь, — а вас за бомжей или наркоманов не принимают? На вас страшно смотреть.

— Ты что! — удивились они. — Любой сразу поймет, что мы из БУНТа.

Мы залезли в джип и полетели по московским пробкам, улочкам и переулкам. В салоне крепко пахло травой, водитель всю дорогу смеялся до слез и говорил, что плачет от радости видеть нас, людей, которые дали ему смысл жизни. Подъезжая к пункту назначения, я стал узнавать местность и понял, что в этом клубе уже был. Только вместо вывески “Церцея” там теперь было написано “Никита”.

Зайдя внутрь, я обнаружил, что по антуражу место осталось таким же гламурным, как и раньше, зато все посетители были одеты хуже некуда — но только на первый взгляд, а человеку опытному сразу стало бы ясно, что все эти лохмотья от лучших в мире кутюрье.

Когда мы вошли, диджей резко прекратил музыку и прокричал: “Они здесь!!!” Все замерли.

Диджей произвел на пульте какой-то визжащий звук и продолжил, когда воцарилась полная тишина:

— Встречайте! Долгожданные гости…

Должно быть, все подумали, что речь идет о каких-то мощных диджеях.

— Из далекого, Богом забытого поселка на краю мира…

Публика немножко оживилась, вдруг смутно начав догадываться, о чем идет речь.

— А на самом деле — центра Вселенной, — диджей перешел на рэп, — давшего нам великих…

Зал заволновался.

— Встречайте!!! Гуру Igorek aka Сталкер иииииииииииииииииииии…. Светлана, он же — Орфеееееееееей!!!

Я никогда еще не слышал, чтобы люди так кричали от радости. Казалось, стены клуба задрожали и сейчас рухнут, а нас порвут на части. Едва шум немного улегся, диджей продолжил, удачно сочетая свои реплики с музыкальными вставками:

— А сейчас прославленный музыкант Орфей исполнит нам песнь степей!

Он дал мне знак, что уступает место у пульта. Я понял: речь идет о хомусе — и на ватных ногах двинулся к сцене под приветственный рев собравшихся. Люди смотрели на меня с интересом, как на суперзвезду, а я продирался сквозь толпу, сгорая от стыда и проклиная мою знакомую, которая притащила нас сюда.

Когда я встал у пульта, диджей, уважительно отошедший в сторону, попросил тишины. Все замолчали и в ожидании уставились на меня.

— Может, пару слов для начала? — спросил меня диджей.

— Нет, — прокряхтел я.

Мое “нет” было почему-то встречено бурей аплодисментов. И тогда я дрожащей рукой вытащил из внутреннего кармана бушлата свой инструмент и зажал его в зубах. “Боже, — подумал я, — я ведь даже не умею играть на этом дурацком приборе. Будь что будет!”

И я заиграл. Таинственные трели, так странно звучащие в городском ночном клубе, разнеслись над танцполом, и я закрыл глаза, стараясь ни о чем не думать.

Играть пришлось недолго, потому что примерно через полминуты мою музыку заглушил новый взрыв криков и аплодисментов.

Я открыл глаза и увидел диджея, который многозначительно указывал на меня рукой, как бы давая понять, что такой человек, как я, на самом деле не нуждается в том, чтобы его представляли, и просто сказал:

— Светлана!

Оглушенный успехом, я спустился к бару и там, утыканный бесчисленными взорами, взял виски.

Мое место занял Игорь. В своей шинели и сапогах он легко взбежал на сцену под дружный вопль диджея и толпы: “Стааааааааааалкееееееееер!!! Давай-давааай!!!”

Пока он читал рэп о трудностях современной жизни, а диджей ловко сопровождал его динамичную речь музыкой, я заправлялся крепкими напитками и чувствовал себя звездой.

Ко мне подсел немолодой господин в костюме и поздоровался.

— Добрый вечер. Я хозяин этого заведения.

— Добрый, — ответил я. — Чем обязан?

— Хочу сделать вам предложение.

— Руки и сердца?

— Нет. Раз в неделю будете выступать в одном из моих клубов, а я буду платить хорошие деньги.

Я растерялся и чуть не спросил, с чем я должен выступать, ведь я ничего не умею, но вовремя сдержался.

— Ваше движение охватило всю Москву, — пояснил он. — БУНТ повсюду. Поймите меня правильно, я всего лишь бизнесмен и хочу делать деньги на вашей популярности.

— А нам это зачем?

— И вам от этого очевидная выгода. Идеология вашего движения такова, что оно развалится без спонсорской поддержки. Посмотрите на ваших последователей, — он обвел рукой танцпол. — Они ничем не занимаются, только развлекаются, как умеют, как будто живут самый последний день в своей жизни. Даже не день, а час. Так вот, группа очень богатых людей, среди которых также есть ваши приверженцы, за все это удовольствие платит. И я, естественно, хочу с этого кое-что поиметь. Но и вы не останетесь внакладе, я буду платить столько, сколько вы захотите. Кроме того, я стану способствовать вашей дальнейшей раскрутке.

— Мы и так, кажется, раскрутились дальше некуда.

— Я согласен, ваш стиль разъе…ев распространился всюду и захватил бомонд, ваша манера вести себя и разговаривать завоевала высшие круги, от топ-менеджеров крупных корпораций до членов Совета Федерации, но ведь это не предел! Вас нет в эфире, СМИ предательски молчат о вас, за исключением пары сюжетов, у вас даже нет сайта в Интернете!

Он покачал головой, видимо, удивляясь этим обстоятельствам, и отхлебнул коктейль.

— И, в конце концов, уж не думаете ли вы, что своей популярностью вы обязаны сами себе? Понимаете, в том, что вы делаете, нет никакого содержания и уж точно нет ничего нового. Просто нашлись опять же очень обеспеченные люди, которые по каким-то случайным причинам были заинтересованы в том, чтобы вложить деньги в ваши имена. На самом деле вы пешки в чужой игре, и едва она закончится, как о вас сразу же забудут. А я вам предлагаю долгосрочный проект. Соглашайтесь!

Я готов был согласиться, и не потому, что меня убедили его аргументы, а потому что мне было все равно. Точно так же я мог послать его или сбросить со стула и отпинать ногами.

— И сколько вы заплатите? — спросил я, выпив текилы.

Он не успел ответить, потому что музыка резко оборвалась и поднялся гул недовольных голосов. Мы посмотрели на сцену — на месте Игоря появился не кто иной, как Яков Семенович Гадес. Казалось, он похудел и осунулся. Рядом мялся растерянный диджей.

— Сохраняйте спокойствие! — сказал Гадес, подняв руку. — Поступила информация, что в этом клубе находятся двое очень опасных преступников и наркоманов. Никому не выходить. Всем разойтись и встать у стен.

Я обернулся к выходу, но его перегородили огромные люди в черных камуфляжах и с автоматами. Что-то подсказывало мне, что “двое очень опасных преступников и наркоманов” — это мы с Игорем. Хозяин клуба куда-то исчез, на танцполе воцарился хаос: никто не хотел расходиться по углам, и завязалась драка.

— Сюда, — меня схватила за руку девушка, которая привезла нас, и потащила за барную стойку. — Там есть черный ход, быстрее!

Мы проскользнули в дверцу за баром и побежали по темному обшарпанному коридору, заваленному всяким хламом и ящиками с бутылками, потом по старой лестнице. Эти лестничные пролеты, убитые временем коридоры, запылившиеся лампочки и древний мусор по углам напомнили почему-то мое бедное детство, когда мы с братьями играли в серых заброшенных московских двориках. Мрачным показалось мне то время, и только сейчас, понял я, у меня появился шанс вырваться к свету.

Почти у самого выхода мы налетели на здоровенного бойца в черной форме, он вытянул руку, чтобы остановить нас, и коротко выругался. Я не раздумывая схватил его за руку и бросил на ступеньки позади себя. Он упал вниз головой, не издав ни звука, и не попытался подняться, а мы помчались дальше. Вот, думал я, пригодились уроки отца, который пытался сделать из меня вьетнамского воина. Правда, голова теперь квадратная и грудь промята, но за все надо платить. Я распахнул дверь во двор и наткнулся на еще одного в черной форме, который курил, прислонившись к перилам.

— Стоять, — сказал он, скидывая с плеча автомат. — Кто такой?

От неожиданности я не знал, что сказать, и развел руками:

— Светлана.

— Трансвестит, что ли? — усмехнулся он.

— Ага, — я кивнул.

— Ты себя в зеркало видел, Светлана? Ладно, проваливайте. Раз уж Серега вас пропустил, валите, пока я не передумал.

Мы вышли во двор, свернули за угол и снова побежали. У дороги была припаркована машина, там уже сидел Игорь:

— Быстрее, быстрее!

Мы запрыгнули на сиденье.

— Как ты выбрался? — спросил я его.

— Диджей вывел. Через окно третьего этажа. Я чуть ноги себе не переломал, — радостно улыбнулся он.

Никогда еще я не видел Игоря таким счастливым. Наверно, именно этого ему в жизни и не хватало больше всего — настоящего драйва.

В поселок мы вернулись без приключений. Покурив у забора и посмеявшись над произошедшими событиями, разошлись по домам. Девушку я увел к себе.

Той же ночью мы стали с ней близки, и, по ее словам, я сильно превзошел Костика. Утром моя подруга собралась домой. Я хотел узнать, как ее зовут, и взять телефон, но она сказала, что все это не имеет значения и ни к чему, чепуха и суета. Вот они, подумал я, побочные эффекты нашего учения.

Я провожал ее до станции, мы держались за руки и болтали. Я испытывал к ней какую-то незнакомую прежде симпатию, и было похоже, что она ко мне тоже.

Подходя к платформе, я услышал знакомый лай — это был Цербер. Он выскочил из-за поворота и бросился на нас, и не успели мы ничего сделать, как он вцепился в ногу моей подруги. Я со всей силы пнул его, и он перекинулся на меня. Мы повалились на дорогу, он оказался сверху и прокусил мне руку, которой я пытался защитить горло. Он рычал, извивался и барахтался на мне, а я старался отпихнуть его коленями и локтями, но быстро понял, что с такой моей тактикой он скоро загрызет меня насмерть. Тогда я изловчился и схватил его за челюсти, намереваясь разодрать пасть, и едва не остался без двух пальцев на правой руке — безымянного и мизинца. Я всегда знал, что очень силен, но сейчас вовсю ощутил свою мощь. Однако пес тоже не был слаб, и мне стоило большого труда удержать его. Он хотел вырваться, и я крепко сжал его туловище коленями. Под истошный визг и рычание я завершил дело, и дохлый Цербер, изрыгая кровь, обмяк на моей груди. Я стряхнул его на землю и встал на ноги, чувствуя себя героем. Девушка моя была совсем бледная, с окровавленной ногой, и смотрела на меня, не зная, как теперь быть.

Спустя секунду мы увидели Наташу, она бежала к нам в слезах.

— Что же ты сделал, зверь, — она налетела на меня и ударила кулаками в грудь, но я легко оттолкнул ее.

Она кинулась к мертвому псу, принялась гладить и ласкать черное тело. Его застывшие волчьи глаза смотрели куда-то в небо.

— Мальчик мой! — кричала Наташа. — Что же ты молчишь?!

— Посмотри, что он сделал, — сказал я, указывая на окровавленную ногу девушки.

— Так ей и надо, — зло взглянула Наташа на меня, — так ей и надо! Ты сам во всем виноват. Говорили же тебе, прекрати!

Непонятная чернота всколыхнулась у меня в груди, и взор мой поник. Я взял девушку на руки и понес домой, и хотя идти было далеко, я не чувствовал усталости.

Дома я промыл рану и перевязал бинтом. Я устроил свою подругу на кровати Матушки, лучшего места в доме было не найти. Игорь, как ни странно, одобрил нашего нового жильца, и Маша проявила к девушке необычайную заботу и всегда была рядом, пока она поправлялась.

На следующий день, идя по просеке к столу, я увидел странную метку на нашем заборе. Большими зелеными буквами там было аккуратно написано “АИД”, как будто по трафарету. В течение дня я заметил такую надпись еще на нескольких заборах в поселке. Я не придал этому событию особого значения, ведь, учитывая нашу стремительно растущую популярность, у нас уже могли появиться враги. Игорь, напротив, как-то помрачнел и предположил, что грядут большие перемены.

— Да кому мы нужны? — удивлялся я. — Какие перемены?

Моя победа над собакой скоро стала известна всему поселку. Люди дивились моей силе и храбрости и предлагали побороться с другими собаками, однажды даже пригнали стаю бродячих собак, одна из которых была бешеная и истекала пеной, но я не стал испытывать судьбу.

Через пару дней после этого случая нас навестили из общества защиты животных, чтобы выяснить подробности и, возможно, привлечь меня к ответственности. Некрасивая девушка с расплывшейся фигурой и маленький бледный лысеющий юноша подошли к нашему столу и представились.

Выглядели они жалко, белые тени по сравнению с нами — смуглыми, жилистыми, с горящими глазами. Я рассмеялся в их вялые лица, показав жемчужный оскал, и сказал:

— Кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет. Проваливайте.

Девушка пыталась спорить и стучать пухлым кулачком по столу, но я сам стукнул по нему так, что все стоящее на столе подлетело на полметра и доска посередине треснула, а гости затрепетали от страха. Больше мы их не видели.

Моя новая подруга, которую Игорь окрестил Эвридикой, так у нас прижилась, что никуда не хотела уезжать. Благодаря ей в моем доме появилась видимость порядка. Правда, листы из Книги Перемен, свисающие с потолка, я запретил ей трогать.

11. Конец

Как-то на закате июля, когда жара уже спала и листья на деревьях собирались отрываться, летать и устилать дороги, мы с Игорем сидели за столом на перекрестке, пропитанные осенним настроением. Наступали сумерки лета. Сумрачные были и мы, и редкие постаревшие прохожие, и дикие одинокие собаки, и увядающие цветочки по обочинам дорог. На столе в бутылке из-под шампанского стояла длинная красивая роза, которую принесла Наташа, пока меня не было. Я смотрел на эту розу и вспоминал, как в последний раз видел брата у березы под дождем. Мы молчали. Я думал о том, что странным образом все обречено на завершение, и эта мысль изначально должна омрачать начинание. Хотя Никита с Игорем считали иначе: по их мнению, все и стоило делать только ради этого самого завершения. А мне так хотелось верить в бесконечность. Несмотря на видимую легкость и беззаботность нашего существования, меня не покидала какая-то смутная печаль. Я по привычке искал оправдание своей жизни и не находил его, мне всегда казалось, что все должно увенчиваться какой-то целью, каким-то свершением, что нужно к чему-то стремиться. А в нашем образе жизни я не видел ничего, кроме одного дня, который мы проживаем, как самый последний и единственный.

Однажды Эвридика подарила мне набор разноцветных трусов. Были там голубые, черные и розовые. Я, конечно, носил их, хотя в розовых чувствовал себя нелепо. И вскоре мне приснился странный сон.

Мне снилось, что я нахожусь в огромном, захламленном, запущенном доме и на мне надеты только розовые трусы. С моей девушкой мы договорились, что я должен найти в этом доме какую-то вещь, но неясно какую. В поисках ее я забрел на второй этаж, обнаружил в одной из комнат старый комод и начал рыться в нем. На комоде стояли черный слон и сломанные часы, в ящике валялась куча бумаг и карточек, как в библиотеке, и толстая стопка денег. Присмотревшись, я понял, что деньги эти ненастоящие. Я оставил комод и продолжил поиски в других помещениях. В какой-то момент, не найдя больше ничего, я оказался на улице и встретил девушку и ее мать; было заметно, что девушка беременна. Она казалась печальной, мать глядела на меня неодобрительно и с недоверием и вдруг сказала: “Почему он без одежды и в розовых трусах? Он похож на идиота”. Девушка не нашла что ответить и по-прежнему печально смотрела куда-то в сторону. Сгорая от стыда, я стал говорить что-то насчет того, что пойду еще поищу, и ушел, а розовые трусы прожигали мне сердце. Проснувшись, я подумал, что в пустом доме с ненужным хламом я искал самого себя, но сам и был этим домом.

Я рассказал Игорю сон и поделился своими переживаниями о смысле жизни. Подумав, он предложил погадать на книге, которую сам написал от имени Никиты. Я загадал страницу, назвал номер строки, и Игорь прочитал: “…иногда говорят, что вся пьянка только и затевается ради второго дня”.

— А что там дальше написано? — спросил я, недовольный результатами.

— “…Точно так же и любовь затевается ради боли, которую благодаря ей придется пережить. И все наши начинания обязательно должны завершиться трагедией, потому что именно в миг боли и глубоких душевных переживаний мы живем, чувствуем красоту мира. Этот миг — единственно настоящий. Вот так и проект “одного дня”, при видимой своей бесконечности, ставит себе конечной целью трагедию, ибо только в ней заложен смысл, оправдание жизни”,— и от себя Игорь добавил: — Вот так, Мирослав. В противном случае ты всю жизнь будешь бродить в розовых трусах в поисках самого себя в самом себе.

Я глубоко вздохнул:

— Что ж, ты сполна мне ответил.

В этот момент я вдруг ощутил, что конец уже близок и что так и должно быть, весь смысл именно в нем и заложен.

— Смотри-ка, — вдруг сказал Игорь, кивая в сторону дороги, уходящей в поле.

Прикрыв глаза от солнца, я вгляделся туда, где когда-то колосья пшеницы были выше наших детских голов, а теперь остались трава да одуванчики, не достающие даже до колена. К нам медленно приближался грузовик в окружении каких-то людей, идущих рядом с машиной.

Подъехав к перекрестку, грузовик остановился. Остановились и сопровождающие его гиганты в черной форме, вооруженные автоматами. Хотя их лиц не было видно, я легко представил, какие они могут быть у таких людей. Бесстрастные атланты. В кузове грузовика возвышалось что-то большое и квадратное, закрытое темно-серой тряпкой.

Дверь кабины отворилась, оттуда выскочил невысокий полный человек и в сопровождении одного бойца быстро направился к нам. Я сразу узнал его — это был Яков Семенович Гадес. Он подошел к столу и внимательно, но без всякого выражения нас оглядел.

— Ну, здравствуй, сын мой, — сказал он Игорю. По его жесту боец ловко ударил Игоря прикладом автомата в лицо. Игорь упал вместе со стулом, не издав ни звука, его подхватили за руки и куда-то потащили. Я хотел было подняться, но Гадес резко сказал:

— Сидеть!

И я почему-то послушался его, вдруг ощутив странное, неприятное превосходство этого человека.

Открылась дверь с другой стороны машины, и я увидел Матушку, почти полностью скрытую длинным черным монашеским одеянием: в нем был только круглый вырез для лица. Я в недоумении смотрел на нее.

— Мама?

— Мирослав, это нужно было прекратить, — горько сказала она, глядя на меня с демонической материнской суровостью и любовью.

По команде Гадеса бойцы сдернули серую тряпку с кузова грузовика. В квадратной металлической клетке был мой брат, грязный, оборванный и страшно худой. Никита сидел, привалившись к прутьям, и бездумно смотрел в ледяное небо, никак не реагируя на происходящее.

— Снимайте! — велел Гадес и отшвырнул стол, за которым я сидел, в сторону. — Встань и отойти вон туда, — добавил он мне.

Я послушно ушел, куда мне сказали.

Шестеро бойцов подняли клетку и перенесли ее на место стола. Клетка была чуть ниже моего роста, из тонких стальных прутьев, часто переплетенных между собой.

На просеке я заметил Машу. Она подбежала ко мне и схватила за руку. На ее лице было такое дикое выражение, что я невольно обнял ее и прижал к себе.

— Я почувствовала, — прошептала она, — я почувствовала, что он вернулся.

Она хотела подойти к клетке, но побоялась, да и я бы ее не пустил. Я прижал ее к себе крепче, и мне показалась, что она совсем холодная и сердце ее не стучит. Матушка тяжело посмотрела на меня своими седыми глазами и сказала:

— Мирослав, не трогай эту шлюху.

Гадес сделал знак одному из своих людей, тот подошел к нам, схватил Машу за волосы и швырнул на дорогу. Она вскрикнула, попыталась сесть, ее ударили и потащили в том же направлении, что и Игоря.

— Она была плохой женой моему сыну, — обратился Гадес к Матушке.

Та молча кивнула.

В оцепенении я почему-то думал о том, что по одной из четырех дорог привезли Никиту, по другой пришла Маша, а чего ждать с двух других? Оглядевшись, я увидел Наташу, спокойно идущую к нам по третьей дороге. Оставалась последняя, четвертая, уходящая в никуда, в сосновые чащи, к далекому шуму поездов и забытой жизни. Может быть, оттуда придет спасение, может, хоть на этой дороге я увижу какой-нибудь добрый знак?

Наташа тронула меня за плечо.

— Привет, — просто и с улыбкой сказала она. — Ну, ты наконец понял?

Она подошла к Гадесу и прислонилась к нему. Он вдруг рассмеялся и обеими руками схватил ее бедра, сжал их в толстых пальцах и потрепал. Наташа хихикнула и чмокнула его в щеку.

— Вот, Мирослав, — сказал он, — хорошая девушка, могла бы быть твоей женой! Ну, еще не все потеряно, мы с тобой поговорим на эту тему.

— У меня есть уже хорошая девушка, — возразил я.

— А, — он усмехнулся, — у тебя ее больше нет.

Матушка перекрестилась.

Я бросился в дом. Пробежав просеку и сад, я влетел на крыльцо, пронесся сквозь двери и ворвался в комнату, где мы жили с Эвридикой. Там было пусто, только смятая постель, опрокинутый стул и ее одежда на полу. Я подумал, что не могли же они увести ее голой, и принялся обыскивать дом, потом сад, потом стал громко звать Эвридику. Не найдя ее, бегом вернулся на перекресток.

— Где она? — спросил я Гадеса, задыхаясь.

— Ты никогда этого не узнаешь, — спокойно ответил он.

Я с криком прыгнул на него, намереваясь задушить. В то же мгновение меня ударили по голове, в глазах потемнело, подкатила тошнота, я уткнулся лицом в землю, попытался встать, увидел ярко-зеленый взгляд Никиты, меня снова ударили, и я потерял сознание.

12. Долгая болезнь

Когда я очнулся, то обнаружил себя в своей постели, рядом сидела серая Матушка с книгой каких-то песнопений, и поток осеннего света падал на нее из окна, размывая очертания ее силуэта. Матушкины одежды серебрились и сливались со светом, и она казалась пришельцем с небес. Надо мной горела лампада, напротив висел коричневый лик святого. Святой строго смотрел на меня, а я видел его, разделенного пополам моим носом. Я попытался что-то вымолвить, но лишь захрипел. Матушка поправила подушку и промокнула платком мой рот, наверно, я истекал слюной. На ее зов вбежала Наташа со шприцом, она развернула мою руку, похлопала по коже и ввела иглу.

— Мирославчик, — тихо сказала она, — ты был так болен. Но скоро поправишься, обещаю.

Я почувствовал, что проваливаюсь в сон. Мне что-то кололи, и я даже не знал, как давно лежу здесь в таком состоянии. Воспоминания смешались в моей голове, вымышленные и настоящие, и я не был в состоянии различить их. “Ведь я врал и сочинял больше, чем происходило в реальности, как же теперь с этим разобраться”, — затревожился я.

Вдруг Матушка отложила книгу, аккуратно заложив ее полоской бумаги из Книги Перемен, и запела. Она запела тонким и высоким голосом какой-то подходящий к моему случаю псалом, и меня ужасно замутило, я подумал, что нахожусь в аду.

Во сне, скорее похожем на бред, я видел себя лежащим на той же постели в той же комнате, только как будто глазами святого, висящего на стене. Ко мне приблизились и встали у кровати две черные тени, скорбно согбенные.

— Мы просили, мы говорили тебе — прекрати. Каких бед ты натворил.

Во сне я узнал этих призраков. Один — покончившая с собой мать Игоря, второй — Маша.

Я закричал и проснулся от своего крика. Оказалось, что заунывным тяжелым голосом я зову Эвридику.

Все так же в окно лился серый свет, в саду шел нескончаемый дождь, и Матушка читала книгу песнопений выцветшими глазами. Вбежала Наташа с миской, присела на краешек кровати и принялась кормить меня с ложечки какой-то гадостью без вкуса и запаха. Я беспомощно проглатывал кашицу, и меня безостановочно мутило. Я думал, что никогда с перепоя мне не было настолько плохо, как вот сейчас, и нет ничего страшнее, когда так мутит и кажется, будто душа хочет вылезти через горло, потому что внутри душно, тесно и темно. Потом Наташа приготовила шприц, и я с нетерпением ждал, когда же она меня уколет, чтобы прошла наконец это невыносимая тошнота. Она улыбнулась мне и потрепала за нос:

— Мирославчик, ну, рука у тебя как у наркоманчика, — и ввела иглу, и я снова куда-то полетел, в какую-то пропасть, где в глубине шумел на песке прибой, смывая следы Эвридики, и мне нужно было успеть, пока они еще видны.

Еще много раз чередовались видения и явь, когда я просыпался в серой комнате, меня кормили, кололи, Матушка пела псалмы, Наташа целовала меня в лоб, отчего я казался себе покойником в гробу, а во сне я видел какую-то девушку, имя которой уже не мог вспомнить. За окном рыдала вечная осень и умирали деревья, и святой не менял своего строгого выражения, и в бреду я гадал, как бы подольститься к нему, чтобы он не был со мной так суров. А иногда мне виделось, будто полный лысоватый мужчина, вроде знакомый, склонившись надо мной, что-то говорит. Я не был уверен, что это не тот же святой со стены.

Однажды я проснулся без обычной тошноты. Я был очень слаб и еле сел на кровати. Мне хотелось собраться с мыслями и понять, что к чему, что вообще происходит: какая-то смутная тревога шевелилась в моей груди. Но я не мог ничего вспомнить. Не было даже никаких обрывков воспоминаний — полная пустота в голове.

Посидев еще некоторое время, я понял, что здесь не хватает Матушки, выхаживавшей меня во время моей тяжелой и долгой болезни, и моей чудесной невесты — Наташи, красавицы с длинной косой и ласковыми руками. Я посмотрел на святого и с чувством перекрестился.

Я встал и медленно, как старик, цепляясь за встречные предметы, прошел в другую комнату. Там висело зеркало, и я не удержался, чтобы не посмотреть в него. Больше всего меня поразила не бледность, не исхудалость и не впалые глаза — я и так никогда не считался красавцем, — а то, что я был лысый. Куда пропали мои черные как смоль волосы, густая завеса цвета ночи?.. Наверно, теперь я был похож на смертельно раненного Носферату.

Я вышел на веранду. Было что-то непривычное в расположении вещей, безупречной чистоте и порядке, царившем в доме. Мне казалось, что не хватает многих деталей и раньше я жил в совсем другой обстановке. Присев за стол, я погрузился в созерцание дождя за окнами. Прибитые листья хрена волочились по земле под порывами ветра, вишни и сливы поникли, как будто никогда уже не принесут плодов. Только сосны смотрели на меня свысока, храня какую-то важную тайну, и береза молчаливо качала гривой.

В такой прострации, расстилаясь по столу, как мокрая трава, я просидел долго, до тех пор, пока дверь не распахнулась и не вошли люди в длинных плащах. Поначалу они показались мне призраками из кошмаров, и я даже слабо вскрикнул.

— Успокойся, сынок, — ласково сказала Матушка, откидывая капюшон.

С ней была Наташа, с розовыми щеками, блестящими глазами и симпатичными ямочками от улыбки. Она подбежала ко мне и чмокнула в лоб.

— Ох, наконец-то ты поправился, малыш! Может, тебе лучше полежать?

— Спасибо, я достаточно уже полежал.

— Ох, Мирослав, — вздохнула мать, — ну что за ирония. Ты был так болен. Чуть не похоронила тебя, сына своего родного. Единственного.

Мне было неловко, что моя красавица Наташа целует меня, я ведь был так убог и жалок.

— Ты знаешь, любимая, — вдруг сказал я, — мне почему-то кажется, что рядом с тобой должна быть собака.

Наташа вскрикнула, закрыла лицо руками и убежала в другую комнату.

Матушка присела рядом, взяла меня за руку и с материнским снисхождением посмотрела на меня, как на глупого ребенка.

— Не говори больше об этом. У твоей невесты была горячо любимая собака. Только она погибла.

Я задумался о том, что почти ничего не помню.

— Скажи-ка, Матушка, а долго я болел?

— Да, сынок, долго. Около месяца был в бреду, а до этого еще несколько лет.

— Что-то я не помню этих лет. Ну совсем. Только детство, отрочество…

— А юность тебе выпала тяжелая… Ты был болен психически. Хорошо, нашелся добрый человек, он тебя вытащил, можно сказать, с того света.

— Наташа? — догадался я.

— Нет-нет. Наташа, конечно, помогала. Ох, как она тебя любит! Помню, в моей молодости, когда я была еще очень красивой и… Но не стоит об этом.

Матушка грустно и мечтательно посмотрела куда-то в облака.

— Так что за человек, Матушка?

— А… Хороший человек. Я тебе вечером его представлю. Но он-то часто тебя навещал. Мы вот клубнички набрали, поешь?

— Ну давай.

— В этом году хороший урожай клубники. И слив. А вот яблок мало уродилось.

Я вздрогнул и выронил клубничку, которую поднес ко рту. Перед моим внутренним взором сверкнули квадратные белые стекла очков. Слова Матушки показались мне странно знакомыми, и я почему-то сказал:

— Один хрен растет.

Матушка наклонилась и шутливо заглянула мне в глаза:

— Ты точно выздоровел, Мирослав?

До вечера я бродил по саду. Дождь перестал, но тучи не ушли, и ничто не предвещало солнца до следующего лета. В сарае я нашел смутно знакомые ходули, но встать на них не смог, слишком слаб еще был. Наташа из окошка смеялась надо мной:

— Ну, ты как маленький! Тебе уже скоро тридцать будет, а ты на ходули!

Там же, в сарае, я обнаружил чудесный полутораметровый топор, но и его у меня не было сил даже поднять, не то что взмахнуть им и ударить в стену. Я обошел все, и обстановка везде казалась мне чужой и непривычной, хотя и узнаваемой. Мне хотелось побыть одному, и мои женщины это понимали. Мать занималась в доме какими-то делами, Наташа читала книжку на веранде. Впрочем, я замечал, что они следят за мной, проверяют, все ли со мной в порядке.

Когда стало темнеть, я присел на скамейку у стола под березой. Какая все-таки огромная береза, думал я, мне одному ее не обхватить. В густых ветвях тихо шептал ветер, убаюкивая меня, и я полудремал сидя, исполненный чувством глубокого покоя. Мне казалось, что я бесконечно от чего-то устал. “Только не трогайте меня, я просто хочу покоя, хочу быть один”, — повторялось в моей голове.

Из оцепенения меня вывел скрип калитки. В кустах фиалок на тропинке появился полный человек в черном плаще. Уже по фигуре я узнал его, я видел его, когда болел, и сразу понял, что Матушка говорила именно о нем. Он подошел ко мне и протянул руку.

— Яков Семенович Гадес. Мы знакомы, но на всякий случай решил напомнить.

Я слабо ответил на его крепкое рукопожатие.

— Вы святой?

Он ничего не ответил, отошел к березе и похлопал по могучему стволу.

— Старая уже, как думаешь, Мирослав? И вид портит. Надо будет спилить ее.

Вместе с Гадесом мы вернулись домой. Он принес моей матери розу, ей было очень приятно, хотя она и сказала, что по своему статусу не может принимать такие знаки внимания. Розу поставили в вазу. Наташа накрыла стол для чаепития. Перед тем, как мы расселись, Матушка прочитала молитву. Я взял какую-то плюшку и заметил, что от слабости моя рука трясется. Яков Семенович увидел это:

— Ничего, Мирослав, скоро поправишься и окрепнешь, — и подмигнул Наташе. — Она тебя быстро на ноги поставит. А?

Наташа заулыбалась, и щечки в ямочках покраснели.

— Что вы имеете в виду, Яков Семенович?

— Сама знаешь, — рассмеялся он и похлопал ее по ляжке, но как-то по-отечески, не вызывая моей ревности.

Я задумался, стоит ли доверять отеческой ласке. Впрочем, Гадес казался мне очень добрым и хорошим человеком, и я доверчиво, по-собачьи заглянул ему в глаза, понимая, что это тот, кто помог мне, помогает и будет помогать.

— Ничего, ничего, все будет хорошо, — сказал он, словно догадываясь о моих чувствах.

Мы пили чай и болтали о разных отвлеченных вещах. Вернее, болтали они, а я сидел молча, думая о том, что меня окружают замечательные люди, с которыми мне легко и приятно. Гадес внушал мне все больше доверия, и наконец я набрался смелости спросить его о моей беде. Дождавшись паузы в разговоре, я обратился к нему:

— Яков Семенович, я хотел вас спросить…

— А давай на “ты”, а? — весело ответил он. — Спрашивай валяй.

— Странно, что я почти не помню несколько последних лет. Чем я болел?

Гадес посмотрел на Матушку и Наташу. Они тактично встали и вышли с веранды. Он перевел взгляд на меня и стал очень серьезным.

— Думаю, сейчас ты вполне излечился и готов выслушать меня и понять.

— Да-да, конечно.

— Ты был о-о-о-очень тяжело болен. Твой беспорядочный образ жизни, неразборчивые связи, алкоголь, табак и наркотики привели к серьезным психическим нарушениям. Несколько лет ты жил в бредовой картине мира, которую сам придумал. Мало того, что ты существовал в мире галлюцинаций, неадекватно, извращенно оценивал жизненные ситуации и как следствие был совершенно антисоциален, ты к тому же и не развивался. Ты застрял в подростковом возрасте, со всеми присущими ему проблемами. Я понятно излагаю?

— Да, спасибо, все очень ясно. Но я не совсем понял, а почему я не помню ничего?

— Это нормальная реакция. Последний месяц я занимался твоим лечением по своей авторской методике. Тебе повезло — благодари свою мать, это она уговорила меня лично заняться тобой. Таких, как ты, много, а руки у меня до всех не доходят. И большую часть приходится изолировать.

Я кивал.

— Ты трудный случай, Мирослав, и мне пришлось поработать с тобой по полной программе.

— Спасибо.

— Матери скажи спасибо. Так вот, в результате лечения я разрушил твой бред и вернул тебя к реальности. Твое больное сознание заменилось здоровым, и все, что было связано с твоим многолетним бредом, просто исчезло, потому что не имело никаких реальных связей с действительностью. Ну а вообще потеря памяти — нормальное последствие моей методики лечения. Но ты не переживай, в том кошмаре, в котором ты жил, не было ничего, что стоило бы сохранить для потомков!

Я понял по его взгляду, что это шутка, и рассмеялся вместе с ним. Слушая Гадеса, я вспомнил, как когда-то давно, в раннем детстве, очень сильно болел. Я недели проводил в кровати и почти не приходил в сознание, я бредил и чувствовал себя так плохо, что родные уже считали меня не жильцом на этом свете. Матушка постоянно была со мной, почти не спала и сутками молилась, считая, что моя болезнь — наказание за ее грехи. Как-то раз рано утром, очнувшись от случайного сна, она увидела, что я воспарил над кроватью и намереваюсь вылететь в форточку. Тогда она схватила меня и уложила обратно в постель. На следующий день я выздоровел. Я никогда не верил, что это правдивая история. Но Матушка убеждала меня и всех остальных, что все так и было и если бы она не проснулась тогда, то я бы умер.

13. Светлое будущее взрослой жизни

Последующие дни я много спал, ел, бродил по саду и общался с Гадесом. Он постоянно уезжал по каким-то делам, но, когда возвращался, неизменно находил время для меня. Мы стали дружить, и я понял, что это первый друг в моей жизни, потому что никто еще не принимал во мне участия, не поддерживал, не интересовался, что я хочу и что мне нужно.

С Матушкой и Наташей мы развлекались настольными играми, делали икебаны, пели. Они часто ставили симфоническую музыку и читали вслух. Читали русскую классику — Толстого, Достоевского, Гоголя, иногда — Библию и жития святых старцев.

После чтения Матушка восторженно рассказывала о жизни Пушкина. Это была одна из ее излюбленных тем — судьбы великих людей. Наташа внимала ей с искренним интересом, периодически ахая от удивления. Я все это слышал уже много раз, и мне хотелось показать любимой, что я тоже много чего знаю и совсем не дурак. Собственных мыслей у меня не было, хотя в последнее время я часто слышал в голове чей-то знакомый голос, произносящий вдруг какие-то сомнительные изречения. Я не говорил об этой странности матери, боясь возможного возобновления лечения. Вот и сейчас этот голос проснулся во мне, и я, как медиум, воспроизвел:

— О судьбах героев заботятся боги! Они ведут героя, и если он вдруг погиб, значит, так лучше для него.

Матушка пристально посмотрела на меня с ироничной печалью во взгляде. Наташа просто изобразила непонимание.

— Мирослав, — сказала мать, — какие боги?

— Ну как, — смутился я, — видимо, олимпийские.

— Идиотина! — взорвалась она и закашлялась. — Идиотина! Бог един.

Когда внезапный астматический приступ прошел, она другим тоном добавила:

— Извини, сын. Но ты так часто выводишь меня из себя.

— Прости, мама.

— И что это за герои? Это все язычество. Настоящее геройство и подвижничество — в смирении. Ладно, дети мои, я пошла спать, и вы тоже не засиживайтесь.

Так все мои попытки поумничать с детства оборачивались для меня намеками на мою глупость, причем ото всех. И они были правы. Я и сам замечал, что стоило мне попытаться говорить на серьезные темы, как я начинал нести полную чушь. Я не был умен.

С территории нашего сада мне выходить не рекомендовалось. Гадес объяснял это тем, что, пока я недостаточно окреп, мне противопоказаны лишние внешние раздражители, которые могут вызвать рецидив болезни. По той же причине телевизор и радио всегда были выключены, а мобильный у меня отобрали. Но я и не хотел никуда ходить и узнавать новости. У соседей всегда было тихо, я ни разу не видел никого из них и не слышал.

Вечерами я любил подолгу сидеть под березой у стола и слушать шепот в ее ветвях. Гадес с Матушкой не одобряли эти мои посиделки, считая их вредным времяпровождением.

Мне снились кошмары, и я просыпался от своего крика, но никогда не мог запомнить, что мне пригрезилось. Тогда прибегала Наташа, садилась рядом в темноте и успокаивала меня, держа за руку. В одну из черных дождливых ночей, когда я уже погрузился в сон, убаюканный треском капель по крыше, и, как обычно, закричал, она пришла и осталась со мной. Она стянула с себя что-то невидимое, и просто легла под мое одеяло, и прижалась всем телом. Я вдруг понял, как соскучился по женскому телу, страстно обнял ее и принялся целовать. Я не помнил, чтобы у меня раньше были женщины, но, судя по тому, как разворачивались события, опыт имелся. Меня не смущало, что Матушка наверняка слышит наши вздохи и стоны и не может уснуть. Наверно, эти часы она посвятила молитве. Встала в старом выцветшем пеньюаре в блекло-синих цветочках под иконой у лампады и молилась. Или взяла лист бумаги, зажгла свечу и, присев на краешек кровати, записывала на коленках свои грехи, которые могла вспомнить. А потом сожгла листок в пламени свечи, и пепел ее грехов витал по комнате вместе с комарами и вылетал в окно под дождь, где его прибивало к земле.

Когда силы мои иссякли, я резко ощутил глубокую тоску. Наташа прижималась ко мне и обнимала, но казалась чужой, я не чувствовал к ней ничего, кроме желания, чтобы она ушла. Но она осталась и до утра проспала на моем исхудалом плече, а я не мог сомкнуть глаз, изнывая от вселенской пустоты и одиночества. Странно, думал я, я же люблю ее, она моя невеста, Матушка уже дала нам свое благословение, и, можно сказать, перед Богом мы почти муж и жена… Я понял, что любовь — это еще и усилие воли и нужно побороть свою слабость и непонятные чувства. Я погладил Наташу по голове, но моя рука была холодной и непослушной.

Утром, умывшись и почистив зубы, я вышел к общему чаепитию на веранду. К моему удивлению, там сидел Гадес. Видимо, он приехал рано утром.

— Так, так, так, — строго сказал он, — приветствую молодоженов!

Я смутился и остановился в нерешительности.

— Садись, садись, Мирослав. Когда свадьба?

— Яков Семенович, — вздохнула Матушка, — все неправильно у современной молодежи. Сначала повенчаться надо. Я уже договорилась с батюшкой на следующую неделю.

Для меня это была новость. Я сел и отхлебнул горячего кофе. Вот, подумал я, и начинается семейная жизнь. Дети пойдут, работа, а дома красивая любящая жена. Мне стало уютно и спокойно от этих мыслей. И быт не заест, с благосостоянием моей матери все у нас будет, но работать все-таки надо — как мне Гадес объяснял, чтобы быть полноправным членом общества и просто чтобы не скучать.

За столом он рассуждал о том, что у современной молодежи скоро все будет в порядке, потому что он этим занимается вплотную. Перевоспитание, сказал он, идет полным ходом, центры психического здоровья АИДы загружены максимально, особенно упорных больных отлавливают и лечат насильно, ну а в совсем тяжелых случаях изолируют.

— Ну а теперь за дело, — отставив чашку, сказал он. — Не пожалею времени, займусь лично. Поможешь, Мирослав?

— Конечно, Яков Семенович! — с любопытством и готовностью ответил я.

Мы вышли в сад. Гадес достал из своей машины бензопилу и подошел к березе.

— Давно пора убрать это старое дерево. Тень на весь сад, да и сук может упасть на голову, а?

У меня замерло сердце, и я сглотнул вставший в горле комок. Гадес обошел ствол, выбрал нужное место и завел пилу. Полотно впилось в складки коры, и в меня полетели черные брызги. Я молча стоял и смотрел на Гадеса, и мне казалось, что я весь измазан кровью, она на моих руках. Гадес работал долго: ствол был слишком толстым, и в треске, скрежете и шелесте дрожащих ветвей мне слышался странный шепот, повторяющий имена: “Маша, Лена, Лена, Яна, Ксюша, Маша…” Но Яков Семенович явно ничего такого не слышал и, красный от напряжения, продолжал свое дело. Наконец береза накренилась и обрушилась в сад, задев огромной кроной забор. На ее месте остался невысокий пень, сочащийся белой влагой. Гадес положил пилу на стол, выражение лица у него было злое и усталое:

— Потом выкорчуем, — и направился в дом.

Я сел на пень и обхватил голову руками, облокотившись на колени. Меня мучили странные чувства, как будто распилили не березу, а меня самого, поперек сердца. Я долго сидел так и смотрел на ствол.

— Эй, браток! — с крыльца меня окликнул Гадес. — Все в порядке? Может, укольчик надо сделать?

— Нет-нет, не надо, — прошептал я, встал и повлекся на веранду, не видя ни своих ног, ни травы под ними, ни дома.

После этого случая я не находил себе места, плохо спал ночами, не подпускал к себе Наташу, а к столу в саду вообще не решался подходить. Целыми днями я колол дрова полутораметровым топором, хотя никакой необходимости в этом не было: печи мы не топили, а для бани дров и так хватало. Сначала я распилил березу на чурбаны, а потом колол сырое дерево, и давалось мне это с большим трудом. Наверно, я хотел замести следы. Матушка с Наташей очень переживали за меня, но Гадес успокаивал их и убеждал, что все в порядке.

Как-то за ужином Матушка преподнесла нам с Наташей сюрприз.

— Дети мои, — сказала она после молитвы, — вы едете в свадебное путешествие.

Наташа всплеснула руками, ахнула и с восторгом в глазах посмотрела на меня.

— Я уже обо всем позаботилась, — продолжила Матушка. — Поедете в Нью-Йорк. Там и останетесь. Будет у вас свой дом, отличная работа. Я к вам приезжать буду.

Ну и хорошо, подумал я, очень хорошо, незачем мне оставаться в этой юдоли скорбей, где я был так нездоров, исполнен страха, мучений и боли.

— Спасибо, — сказал я.

Матушка помолчала задумчиво и добавила:

— Только меня помни, сынок. И о Боге не забывай.

Я не совсем понял, о чем это она, но на всякий случай мысленно перекрестился.

После этого разговора ко мне вернулся сон, я радовался, что скоро начнется новая, нормальная жизнь и можно будет перечеркнуть мое смутное прошлое, состоящее из бессвязных обрывков очень странных воспоминаний. Наташа больше не мешала мне в постели, и я крепко спал, обнимая ее теплое уютное тело, и боялся во сне, что мои острые кости доставляют ей неудобство.

Гадес почти перестал нас навещать, Матушка сказала, что у него много работы и он сильно занят в городе. Правда, пару раз мне казалось, будто его тяжелая фигура мелькала на соседнем участке, но я знал, что не должен доверять своим глазам. Из бывшей жизни, полной вымысла и видений, я вынес важный урок: нельзя верить тому, что видишь сам, верь тому, что говорят тебе другие. Если, конечно, они вполне здоровые люди. А Гадес, Матушка и Наташа, без сомнения, были абсолютно здоровы.

Вскоре я совсем поправился, ко мне вернулись силы, и волосы на голове немного отросли. С коротким ежиком я стал еще страшнее, чем лысый, и старался избегать встречи со своим отражением в зеркале. Никому бы не пожелал встретить такого человека ночью на пустынной улице. Длинные волосы раньше скрывали мои оттопыренные уши и скрашивали асимметрию лица, придавали мне даже что-то романтическое и роковое. А теперь я был похож на последнего представителя давно вымершей ветви человечества. Наташа словно не замечала моей внешности, а мама мне всегда говорила, что красота мужчине только мешает.

Через пару дней мы должны были уже улетать, и я ждал этого события с нетерпением. Все меня здесь тяготило: и каждый кустик, и этот бесконечный осенний дождь, и больше всего — непонятное прошлое, вдруг дающее о себе знать всплывающими ниоткуда тревогами, страхом и ощущением незавершенности каких-то дел. Я всей душой стремился к будущему, где меня ждала равномерная взрослая жизнь с семейными заботами, работой, совместными ужинами и походами по выходным в какие-нибудь интересные места, а в отпуске — с поездками на отдых. Мы бы родили сына, и я бы воспитывал его так, чтобы он не повторил моих ошибок и вообще ни в чем не был похож на меня. На миг я представил, как родится мой ребенок, и вспомнил, что рассказывала Матушка о моем появлении на свет. Моя мать зачала меня, уже будучи немолодой женщиной, и у нее были какие-то трудности с тем, чтобы нормально выносить плод. Когда наконец все благополучно свершилось, медсестра, принимавшая роды, упала в обморок. Я был похож на инопланетянина, и только мама могла держать меня на руках без страха и неприязни. Все остальные хотели меня уронить. Я надеялся, что мой сын будет похож на Наташу.

Как хорошо, думал я, обсуждать вечером за ужином с женой дела, строить планы, делиться своими проблемами… Внезапно всплыла слышанная от кого-то мысль, даже как будто прозвучал в голове чужой голос: “Если ты живешь с людьми, Мирик, тебе придется выслушивать то, что они говорят. А я еще никогда ни от кого ничего, кроме чепухи, не слышал...”

Ну уж нет, подумал я, все остальное как раз чепуха, а вот это нормальная жизнь, осмысленное существование. Все равно я не умею летать, как чайка, не знаю, как шуметь прибоем на диком скалистом берегу, не могу сливаться с ветром и шептать в вершинах бескрайнего леса или растворяться в тучах, чтобы потом ливнем обрушиваться на землю, заметать следы и смывать пепел грехов, раскатываться громом над серым городом и бить молнией куда попало. Все это я не умею, так что надо довольствоваться тем, что есть, справляться с этим хорошо и радоваться.

Ко мне подошла Наташа и поцеловала в щеку:

— Малыш, почему такие грустные сидим?

Я улыбнулся, как мог, игриво схватил ее за бедра и усадил к себе на колени.

— У-тю-тю, киска, — неожиданно для самого себя сказал я, — пойдем-ка в кроватку? — и укусил ее за ухо, состроив проказливую гримасу.

— Ну уж нет, — рассмеялась она, — дел много. Ночи дождаться не можем? Да и знаешь, я хотела тебе сказать…

Она вдруг посерьезнела и заглянула мне в глаза.

— Я беременна. Только не говори своей матери!

Я понял, что случилось очень важное и радостное событие. Я почти стал отцом.

Она ушла, а я остался за столом на веранде, подперев голову рукой, чтобы она не казалась такой тяжелой от путаных и невнятных мыслей. Странно мне было то, что всякий раз, когда рядом оказывалась моя жена, я начинал вести себя как дурак, даже в очень серьезных ситуациях. Ей это нравилось, а мне становилось немного неловко перед самим собой, но иначе я не умел. А если иногда мне все-таки удавалось говорить с ней серьезно и разумно, то она смотрела на меня с недоумением и укоризной.

— Ты меня любишь? — могла вдруг спросить она в такой момент, и я тут же начинал кривляться, жеманничать, хихикать, целовать ее, ласкать и признаваться в любви, но опять же как-то шутливо.

Только наедине с собой я бывал предельно серьезен. Никому не показывая своих чувств, я тихо радовался покою и размеренности моего нынешнего существования. Мое будущее казалось ясным и определенным, а прошлого не было, и я не хотел и боялся думать о нем.

Я был благодарен Матушке за ее доброту, терпение и заботу, Наташе — за ее любовь и прекрасные человеческие качества. Теперь, когда я наконец обрел покой и счастье, прошлое — и даже моя болезнь — казалось мне очень далеким, туманным и нереальным, а Гадес, этот удивительный человек, представлялся мифическим персонажем, как, скажем, единорог или Тесей. Ночные кошмары перестали мучить меня, я больше не видел снов или просто не помнил их, спал крепко и спокойно. Апатия отступила, и я наконец ощутил в себе энергию, стремление к будущему, желание жить и что-то делать.

14. Те, кого любят боги, умирают молодыми

Приближалось время нашего с Наташей отъезда. На следующий день мы должны были улетать. Мои женщины уехали в Москву по каким-то делам, и я остался один. Как обычно, я сидел на веранде и при погашенном свете любовался звездами и оранжевой полной луной, думая, что хорошо бы иметь подзорную трубу или мощный бинокль, чтобы видеть ее в деталях. Где-то в зарослях стрекотали кузнечики или кто-то другой, похожий на них, у реки протяжно квакали лягушки, иногда — когда на них наступал человек — крича человеческим голосом, неведомые птицы в черных ветвях через равные промежутки времени ухали, свистели и пиликали. Я полной грудью вдыхал ароматы ночи и даже немножко грустил, что покину — возможно, навсегда — это место.

— Мирослав! — позвал тихий голос где-то совсем рядом. — Мирослав!

Я чуть не вскрикнул, увидев за окном незнакомое лицо. Это была девушка, очень худая, с огромными испуганными глазами и растрепанными грязными волосами.

— Ты кто? — привстав и отступив, громко спросил я.

— Тише, тише, Мирослав, а то они поймают меня! Я еле сумела выбраться!

— Мы знакомы? Я, знаете ли, многого не помню…

— Тише! Мирослав, Никита в беде, — девушка шептала еле слышно, со страхом оглядываясь на темный сад и прижимаясь к окну. — Ты должен что-нибудь сделать!

Эта одичавшая сумасшедшая явно была мне незнакома, и я не понимал, о чем она говорит, но меня она, судя по всему, знала. У нее было такое потерянное и страдающее выражение лица, что я невольно испытал жалость.

— О чем ты, бедняжка? Как зовут тебя?

— Что с тобой, Мирослав? — она протянула руку, чтобы коснуться моей щеки, и я резко отстранился.

— Ты не узнаешь меня? Я Маша.

— Какая Маша?

Где-то хрустнула ветка. Маша бросила мне что-то на стол, шепнув: “Игорь просил передать”, и исчезла в саду.

Я взял плотно завернутый в бумагу предмет и принялся осторожно разворачивать его, немного опасаясь того, что может быть внутри. Все-таки подарок от неизвестной сумасшедшей не внушал мне доверия. Это оказались очки в роговой оправе с квадратными стеклами. На смятом листе я обнаружил письмо, адресованное мне. Бумагу явно долго носили свернутой, и изгибы протерлись до дыр, она уже успела помокнуть под дождем и высохнуть, и многие слова размазались. Я стал читать, с трудом разбирая буквы.

“Мирослав, — так начиналось письмо, — не знаю, когда ты получишь мое послание. Возможно, тогда, когда мы оба уже превратимся в овощи и пользы от него никакой не будет. Но если мой отец тебя еще не вылечил, беги отсюда, спасай себя, потому что никому помочь и ничего исправить ты не можешь.

Сейчас ночь, и я последний раз вижу луну и звезды такими, какими они были для нас все это время. Я отдаю свои глаза тебе, а сам скоро стану другим.

Все хорошо, что плохо кончается. Те, кого любят боги, умирают молодыми. А если ты — это больше не ты, то можно считать, что тебя больше нет. Всему свое время, наше время вышло, но ты живи и будь собой. Эта игра была не для тебя, мой друг Пиши-читай”.

Последняя фраза словно электрическим разрядом пронзила мой мозг, сердце и душу. Мне стало очень не по себе, от дурноты я даже покачнулся на стуле и едва не упал. Мутным взором оглядев комнату, я увидел ее как будто впервые — и до чего странной и незнакомой она мне показалась!.. Здесь явно чего-то не хватало или, наоборот, что-то было лишним. Я еще два раза перечитал письмо, но ничего не понял, только непонятное словосочетание “Пиши-читай” отзывалось во мне острым приступом тревоги. Кто все эти люди, думал я, — Никита, Маша, Игорь?.. Что вообще здесь происходит? Жаль, не было больше с нами Гадеса, он бы все мне объяснил.

В задумчивости я вертел в руках очки, рассматривая их под всевозможными углами. Не знаю зачем, из любопытства я разогнул дужки и нацепил очки на нос. У человека, который носил их, явно было не очень хорошее зрение. Все стало мутным и расплывчатым, и глаза сразу заболели и заслезились. Я оглядел комнату, и мне показалось, что в тумане я вижу странные вещи: какие-то листы, свисающие с потолка, окна, заклеенные полосками бумаги крест-накрест, разный хлам непонятного назначения, шинель, сапоги и много чего еще. Я снял очки, и все пропало.

Я снова надел очки и увидел ту же картину: листы, свисающие с потолка, заклеенные окна, шинель, сапоги... Повторив эксперимент еще несколько раз, я дрожащими от волнения руками положил очки на стол.

Мне наконец стало понятно, чего так сильно не хватало в этой комнате и во всех других. Ни Книги Перемен, ни полезных гаджетов, рассыпанных по всему полу, — ничего здесь не было.

— Так-так-так, — сказал я, вставая со стула. — Так-так-так. Будет вам хула, и будет вам полная чашка, — и вышел в сад. Я вспомнил все.

В сарае я обнаружил свои розовые шорты, смятые в комок, расправил и надел их, там же взял полутораметровый топор и направился к забору. По пути я остановился у пня, оставшегося от березы. Сруб потемнел и еще сочился влагой, и она скатывалась по черной густой коре, как слезы. Я присел на него “на дорожку”, прислушался — но ничего, тишина — и пошел дальше. Калитка была заперта, а забор венчали острые пики. На миг я вообразил десятки волосатых голов, так бы кстати смотревшихся на этих остриях.

Мне не составило труда перелезть через забор, и я очутился на просеке, унылой от закрывших небо туч, во мраке черных теней сирени, акаций, боярышника и елей. На перекрестке под светом фонарей с высоких столбов стояла большая клетка, и двое людей с автоматами сидели на стульях рядом с ней. Я тихо двинулся вдоль забора, вжимаясь в него и обдираясь о шипы ежевики. Под моими стопами скрипели стебли одуванчиков, разбегались маленькие лягушата, где-то рядом угрожающе зашипел еж. Ветер разметывал вялые пряди берез, с каждой секундой усиливаясь и неся аромат моря, — значит, сюда шла гроза, и где-то за полем уже сверкало.

Я двигался медленно и оказался у клетки за спинами охранников одновременно с первыми раскатами грома. Гул ветра, грохот с небес и тьма от грозовых туч были мне на руку: так я стал совсем невидим и неслышим. Но клетка в свете фонарей была хорошо различима, и в ней я разглядел Никиту. Он полулежал, как патриций, прислонившись к стенке, тощий и в разорванной одежде, и широкими зелеными глазами задумчиво, с выражением легкой грусти смотрел куда-то в небо.

Отведя за спину топор для удара, я тихо подкрался к ближайшему охраннику. Он в это время закуривал, затем бросил зажигалку второму, и тот поймал ее, даже не оборачиваясь, а иначе он бы меня заметил. Он склонил голову над огоньком, обеими руками держа зажигалку, прикрывая пламя от ветра, и в этот момент я со всей силы обрушил топор на голову первого охранника. Второй вскочил, выронив зажигалку и выплюнув сигарету, и вскинул автомат, но я в один прыжок очутился возле него и нанес удар не целясь, куда пришлось, и попал ему в шею.

Крови пролилось много, и хорошо, что мне не пришлось их добивать. Они были мертвы и нелепо лежали на земле, как поверженные враги в каком-нибудь компьютерном экшене. Я возложил топор на один из освободившихся стульев и подошел к клетке. Она был заперта, но я не хотел в поисках ключей обшаривать окровавленные, еще теплые трупы и, взявшись обеими руками за прутья, с криком разогнул их. Никогда еще я не чувствовал в себе такой силы. В ответ на мой крик по всему поселку завыли собаки и хлынул ливень с громом и ветром. Я пролез в клетку и склонился над Никитой:

— Братик, вот я и пришел.

Он ничего мне не ответил и даже не посмотрел на меня, а по-прежнему печально любовался небом — вот всегда так, на все ему было наплевать. Я потряс Никиту за плечи, и его голова упала мне на грудь, так по-братски, и я взял его руки, но они были совсем холодные.

Я сел рядом с ним, обнял за плечи, а он держал голову на моей груди, и нам было так хорошо, и я сжимал его руку и говорил с ним ни о чем, просто болтал, мы же так давно не виделись. Конечно, он ничего мне не отвечал, все ему было суета и тщета, он даже мертвый ничуть не изменился и оставался самим собой.

Ливень совсем промочил нас, и багровые разводы расплывались по земле в свете фонарей, как реки, озера и моря. Наконец я встал, взял Никиту на руки и понес домой, а топор зажал локтем. В конце просеки я увидел Машу, она осторожно выглянула из своей калитки и пошла нам навстречу. На расстоянии пары десятков метров она остановилась, видимо, разглядев, что за ноша у меня на груди, и глубоко вздохнула, как вздыхает, наверно, умирающий кит — а может, и нет, я не видел никогда ни живых китов, ни тем более умирающих.

— Ты опоздал, — сказала она мне очень тихо, и странно, что я вообще расслышал ее в шуме дождя. Маша, ссутулившись, пошла обратно, и я не стал ее задерживать, потому что ответить мне было нечего.

Я пришел домой и положил брата на его кровать. Он разлегся на ней, как олимпиец, и только привычной сигареты не хватало в его тонких пальцах.

— Те, кого любят боги, умирают молодыми, — сказал я ему, взял топор и снова вышел в ночь.

Ливень не переставал. Я стянул с себя прилипавшую к телу майку, оставшись в розовых шортах. Они обтягивали мои бедра, как лосины, и в другой ситуации я бы рассмеялся, представив себя со стороны.

Пробравшись сквозь заросли сирени, я обнаружил, что проход на участок Игоря — дыру в заборе — заделали, и мне пришлось лезть через него. Я зацепился плечом за какой-то гвоздь, получилась длинная и очень глубокая царапина, и кровь, смешиваясь со струями дождя, потекла по моей груди. В доме Игоря горело только одно окно — на втором этаже. Я зашел на веранду и, стараясь не скрипеть расшатанными призраками ступеньками, поднялся наверх. Мне хотелось найти Игоря, я был уверен, что он где-то здесь. Откуда-то доносился негромкий голос, и из-под двери, где когда-то повесилась его мать, лился тусклый свет, но там вроде было тихо. Я легко толкнул дверь, она приоткрылась, и я скользнул внутрь. На стуле у окна горела свеча, и ее пламя дрожало в нежных дуновениях из щелей, освещая Машу. Она стояла спиной ко мне, на ее шее была стянутая в петлю веревка, привязанная к крюку в потолке. На стене сбоку было нацарапано карандашом: “Мой любимый, иду к тебе”. Я не стал трогать Машу, вышел и плотно затворил дверь. Голос доносился из соседней комнаты, и я прислушался. Говорил Гадес, в этом не было сомнений.

— Сынок, — сказал он, и что-то звякнуло, — вот мы и остались одни. Как я тебя понимаю! В свое время твоя мать покончила с собой, потому что не могла быть достойной меня. Вот и ты сделал неправильный выбор. Ты понимаешь меня?

— Да, отец, — услышал я слабый и чистый голос в ответ. — Понимаю.

— Вот и ладно, сынок. Но теперь все будет хорошо. Ты станешь другим, вернее, ты уже стал другим. Ты больше не будешь делать ошибок.

Я открыл дверь и обнаружил то, что и ожидал: Игоря на кровати и Гадеса на стуле рядом с ним. Игорь был лысым и совсем непохожим на себя, лицо худое и без обычной наглой ухмылки, он смотрел большими ясными глазами на Гадеса и тихо повторял не своим голосом: “Да, отец”.

Гадес обернулся и увидел меня.

— Ты что здесь делаешь, Мирослав? — его изумление вызвало у меня невольную улыбку. — И что это надето на тебе?

Я молчал.

— Почему ты весь в крови? И что это за топор? И убери эту идиотскую улыбку! Боюсь, мне придется возобновить лечение!

Я бросил топор на пол и сделал шаг к нему, Гадес выронил шприц и поднялся со стула.

— Ну что же, сопляк, — сказал он, — я вижу, все мои усилия пропали даром. Бедная твоя мать! Придется тебя отправить в АИД!

Он быстро сунул руку в карман и выхватил газовый баллончик, но я пнул его ногой в пах прежде, чем он успел направить струю на меня. Гадеса отшвырнуло в угол, он скорчился на полу, не в силах дышать. Я встал над ним и сказал так громко, чтобы слышали небеса:

— Ты будешь гореть в аду.

И повторил:

— Ты будешь гореть в аду.

Игорь поглядел на меня бессмысленно и тихо произнес: “Понимаю, отец”.

— Отдыхай, — сказал я ему, — ты уже на Олимпе, в сонме богов, среди героев! А здесь тебя больше нет.

— Понимаю, отец, — снова сказал он.

— Да уж. Теперь я всем вам отец!

Я разорвал простыню, на которой лежал Игорь, и связал Гадесу руки и ноги. Затем я поволок его по лестнице вниз, во двор, держа за ступню.

Через забор, сирень и заросли мокрых цветов, поникших, как спящие лебеди, я протащил Гадеса в мой дом. По пути он что-то говорил мне, говорил много, но его жалкие слова терялись в буйстве природы, сбиваемые на лету громом и сжигаемые молниями. На крыльце мне стало тяжело, и я вскинул тяжелую тушу на плечо. Я пронес его в дом и положил напротив Никиты, на мою кровать.

— Опомнись, Мирослав, — теперь я слышал Гадеса и видел его глаза, полные ужаса, — что ты творишь? Ты же болен! Ты сумасшедший!

— Боги не терпят лжецов и предателей, — ответил я ему.

Я проверил, достаточно ли крепко связаны его руки и ноги, взял нож и вернулся за Машей. Удерживая ее легкий стан, я срезал веревку, и она поникла на мне, легко обхватив мою шею, как балерина. Я снял с нее петлю, подхватил поудобнее и понес к брату.

— Все хорошо, моя девочка, — говорил я, аккуратно ступая по лестнице,— все хорошо.

Я возложил ее рядом с Никитой, и Гадес задергался на своем ложе, точно змея, видимо, учуяв недоброе, но ничего не сказал, потому что знал: если откроет рот, то я опять заговорю о богах.

Затем я направился в старый сарай, где хранились керосин, бензин, краски и прочий хлам, запасенный на тот случай, какой никогда не представится, как это обычно бывает в дачных сараях. Хотя нет, вот наконец случай появился, не зря все это хозяйство ждало меня здесь столько лет. Мне удалось найти почти целую канистру бензина, жбан керосина и несколько банок с краской. Взяв все, что в силах был унести, я вернулся в дом. Я переоделся в костюм и с чистой совестью забрал все деньги из Матушкиного ящика.

Под крики Гадеса я облил его керосином, а всем остальным горючим окропил храм моего детства, отрочества и юности — наш старинный дом, построенный еще дедом. Что ж, подумал я, будет неплохой погребальный костер для моего брата, не хуже, чем у древних! Его прах вместе с дымом взойдет на небеса, туда, где за пиршественным столом его поджидают такие же, как он, где поднимаются и никогда не пустеют кубки, где всегда благородный смех и любовь!

С завистью размышляя о прекрасной участи, которая ждет Никиту, я покурил на крыльце, затем чиркнул спичкой и бросил ее на пол, в лужу бензина. Пламя занялось чуть ли не со взрывом, и я порадовался, что стоял не слишком близко ко входу.

Минут десять я в отдалении любовался костром. Дом разгорелся быстро, и вскоре искры с треском взлетали выше крон деревьев, и языки пламени окрасили небо чернотой. В поселке нарастали суета и крики: люди тревожились за свои дома и вызывали пожарников, а потом, полуголые, с ночными лицами, в халатах и пеньюарах, стояли у калиток. Но некоторые — те, которые понимали — ликовали, узрев нашу победу.

Огонь перебросился на заборы и сараи, и я был доволен, видя, как радостно полыхает все вокруг. Теперь можно было уйти. Я направился по задымленной просеке к перекрестку и там выбрал четвертую дорогу, с которой слышен шум электричек. Мимо меня пробегали люди, а я был как будто невидимый и бестелесный и шел легко против течения людского потока.

Я жалел о том, что больше никогда в сумерки не посижу за столом под березой в три моих обхвата, под листопадом и с чашкой горячего чая. Больше ни о чем я не жалел, только об этом.

Дождь перестал, и над поселком взошла полная бордовая луна. Я шел, и смотрел на нее как на равную, и радовался, что иду не один. Мне хотелось раствориться, исчезнуть в никому не известном направлении, и я знал, что смогу это сделать, потому что Матушка не сдаст меня: все-таки она была моей матерью, пускай и в черном балахоне.

Глубокий душевный покой владел мной, и я чувствовал удовлетворение от того, как хорошо сумел устроить конец. Игорь с Никитой гордились бы мной, они сами не сделали бы лучше.

У платформы, у самых ступенек в навесе веток диких яблонь, меня окликнули из темноты:

— Орфей!

Я замер на секунду и тут же продолжил путь, не оглянувшись. Потому что я знал: никогда нельзя оглядываться, если не хочешь потерять свою Эвридику.

Версия для печати