Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Нева 2008, 2

Весеннее обострение

Леонид Аронович Жуховицкий родился в Москве в 1932 году. Окончил Литературный институт им. М. Горького. Автор многих книг — прозы, эссеистики и публицистики. Живет в Москве.

 

Весеннее обострение

Aнекдот года — предложение вице-премьера Чечни Рамзана Кадырова (ныне президент) разрешить в горной республике многоженство. Большинство комментаторов уже вынесло свой вердикт: у молодого политика просто весеннее обострение. Не знаю, может, оно и так. Но в этом случае у меня тоже весеннее обострение, поскольку к идее Кадырова я отнесся абсолютно серьезно. Без восторга, но серьезно.

Чтобы не отвлекаться на нелепые предположения, хочу сразу же официально заявить: я считаю, что идеальная семья та, в которой папа, мама и дети. И все любят друг друга. И не тратят здоровье на домашние скандалы. И в разводах с чередой последующих браков не нуждаются.

Не знаю, как смотрит на вещи Рамзан Кадыров, я с ним не знаком и никогда его не видел, кроме как в новостях по ящику. Но, учитывая, что у вице-премьера одна жена и пятеро детей, подозреваю, что и он не противник моногамной семьи.

Почему же при таких благонамеренных убеждениях он предлагает разрешить в Чечне многоженство, а я считаю полезным эту идею обсудить?

Дело в том, что идеальная семья предполагает идеальные условия жизни. А где же их взять в наше время, тем более в Чечне? Две жестокие войны, бесконечные теракты, вражда тейпов, убийства чеченцев чеченцами привели к неизбежным в подобных случаях последствиям. В частности, к огромному количеству безмужних женщин. Это очень тяжелая проблема. Не только потому, что гибель мужчин ведет к женскому одиночеству, но и по другой причине: когда женщины перестают рожать, народ истончается и слабеет. Мог ли Рамзан Кадыров, один из руководителей республики, об этом не думать? Возможно, предложенный им выход плох. Но кто-нибудь предложил лучший?

Талантливый и умный писатель недавно сказал мне с усмешкой, что на практике многоженство есть и будет, но зачем эту практику вводить в закон? Стоит ли протестовать против правила, если его так легко обходить? Я бы с ним согласился — но в чеченских аулах на свободную любовь и внебрачных детей смотрят несколько иначе, чем в Москве и Питере. Так, может, стоит предоставить малому кавказскому народу возможность решить проблему так, как удобней ему, а не нам?

Кстати, мусульманская традиция многоженства возникла в схожей ситуации. Мухаммед возвращался из похода, в котором погибло множество бойцов, а вдовы с детьми остались без кормильцев и защитников. Вот Мухаммед и предложил уцелевшим воинам взять на себя заботу о семьях погибших товарищей. Последующая многовековая практика подтвердила, что на черный день годится и такая форма человеческих отношений…

Ладно, у Чечни свои обычаи, полигамная мусульманская семья на Кавказе не новость. А как быть в Центральной, Восточной или Северной России, где традиционна как раз моногамия? Разве у нас нет тех же проблем? Разве всем невестам хватает женихов, а всем женщинам мужей? Это лишь перед выборами можно обещать каждой бабе по мужику — но выборы-то всего раз в четыре года!

В любой стране любая неувязка так или иначе разруливается, иногда в рамках закона, иногда вне рамок. Вот и в России женщины, которым не повезло выйти замуж за любимого, решают свои проблемы без оглядки на чиновников с их корыстью и ханжей с их моралью. Количество одиноких матерей в России не убывает, скорей прибавляется. Поступай женщины иначе, демографическая катастрофа не угрожала бы нам в будущем, а обрушилась уже сегодня. Нравится это кому-то или нет, восхищает или возмущает, не имеет никакого значения. Право женщины рожать, когда она хочет и от кого хочет, уже утвердилось в реальности и быстро входит в общественное сознание. Так что разумней признать это как факт и не третировать неполную семью как уродливое исключение из безукоризненного правила, а подумать, как помочь выстоять одинокой матери и выжить ребенку, который уж точно ни в чем и ни перед кем не виноват.

Известно, что население России уменьшается, причем с ускорением. Остановить этот процесс способны только женщины — если станут больше рожать. А они явно не хотят рожать больше.

Недавно в центральной газете патриотично настроенный журналист написал, что все дело тут в запущенности идеологической работы, и потребовал, чтобы в женских консультациях дамам, как он выразился, “вдалбливали”, что производить детей — их долг перед государством. Мне, однако, кажется, что в данном случае никакое идеологическое давление не сработает.

Сегодня, рожая ребенка, женщина изрядно теряет в уровне жизни, в социальном статусе и резко понижает возможности карьерного роста: порой она просто выпадает из среднего класса в непривлекательный слой малообеспеченных. И ничего не надо ей “вдалбливать” — куда эффективней вспомнить классическую формулу: “Не учите меня жить, лучше помогите материально”.

Государство, надо отдать ему должное, помогает. Но на что хватает этой помощи? Еще недавно детское пособие составляло 70 рублей. Сейчас то ли уже составляет, то ли вот-вот составит 150 целковых. Ничего не скажешь, деньги приличные: их вполне хватит на полпачки памперсов. К сожалению, нет гарантии, что в ответ на заботу начальства младенцы проявят высокую сознательность и не станут пачкать дарованную родиной суперпеленку чаще, чем раз в неделю.

Бюджет у нас утверждает Государственная Дума. Мне нравится бережливость народных избранников: казна не резиновая. Но я никогда не мог понять: почему особенно усердно депутаты экономят на несмышленышах? Правда, недавно кое-что прояснилось.

Случайно поймав кусок телепередачи, я услышал, как проблему анализировал думский деятель Сергей Бабурин. Он утверждал, что пособия для одиноких матерей лишь поощряют женское легкомыслие, а помогать надо не распутницам, а мамашам из моральных и благополучных, то есть полных, семей. Поскольку спорить с оратором у меня технической возможности не было, я, пока он говорил, на клочке бумаги подсчитал, что его депутатская зарплата превосходит детское пособие то ли в тысячу, то ли в полторы тысячи раз. И вот какая у меня появилась идея.

На заре современного российского парламентаризма наши депутаты приняли закон, по которому их зарплаты приравнены и привязаны к зарплатам министров. Поэтому любое предложение о повышении жалованья чиновникам хоть вдвое, хоть вчетверо наши законодатели встречают с энтузиазмом: ведь ровно во столько же раз возрастает и их собственное благосостояние. Чем лучше чиновникам, тем лучше депутатам. Чем лучше депутатам, тем лучше чиновникам. Вот так, ноздря в ноздрю, они и движутся в светлое будущее.

В принципе ничего плохого в этом нет: рыба всегда ищет, где глубже. Жаль только, что прочие российские граждане находятся как бы на отшибе, в стороне от этой сферы благоденствия. И дети тоже. Вот я и подумал: а что если оклады законодателей привязать не к министерским зарплатам, а к детским пособиям?

Подчеркиваю: не приравнять, а всего только привязать.

Я прекрасно понимаю, что у народного избранника потребности куда выше, чем у детсадовца или школьника. Где несмышленыш обойдется одним памперсом, депутату нужно минимум пятьдесят. И вообще, нельзя его равнять с грудничком, которому не нужна ни квартира представительского класса, ни иномарка с водителем, ни секретарша, ни галстук за сто долларов, ни костюм за тысячу. Я просто хочу, чтобы роль единицы измерения депутатского жалованья играло детское пособие.

Пускай уважаемый заседатель с Охотного ряда получает в двадцать, в тридцать, в пятьдесят раз больше малоформатного обитателя коляски и манежика — но пусть это соотношение будет жестко закреплено законом. Прибавили депутату — автоматически прибавляют и малышу.

Тогда возникнет прямая зависимость: чем лучше ребенку, тем лучше депутату. Чем богаче российский законодатель, тем обеспеченней российский новорожденный.

Ведь тогда, пожалуй, женщины перестанут бояться рожать. А у детишек исчезнут проблемы то с кашкой, то с учебниками, то с ботинками. А у нашего самого гуманного на планете государства не будет столь тяжких забот с демографией.

ЧТО РЕКЛАМИРУЕТ ЗАДНИЦА?

Немолодая актриса жалуется знакомым:

Не могу включать телевизор — противно. Сплошные задницы! Дергаешь этот дурацкий пульт и перескакиваешь не с канала на канал, а с задницы на задницу. Вы же понимаете, я не ханжа, просто по профессии не могу быть ханжой. Да, есть ситуации, когда необходимо раздеться — скажем, в эротической сцене. Ну ладно, реклама колготок — пускай. Джакузи — пускай. Но автомобили, лак для ногтей, губная помада — при чем тут задницы? Что они рекламируют?

Знакомые смеются и соглашаются: давно пора эти агрессивные части тела с малого экрана убрать. Я тоже смеюсь. А вот соглашаться ли — не знаю. Колеблюсь.

Нагота хоть в живописи, хоть в скульптуре, хоть в кино, хоть на сцене — очень сильное выразительное средство. Только дураку или безумцу придет в голову идея нарядить в купальник Афродиту, выходящую из пены морской. Но нет ли перебора в нашей нынешней рекламе? Конечно, любому коммерсанту хочется показать товар лицом — но ведь лицом, а не задницей.

Вот репортаж с выставки-продажи сантехники. Если бы речь шла об унитазах, было бы понятно. Но на экране телевизора сверкающий кран над белоснежной раковиной, а над раковиной обычно моют руки, то есть совсем не то, что преподносит нам видеокартинка.

Про кино и говорить нечего. Фильм, где молодая героиня ни разу не разделась, просто не выйдет на экран по самой элементарной причине: прокатчики не примут рекламный ролик без обнаженки. В любимых публикой клипах на первый план выходит вовсе не голос, и, если даже певица не готова на крайние меры, всегда выручит нудистский балет за ее спиной.

Сильный пол в этой сфере традиционно отстает. Но и тут есть подвижки: стриптизер по кличке Тарзан пробил брешь в железном занавесе, так что теперь и нам есть что показать всем этим зажравшимся Парижам и Лондонам. Правда, прочие шоу-бизнесмены мужеска пола пока что не спешат поддержать инициативу первооткрывателя, но на то есть вполне резонные объяснения. У господина Тарзана все же уникальная биография, он закален трудным детством, проведенным в джунглях, и с младых ногтей впитал благородные традиции и высокие моральные принципы обезьяньей стаи, до которых уроженцам города и деревни еще только предстоит дозреть.

Борцы за нравственность не раз решительно требовали полностью изъять телезадницы из обращения. Борцы за свободу столь же энергично отстаивали их право на существование, в том числе виртуальное. Ни консенсуса, ни компромисса не достигли.

Самый умный из моих друзей скучным голосом заявил, что относится к проблеме фиолетово, то есть никак. Он считает, что полемика не имеет смысла, ибо задница на экране в любом случае непобедима.

Видишь ли, — пояснил он, — в нашей державе задницы прочно захватили то место, которое в нормальных странах занимают мозги. Посмотри на наших парламентариев — они-то кто? Вот и перед телевизорами сидят те же задницы. Они все равно своих в обиду не дадут.

Справедливости ради надо отметить, что верховных телебоссов их собственная работа тоже огорчает — они печально говорят, что сами любят Чехова и Дебюсси, но как быть, если у публики вкусы иные? Голая попа дает рейтинг, рейтинг привлекает рекламодателей, реклама приносит деньги, а деньги, к сожалению, непременное условие выживания ТВ.

На это возразить трудно. Конечно, правда факта, глубина мысли, независимость искусства — вещи прекрасные, но если именно голая попа содержит наш неприхотливый домашний экран — спасибо голой попе.

Однако неужели действительно все решают деньги?

Не так уж давно, может, с год назад в Москве произошло событие, которое заставило в этой закономерности усомниться.

Началось, как обычно: на столичных улицах появились огромные транспаранты, на которых была яркая, предельно качественная фотография обнаженной красавицы. Топ-модель? Молодая звезда крутого порно, в поте лица и прочих частей тела добывающая свой трудный хлеб?

Вскоре выяснилось — ничего похожего: девушка на щите оказалась женой крупного предпринимателя. Он и благословил законную супругу на служение высокому искусству уличной фотографии, предоставив возможность всем мужчинам столицы созерцать прелести, которыми по традиции положено наслаждаться одному.

Первая реакция была изобличающая: вот вам эти новые русские, которые ради крикливой рекламы пойдут на все, даже собственную супругу выставят в чем мать родила на всеобщее обозрение. Лишь бы деньги, лишь бы барыш...

Оставалось определить, чем торгует изобретательный коммерсант, что конкретно рекламируют бесспорные достоинства его жены. Но тут-то и вышла неувязка. Рядом с плакатной красавицей не было ничего — ни мебельного гарнитура, ни холодильника, ни набора дамского белья, ни хотя бы названия фирмы или адреса супермаркета.

Неужели чистое искусство?

Пришлось признать: да, чистое. Никакого коммерческого умысла, просто очень красивая женщина.

Этот случай вынуждает взглянуть чуть-чуть иначе на обилие экранных филейных частей.

Конечно, по идее они рекламируют товары массового или элитного спроса — но, будем справедливы, делают это очень плохо. Считанные секунды красуется на экране нагое тело, оставляя телезрителю ограниченный выбор: то ли любоваться увиденным, то ли лихорадочно записывать название и цену товара, который пытается впарить нам с вами хитроумный продавец. Что предпочли бы вы? Вот и телезритель, как правило, выбирает то же самое. Да и опытная телезрительница скорее станет сравнивать свою попу с эталонной, чем свой пылесос с навязчиво предлагаемым.

Так что же выходит — телезадницы так ничего толком и не рекламируют?

Ни в коем случае. Рекламируют! Они прекрасно рекламируют самих себя. И это их, как минимум, частично, а может, и полностью оправдывает. Поскольку ежедневная пропаганда стройности, красоты и в конечном счете здоровья весьма полезна в нашей не самой благополучной стране.

Недавно очень популярный немецкий журналист, последний раз приезжавший в Россию в восьмидесятых, побывал у нас вновь. Он был удивлен масштабами жилищного строительства, обилием личных машин, множеством магазинов, в которых есть все. Но — и это самое любопытное — он заметил, как здорово изменились российские женщины: они стали стройней, ухоженней и просто красивей. Конечно, произошло это прежде всего потому, что даже неопытный российский капитализм резко поднял уровень жизни в стране, что люди стали лучше питаться и одеваться. Но есть и другая причина: в России стало модно следить за фигурой и вообще хорошо выглядеть. Не потому ли среди наших студенток и старшеклассниц нынче так много спортсменок, умниц и просто красавиц? И ведь не случайно со всемирных конкурсов красоты наши золушки то и дело возвращаются королевами…

Мне кажется, свою скромную лепту в этот процесс вносит и многажды обруганная телевизионная попа. Разве она не пропагандирует культ совершенного тела? Разве не служит положительным примером для миллионов российских девиц? И разве это в конечном счете не полезней рекламы сигарет “Мальборо” или пива “Толстяк”?

БАБУШКА ПРОДАЕТ ДЕДУШКУ

Среди множества безликих ток-шоу, которыми под завязку забит наш телеэкран, почему-то запомнилось одно. Так уж вышло.

Героиня ток-шоу, молодая бабушка (лет сорок с маленьким хвостиком) рассказала аудитории свою то ли грустную, то ли счастливую, но уж точно трогательную историю. Маленькая семья. Молодые, любящие друг друга бабушка и дедушка. Не слишком везучая дочь с извилистой судьбой. И — внук, которого молодая бабушка любит больше всего на свете и ради которого готова на все. На что конкретно — она рассказала честно и без утайки.

Семье не хватало денег. Молодой дедушка, свободный художник, работал много, но зарабатывал, к сожалению, мало: портреты нужных людей не писал, картины продавались со скрипом, приходилось считать каждую копейку. Молодая бабушка предложила выход: почему бы молодому дедушке не заняться частным извозом, не начать “бомбить” на семейной малолитражке, как это вполне успешно делают некоторые знакомые. Извоз не живопись, им всегда можно заработать…

Дедушка заупрямился и в который раз принялся утверждать, что его живопись со временем непременно оценят. Тогда молодая бабушка села за руль сама. Ради внука.

Однажды руку у тротуара вскинула дама, оказавшаяся бывшей однокурсницей. Естественно, удивилась: неужели ты этим зарабатываешь на жизнь? Молодая бабушка с достоинством возразила, что в России от тюрьмы да от сумы лучше не зарекаться. Приятельница подала идею: “Помнишь Виктора? Он же в институте был в тебя влюблен. А теперь разбогател, своя фирма. Обратилась бы к нему — он человек благородный, наверняка поможет”. Молодая бабушка ответила уклончиво. Но через пару дней Виктор сам позвонил и пообещал, что отныне его бывшая любовь не будет нуждаться ни в чем. Короче, теперь молодая бабушка живет с владельцем фирмы, она действительно не нуждается ни в чем. Молодого дедушку, к сожалению, по-прежнему любит, но считает, что поступила правильно. Ради внука.

Сама история очень походила на дамский роман со страданиями, душевными метаниями и хэппи-эндом. Не исключу, что ее сочинил средней руки сценарист. Но реакция аудитории явно была подлинной.

Присутствовавшие, в основном дамы, молодую бабушку одобрили. Она поступила правильно: прежде нуждалась, а теперь не нуждается. К тому же — ради внука. Старушка лет семидесяти с трогательными седыми кудряшками, покраснев, сказала, что раньше она главным в браке считала любовь, но поскольку сегодня самое важное в жизни — деньги, наверное, о них и надо думать в первую очередь. А молодой человек студенческого вида признался, что в его семье произошло примерно то же самое и он, хотя скучает по папе, маму поддержал, потому что отчим оказался хорошим человеком и даже купил нашему герою однокомнатную квартиру.

Не люблю идти против течения. Раз все одобрили бабушку, то и я ее одобряю. Ведь деньги действительно очень важны. И собственная фирма, безусловно, лучше непродающихся картин. И жизнь без проблем уж точно лучше жизни с проблемами. Особенно ради внука.

Но кое-что меня смущает. А именно — промежуточность результата. Да, молодая бабушка сделала разумный выбор — но жизнь-то на этом не закончилась! Ведь и дальше что-то будет. И в этом “дальше” возможны самые различные варианты.

Бизнес — вещь ненадежная: сегодня предприниматель купается в деньгах, завтра тонет в долгах. А ну как благородный Виктор разорится — что тогда? Делить несчастье с нелюбимым? Или рулить назад? Но молодой дедушка уже вкусил холостяцкой свободы и, возможно, нашел в ней некий кайф. В облике одинокого непризнанного художника немало романтики, таким всегда хватает и поклонниц, и натурщиц, и любовниц, готовых на все, причем не обязательно ради внука.

Кстати, благородному Виктору вовсе не обязательно разоряться — он может просто разочароваться в собственном благородстве. Он-то хотел соединить душу и тело с очаровательной однокурсницей, которая в былые времена ему так и не досталась. А получил хоть и молодую, но бабушку. Что помешает ему по прошествии короткого времени усомниться в корректности сделки, в соотношении качества и цены и решить, что молодая девушка все-таки привлекательней молодой бабушки?

Еще вариант, тоже вполне допустимый: картины молодого дедушки вдруг вошли в моду, евро, лиры и тугрики текут рекой, посольские жены ходят за ним табуном, он свой человек в элитарных тусовках, а где-то в обозримом будущем уже замаячил прижизненный музей, как у Шилова, Глазунова или обошедшего всех конкурентов суперпопулярного Никаса Сафронова. Что делать в этом случае молодой бабушке ради внука? И — можно ли что-нибудь сделать?

И, наконец, самый обидный случай. Внук вырастет, на бабушкином примере усвоит, что в наше время самое важное — именно деньги, и невесту подберет такую, чтобы до конца жизни избавила его от любых материальных проблем. Но ведь совсем не факт, что семье невесты придется по нраву родня жениха. Что если внук будет вынужден выбирать между бабушкой и, например, тещей? Как он поступит? Гневно долбанет кулаком по столу или продаст бабушку, как она когда-то продала дедушку?

Деньги, безусловно, сегодня очень важны. Как были важны вчера и позавчера. Важны, потому что за деньги можно купить очень многое. Можно машину, можно квартиру, можно путевку на вечнозеленые Канарские острова. В каких-то случаях можно и нечто более ценное, вплоть до яхты из розового дерева. Но кто скажет, сколько злата-серебра нужно выложить за право каждый вечер ложиться в постель с любимым человеком?

Если особенно везет, это право достается нам бесплатно — просто потому, что все мы люди и от самого рождения нацелены на счастье. А какое же счастье без любви?

ЗАНИМАТЕЛЬНАЯ
ГИНЕКОЛОГИЯ

Около века назад высоконравственные немецкие власти после долгих колебаний разрешили показывать на киноэкране поцелуй — правда, продолжительностью не более чем в полсекунды. С этого неосмотрительного решения как раз и началась сексуальная революция, сперва на белом, а потом и на голубом экране.

Мало-помалу развратные режиссеры ухитрились протащить в кинопродукцию поцелуй длиной в секунду, а там и в полторы. Затем последовали объятия, юбки до колена, оголенные плечи. Правда, еще каких-нибудь пятнадцать лет назад даже в эротических сценах соблюдалось определенное приличие: прекрасные дамы ложились в постель обнаженными, зато кавалеры в наглухо застегнутых брюках — видимо, предполагалось, что под одеялом жгучая страсть каким-нибудь образом преодолеет эту преграду.

Но прогресс остановить нельзя. Постепенно на телеэкране одежда на влюбленных облетала, как листва в октябре, к общей радости творцов, зрителей, продюсеров и рекламодателей. А дальше что? Ведь кожу не снимешь…

Дальше пошли многочисленные передачи “ПРО ЭТО”. Варианты рассматривались самые разные. От скучного “он и она” до куда более экзотических: “он и он”, “она и она”, “он-она-она”, “они и они”, “она и оно” — ну, и так далее. Осваивали тему почему-то исключительно дамы — скорей всего, предполагалось, что эфирное создание с розовыми щечками и распахнутыми ресницами хотя бы поначалу не вызовет явного отвращения. Если ведущая обладала чувством юмора, как умница Елена Ханга, получалось не столько скандальное, сколько забавное шоу. Если чувства юмора не оказывалось, получалось то, что получалось.

Видимо, рекламодатели становились все требовательней. Нежную эротику сменила эротика крутая — что ж, это тоже часть жизни, причем не самая неприятная. Даже порнухой возмущаться нет резона — в конце концов, на экране мы видим только то, чем регулярно занимаемся сами. Естественное не позорно.

Спрашивать, куда мы идем, не имеет смысла — хотя бы потому, что уже пришли. Я понял это, посмотрев программу про секс с госпожой Анфисой, чей славный псевдоним лучше вспомнить по какому-нибудь иному поводу.

В титуле передачи главенствует слово “секс”. В самой передаче секса нет — совсем как в СССР при коммунистическом режиме. Нет эротики. Нет порнографии. Очень целомудренная программа.

А что есть?

Есть вот что.

Безвестные корреспонденты, смущаясь и стыдясь своего смущения, как старые девы на приеме у молодого гинеколога, нудно анализируют технологические детали процесса, который миллиарды мужчин и женщин на планете вполне успешно осваивают без углубленной теоретической подготовки. Обсуждаются животрепещущие проблемы — скажем, каковы оптимальные размеры винтика и как лучше растачивать гнездо под этот винтик. Все прочее на том же уровне.

Пару лет назад, роясь в книгах, я наткнулся на безжалостно затрепанный томик, изданный для детей и подростков еще до Второй мировой. Назывался он, если память не изменяет, “Занимательная арифметика”. Когда-то это полезное издание любящие родители осторожно подсовывали ленивым школярам: может, юные бездельники Лобачевскими не станут, но с Божьей помощью математику хоть на тройку, да сдадут. Так вот, передачу госпожи Анфисы по справедливости надо бы назвать “Занимательной гинекологией”, адресовав ее вечным подросткам, дремучим троечникам жизни, безрадостным в высокой сфере любви и горьким неудачникам в постели.

Век информации требует полной прозрачности — народ хочет знать! Любознательному человечеству надоело гнуться в три погибели у замочных скважин, оно настоятельно требует, чтобы отчаянные герои бесконечных реалити-шоу трахались перед камерой крупным планом. Ясность нужна во всем. Даже на конкурсах красоты наиболее существенные достоинства очаровательных девушек определяет рулетка: голова годится любая, лишь бы корона держалась, а вот попа у королевы должна быть точно девяносто сантиметров в обхвате. Качество мужчины тоже выражается в цифрах — правда, тут, как правило, учитываются уже не сантиметры, а рубли, или доллары, или евро.

Как-то на одном из каналов я наткнулся на очень живую дискуссию по жгуче актуальной теме: насколько важны для современной женщины мужские подарки. Я был несказанно рад, увидев на экране знакомое приятное лицо: госпожа Анфиса анализировала проблему уже в качестве гостьи дружественной передачи. Ее точка зрения была конкретна и убедительна: Анфиса утверждала, что всегда судит о мужчине именно по его подаркам, ибо если они отсутствуют или недостаточно дороги, мужчина либо жаден, либо беден.

В принципе такой подход показался мне справедливым: жадный мужчина, безусловно, плох, бедный еще хуже. Но потом я подумал, что вряд ли стоит ограничиваться только двумя названными вариантами — возможны ведь и иные. Скажем, мужчина может быть богатым и щедрым, но предпочитает преподносить дорогие презенты не госпоже Анфисе, а кому-нибудь еще. Или, что иногда бывает, вообще не любит корыстных дам. Или слишком уважает себя, чтобы платить за любовь даже борзыми щенками — такие чудаки ведь тоже встречаются...

Когда телезрителя чем-то не устраивает передача, у него есть прекрасный выход: нажать на кнопку пульта. Я так и сделал. После двух или трех стрелялок, после увесистой физиономии говорливого депутата возникло наконец нечто человеческое — худенькая женщина второй молодости с усталым лицом добродетельной матери и верной жены, у которой, к сожалению, каждый вечер болит голова и ломит поясница. Передача заканчивалась, ведущая прощалась с аудиторией до новой встречи: вымученно улыбнувшись, она пожелала согражданам — нет, не здоровья, не счастья, не удачи хотя бы, а... полноценных оргазмов! Вот тебе и мать семейства. Спасибо, дорогая, и вам того же, высокого качества и столько, сколько позволит ваше хрупкое телосложение, — хоть раз в неделю. Гулять так гулять!

Я очень далек от того, чтобы в чем-то упрекать бедных дам. В конце концов, они не хозяева передачи, а просто ведущие: куда прикажет продюсер, туда и ведут. К тому же я прекрасно понимаю, что на телевидении, как и в любом супермаркете, должны быть товары на любой вкус. Эротику я и сам люблю, в порнухе не нуждаюсь, но если кому-то без нее жизнь не в радость, пусть смотрит и вдохновляется. У занимательной гинекологии тоже, наверное, есть свои потребители.

Но одна вещь меня озадачивает.

Сегодня практически ни на одном центральном или дециметровом канале нет, как ни странно, передачи о любви. Вы что-то вспомнили? Значит, вам повезло больше, чем мне.

Так в чем тут дело? Не востребовано аудиторией? Сомневаюсь — даже озабоченным подросткам полезно знать, что постельные радости людей, полных друг другом, очень сильно отличаются от секса без любви. Тысячи пианистов умеют бегать пальцами по клавишам — но только один из них Святослав Рихтер, и только один Владимир Ашкенази, и только один Николай Петров.

Мои претензии к телевидению, по сути, весьма скромны: пусть на десять передач для стремящихся грамотно совокупляться будет хоть одна для тех, кто не умом, а кожей воспринимает слова великого барда: “Просто мы на крыльях носим то, что носят на руках”.

Страна Пушкина и Блока, Есенина и Окуджавы имеет право на крылья.

ПОЧЕМУ Я ДОЛЖЕН ЭТО ЗНАТЬ?

На первой странице популярнейшего издания крупными, в два раза больше названия газеты, буквами — главная сенсация недели, а то и месяца, а то и года: “Тарзан: Наташу Королеву я у Николаева не уводил”. И шикарное фото мужичка с романтической женской прической.

Открыл газету на нужной странице, прочитал интервью. Надо же! Все переживали, а, оказывается, зря. Думали — уводил, а он не уводил. Можно успокоиться.

Освоив эту гвоздевую новость и немного придя в себя, я задумался: а какое, собственно, лично мне до всего этого дело? А если бы, не дай Бог, все же уводил — тогда мне что, стреляться? Почему я должен знать, кто у них кого там бросил первый, а кто второй?

Игорь Николаев — это который поет, как правило, удачно. Наташа Королева — тоже поет, иногда в джинсах, прозрачных на попе. Тарзан не поет, зато работает стриптизером и, по слухам, снимает штаны элегантней, чем остальные, — мастер своего дела, настоящий профи. Молодцы, ребята, все трое.

Вообще, если бы наша жизнь была сплошной курорт, я бы, может, и заинтересовался, кто у них с кем, когда, как и даже в какой позе. Но жизнь-то, увы, не курортная! Американцы решают, бомбить Иран или пока подождать, на Ближнем Востоке теракт — взорвали автобус с детьми, у нас в Москве за неделю шесть заказных убийств, две международные фотовыставки и четыре театральные премьеры. Мало того — как раз на этих днях какие-то юные сволочи забили железными прутами старика азербайджанца. А меня настойчиво убеждают, что главная суперновость — кто конкретно обрюхатил симпатичную эстрадную девушку.

Неожиданно закралось горькое сомнение: если они со мной разговаривают как с дураком, может, я и есть дурак? Подошел к зеркалу — да нет, физиономия как физиономия, взгляд вполне осмысленный. И диплом есть, и на службе вроде бы ценят, и соседи время от времени совета спрашивают. За что же со мной так?

Позвонил знакомому из той самой редакции. Он сказал равнодушно: “Да, мы желтые. Ну и что? Читатель требует — вот мы и даем”.

Точка зрения известная: тот же коммерческий принцип “Пипл хавает”. И все же в этой конструкции кроется немалая ложь.

Пипл не хавает — пипл хлебает, что дают. А дают ему изо дня в день одно и то же. На всех каналах телевидения. В половине газет, а про глянцевые журналы и говорить нечего, две трети статей про голливудские разводы, треть — про отечественные. И привыкают наши Пети и Машеньки, что настоящая жизнь там, на глянцевых страницах, где поют с голой попой или за хорошие деньги снимают на сцене штаны.

Мне скажут: и это нужно. Соглашусь. Но именно — “и это”! А — не только это. Не только свадьбы, разводы, измены и примирения звезд, широко известных в городе Урюпинске, на Садовой улице, в третьем подъезде дома номер шесть.

Я лютый враг любой цензуры, кроме одной-единственной — цензуры совести. А если с совестью туго, должен быть хоть здравый смысл. Ведь у журналистов тоже дети растут. И хавают они те же СМИ — ведь ни газет, ни передач для особо элитных детей не существует. Что же из них вырастет на таком-то пайке?

Я вдруг подумал, что уже лет десять не видел ни на одной из обложек фотографии Юрия Башмета, Инны Чуриковой, Василия Аксенова. И вообще никогда не видел — нашего гениального соотечественника и современника, к сожалению, уже покойного Сергея Аверинцева. А почему, собственно, он не заслуживал первой страницы? Ведь он тоже не уводил Наташу Королеву у Игоря Николаева.

НЕ СЛЮБИЛОСЬ
И НЕ СТЕРПЕЛОСЬ

Праздником этот день никак не назовешь, но что дата — это безусловно. Десять лет назад в одном из парижских туннелей погибла Диана — “народная принцесса”, разведенная жена наследника английского престола, любовница Доди аль-Файеда, одного из самых денежных плейбоев Европы. Сейчас все таблоиды мировых столиц откликнулись на печальный юбилей — было что вспомнить.

Кого только не винили в ее гибели! И проклятых папарацци, которые так настырно преследовали лимузин с любовниками, что водитель просто вынужден был гнать машину во всю мощь немереных лошадиных сил, и самого водителя, то ли пьяного, то ли обкуренного, и даже английскую королеву, которая якобы стремилась убрать скандальную экс-невестку. Официальные и журналистские расследования оправдали и фотографов, и королеву, а водитель сам погиб и ничего уже не расскажет. Остались только факт роковой аварии да смятый в лепешку “Мерседес”. И, конечно же, красочная легенда о “принцессе на все времена”, как нынче назвали Диану сразу несколько изданий, не только желтых.

О мертвых хорошо или ничего. А как быть с легендой? Она-то жива, еще как жива — постоянно обрастает новыми деталями. О легенде, я думаю, лучше честно.

Сразу после гибели Дианы она была назначена на роль ангела, разведенному супругу достались рога и копыта. Не любил, изменял, с этого все и началось. Началось, однако, гораздо раньше.

У наследного принца, некрасивого и нескладного Чарльза, были свои проблемы, надо сказать, довольно тяжелые. Будучи не “принцем на все времена”, а вполне рядовым молодым человеком, он много лет любил Камиллу Паркер и хотел жениться именно на ней. Увы, Камилла была из простой семьи и по этой причине в принцессы не годилась. Возможно, Чарльз и мог бы плюнуть на корону во имя любви — но подруга упорно не хотела лишать любимого человека будущего трона. Не имея возможности жениться на Камилле, принц долго не женился вообще — а это было уже против жестких английских традиций. Поползли слухи, что Чарльза вообще не привлекают женщины. Пришлось искать невесту. В поисках участвовала и подруга, она и порекомендовала Диану — красивую аристократку с благополучной репутацией. Чарльз женился, Камилла вышла замуж, под прошлым подвели черту.

Оказалось, однако, что любовь зла.

У принца с Дианой не заладилось. Любви не было ни с той, ни с другой стороны. Тем не менее венценосные супруги честно предполагали нести свой красивый крест. Надеялись: стерпится — слюбится. Увы, сперва не слюбилось, потом не стерпелось.

Внутренне близкими людьми они так и не стали. Диане очень нравилось все, что вокруг брака: фотографии в газетах, благотворительность под фотокамеры, приемы в лучших домах планеты. Она держалась естественно, ее любил народ, о ней много и в основном восторженно писали. Диана не сразу поняла, что, став женой наследного принца, она фактически поступила на работу и трудная должность накладывает массу ограничений. В частности, никогда не попадать в скандальные ситуации. С этой работой Диана не справилась.

Став женой Чарльза, Диана не стала ему подругой. А принц, не наделенный ни большими талантами, ни бешеным темпераментом, ни особым умом, нуждался именно в подруге. Отношения с Камиллой возобновились. Диана поступила так, как в подобных ситуациях поступают миллионы жен: завела любовника, одного из охранников дворца. Скандал не вышел за пределы королевской семьи, охранника тихо уволили. Следующим оказался инструктор по верховой езде, потом дворецкий, потом еще ряд джентльменов и не джентльменов. Все они обращались с ней довольно плохо или просто плохо и в конце концов бросали. Можно винить в этом именно их. Но если человек десять раз подряд спотыкается на ровном месте — может, он просто плохо смотрит под ноги? Кратковременные любовники принцессы продавали ее письма и публиковали воспоминания с перечислением ее мужчин. Подонки? Конечно. Но почему Диана выбирала именно их? Просто оказывались под рукой? Правда, среди ее любовников оказался и сын президента США Джона Кеннеди, человек умный, образованный и энергичный, — но их роман начался вечером, а утром кончился.

Еще не разойдясь с Чарльзом, Диана стала любовницей врача-кардиолога Хасната Хана. Как пишут, позже она рассказывала, что только Хан относился к ней по-человечески. Но и он не вытерпел, когда Диана, уже разведясь с Чарльзом, попыталась по-своему вертеть судьбой любовника: сперва попробовала искать потенциальному мужу работу в Южной Африке, а потом направилась в Пакистан просить у родителей Хана согласия на брак с их сыном, даже не поинтересовавшись, что по этому поводу думает он сам. Возмущенный ее агрессивным эгоизмом, Хан с ней порвал.

Пожалуй, эта история довольно много говорит о причинах любовных неудач леди Ди: вместо того, чтобы встраиваться в жизнь, считаясь с интересами окружающих, Диана жестко и нетерпеливо пыталась приспособить окружающих к своим желаниям и планам. В Англии, где личная свобода и достоинство ценятся очень высоко, где даже местоимение “я” пишется с большой буквы, это могло вызвать только раздражение и отторжение.

Был ли Доди аль-Файед исключением в веренице мужчин леди Ди? После парижской трагедии отец Доди, миллиардер Мохаммед аль-Файед утверждал, что любовники собирались пожениться и Диана была беременна. Беременность подтверждения не нашла, а о подлинных намерениях Доди, к тому же подсевшему на наркотики, судить невозможно — не исключено, что связь с бывшей женой наследного принца Англии просто льстила самолюбию не только сына, но и папы, “новых египтян”, фантастически богатых, но невхожих в консервативную лондонскую элиту. Теперь гадать бессмысленно: все кончилось так, как кончилось.

Никто не знает, как сложилась бы дальнейшая судьба красивой, тщеславной и очень эгоистичной женщины. Под извилистой жизнью подведена прямая черта. Кровавая авария в парижском туннеле оказалась трагичной для Дианы и на редкость удачной для легенды: ничто так не украшает биографию знаменитости, как безвременная смерть.

Ну, а я — зачем я все это пишу? Зачем ищу скрытую истину в почти остывшей золе? Ведь легенда уже сложилась, оформилась, отвердела. Кому она мешает?

Я люблю легенды за их красоту и законченность. Но вот что меня тревожит: слишком часто подростки воспринимают легенду не как красивую сказку, а как желанную модель собственной судьбы. Когда-то один из моих любимых поэтов, Маяковский, советовал юношам делать жизнь с товарища Дзержинского. Сколько романтиков послушались, пошли в чекисты, а потом расстреливали измученных пытками людей в подвалах Лубянки, пока сами не кончили жизнь у тех же стенок в тех же подвалах.

Легенда делает мир ярче. Правда — справедливее.

Кстати, правда о Диане постепенно проникла в разные слои английского общества и сделала это общество гораздо человечней. Когда измотанный несчастливой женитьбой принц Чарльз годы спустя все же женился на своей единственно любимой женщине, Камилле Паркер, общественное мнение консервативной Британии одобрило этот далекий от традиции брак. Любовь и понимание даже для наследного принца важнее аристократического происхождения невесты — Бог даст, этот тезис отныне прочно войдет в жесткую английскую традицию. Тогда можно будет считать, что неудачный брак красавицы Дианы и невезучего Чарльза все же сделал жизнь на Земле немного лучше.

ЗАМУЖ ЗА БОГАТОГО

Девятилетняя девчушка мечтательно произносит:

— Если у меня будет богатый муж, обязательно куплю “Ягуар”.

Между прочим, дочка рядовых и достаточно интеллигентных родителей, которые скромно ездят на многократно битых “Жигулях”.

Взрослые посмеиваются — вон куда глядит юное поколение! А у меня легкая тревога. Не из-за мечты о шикарной тачке, тут все нормально, не о “Запорожце” же ей мечтать. Но почему — богатый муж? Могла бы, например, сказать, что вырастет, выучится, заработает кучу денег и купит все, что душа захочет. Так нет же, уповает именно на мужа. Выходит, уже и в младших классах угнездилась идея о браке как средстве заработка…

Особенно удивляться нечему.

В переломные моменты истории все меняется быстро и резко. Карьеры делаются за недели, крупные состояния создаются стремительно, слава буквально лежит на земле: кто первый нагнулся, тот и знаменит. Конечно, как и во всяком деле, везет единицам, талантливым, решительным или просто удачливым. Но с миллионами самых рядовых людей, не талантливых, не отчаянных и не шибко везучих, произошло то, что называется психологическим шоком. Или, в переводе на наш обыденный, — поехала крыша. Вон сосед разбогател — а я?

Шикарная жизнь, бушующая по соседству, сметает не только моральные нормы, но и обычный здравый смысл. Где добро, где зло, где разумный риск, где откровенная дурь — пойди разбери. В моду вошли небывалые прежде профессии: дилер, брокер, маклер, риэлтер, топ-менеджер, депутат, рэкетир, банкир, валютная проститутка. Всех этих специалистов объединило одно, но важное — высокий заработок. В этом ряду логично возникла еще одна очень доходная профессия — замуж за богатого.

Каким-то ремеслам в последние годы начали обучать в густо расплодившихся экономических, юридических и управленческих академиях. Рэкетиры, депутаты и проститутки повышали квалификацию на практике, по месту работы. Но больше всего учебных пособий, отечественных и переводных, публиковалось по специальности “богатая жена”.

По телеэкранам нынче толпами бродят разного рода прекрасные няни, длинноногие секретарши, начинающие певички из провинции и прочие золушки, на каждую из которых в конце сериала находится свой принц. У принца чаще всего уже есть семья, но удачливым золушкам, как правило, удается вытряхнуть устаревшую жену из супружеской постели. Десятки дамских журналов обстоятельно описывают охотничьи угодья, где водятся миллионеры. Молоденькие звезды кино и эстрады то и дело выходят замуж под телекамеру, и на просторной лужайке перед дворцом состоятельного избранника поздравить молодых собираются знаменитости, которых всех вместе увидишь разве что на правительственном концерте в честь Дня милиции.

Дети телевизор смотрят вполглаза, дамские журналы, как правило, не читают, но в этом и нет нужды: идея носится в воздухе.

Из всех денежных профессий работа богатой жены, пожалуй, самая привлекательная. Рэкетир рискует не только свободой, но и жизнью. Банки лопаются. Проституток то и дело убивают вместе с клиентами. Богатые жены рискуют меньше: даже в случае развода они уходят в новую жизнь не с пустыми руками.

Конечно, и у них есть проблемы. Та, например, что их очень не любят рядовые россиянки, работающие, ведущие хозяйство и растящие детей. Более того, ухоженных охотниц за готовым богатством они называют жабами. Жабы обижаются, и вполне справедливо: ну что стоило назвать тигрицами, волчицами, акулами, хотя бы щуками. А то — жабы! Но что поделаешь — слово прижилось.

Еще охотней, чем о роскошных свадьбах, дамские издания пишут о роскошных разводах. Какой иск подан в суд, какие доказательства представлены, сколько берет адвокат, сколько обещает высудить. Все это, конечно, не точно, по слухам, что осторожные журналисты разумно оговаривают — но какие же красивые слухи! Голливудская звезда требует с другой голливудской звезды три виллы, два дворца, двенадцать “Мерседесов” и дачный участок на Аляске. Отставная жена Пола Маккартни собирается отсудить у последнего живого битла половину миллиардного состояния. Бывшая супруга российского металлургического олигарха разошлась с ним много лет назад, но теперь при горячей поддержке популярной газеты взыскует алименты на сына в количестве двадцати миллионов долларов в месяц.

Надо сказать, успешных жаб в России не так уж много. По той простой причине, что миллионеров у нас куда меньше, чем не только в США, но и в какой-нибудь Голландии. К тому же в большинстве своем состоятельные россияне уже немолоды, давно женаты и вовсе не собираются менять жен на жаб. Тут вполне годится старинное присловье офицерских супруг: хочешь стать генеральшей, выходи замуж за лейтенанта. Но это правило, естественно, не для тех, кто хочет все и немедленно.

Шансы на супервыгодное замужество ничтожно малы. Почему же тяга к нему так велика? Почему не единицы, не десятки — тысячи и тысячи девушек всерьез рассчитывают на жабью удачу?

Возможно, дело в том, что на их иллюзиях жиреет целая индустрия, в которой крутятся огромные деньги.

Чтобы журналу давали дорогую рекламу, нужен солидный тираж. А где его взять? Вот и приманивают сладкой жизнью бесчисленных секретарш и парикмахерш, продавщиц и станочниц. Конечно, с деньгами у бедных девушек перебои — но стоит ли жалеть сотню в месяц, если в перспективе почти гарантированный миллион! Телеаудитория еще масштабней, рейтинги каналам еще нужней. Хотите знать, с помощью какого дезодоранта медсестра из провинции вышла замуж за лорда? А еще она носила ажурное белье нашей фирмы и пользовалась нашей краской для волос. “Л’Ореаль”, Париж — ведь вы этого достойны. Не переключайтесь, реклама пройдет быстро!

Реклама проходит быстро, жизнь тоже. Есть белье в сеточку, есть чудодейственная краска для волос — все есть, кроме богатого мужа…

Одна из самых стойких иллюзий — иностранцы без ума от русских женщин, а всякий иностранец уж точно богач. Пословица про бесплатный сыр не работает — любое импортное предложение принимается практически без рассмотрения. Изрядно поездив по заграницам — сорок стран пятнали своими штампами мой паспорт, — попробую объяснить любовь иноземцев к нашим соотечественницам.

Практически везде парни женятся на тех девушках, что рядом: общий язык, общие нравы, общая культура, общая компания, общие представления о нормальной семье. Проще притираться, удобней жить, легче растить детей. Но действительно во многих европейских странах есть мужчины, которые поглядывают в сторону русских жен. Кто они?

Тут вариантов несколько.

Прежде всего студенты, учившиеся в России. Смешно думать, что молодой парень сможет пять лет обходиться без женщин. Он и не обходится. К тому же российская подруга или жена — хороший гид по нашей нестандартной действительности, она помогает прожить долгий срок учебы комфортно и приятно. Естественно, на родину молодой специалист возвращается с русской семьей.

Второй вариант — вдовец или разведенный с детьми. Ему нелегко найти новую пару: европейки предпочитают делать собственную карьеру и не горят желанием провести жизнь, поддерживая огонь в чужом очаге. Вот мужчина и ищет “home wife”, домашнюю жену, женщину без претензий, бесплатную домработницу, готовую решить все проблемы одинокого мужчины и у плиты, и у стиральной машины, и в постели.

Есть и третий вариант. Социальные аутсайдеры, не наделенные ни внешностью, ни обаянием, ни профессией, ни богатством — те бедолаги, что просто не могут найти женщину в силу своей крайне низкой конкурентоспособности на брачном рынке. Часто они живут на пособие по безработице, которого хватает на общение по Интернету, а если полгода ужиматься, то и на авиабилет для виртуальной избранницы.

В жизни бывает все, в том числе и вполне удачные браки с иностранцами любых категорий, даже в лотерее кто-то выигрывает. Но на это “бывает” все-таки лучше не делать ставку.

Вот несколько житейских историй.

Красивая студентка гуманитарного вуза, к зависти подруг, вышла замуж за итальянца из богатой семьи и уехала на родину мужа. Знакомые обнадеживали: не понравится — разведешься, хуже не будет, вернешься не нищей. Возвращаться Марина не собиралась, муж ей нравился, да и Ломбардия все же не Рязань. В Италии семья мужа считалась, правда, небогатой, но вполне состоятельной: это состояние оценивалось то ли в пять, то ли в восемь миллионов евро. Однако семейные деньги были вложены в виноградники и молочное хозяйство, поскольку отец завидного мужа был фермером. До ближайшего города километров сто, до ласкового Адриатического моря все двести. Денег на тряпки и туфли хватало с избытком, но куда было в этих тряпках пойти? Ресторанчик да кино на чужом языке — вот и все радости.

Семья оказалась трудовая: вставали с рассветом и трудились дотемна, как и положено крестьянам. Русскую невестку поначалу щадили: пусть осмотрится да подучит язык. Потом прозрачно намекнули, что надо бы работать вместе с другими женщинами. Она обиделась и сказалась больной. Со временем, однако, пришлось выздороветь. Остался выбор — крестьянствовать или разводиться. Марина предпочла развестись. К тому времени она уже немного подучила итальянский и была уверена, что в красивой южной стране и ей выпадет новый шанс.

Расходы и хлопоты муж благородно взял на себя. А дальше случился шок: оказалось, что Марина не имеет никаких прав не только на семейное имущество, но и на итальянское гражданство. Езжай, девушка, домой. В маленьком городке Бальцано-дель-Граппа ее привела ко мне сердобольная итальянская тетка, бухгалтерша местного радио. Марина была на грани истерики. Но чем я мог помочь? Италия не Россия, там закон есть закон, и изменить решение суда не может не только заезжий писатель, но и президент республики. Девушка рыдала и жаловалась, что ее обманули. В этом была доля истины — только обманул ее не муж и не судья, обманула легенда о богатой и глупой загранице, где стоит выйти замуж за местного, и ты навек в шоколаде.

Похожий случай произошел с моей приятельницей Аленой, симпатичной богемной девочкой, которая в Москве вышла замуж за англичанина, выпускника театрального института, по диплому режиссера. У нее уже был ребенок и ожидался второй, хотя во втором она еще не была уверена. Алена зашла ко мне попрощаться. Я спросил, что она думает делать в Англии. Девушка снисходительно улыбнулась и объяснила, что в Англии женщине с ребенком работать не обязательно, там такие пособия, что с лихвой хватит на все. Тем более что муж очень талантлив, и у него есть план создать в Лондоне экспериментальный театр. Через полтора года Алена вернулась уже с двумя детьми. Выяснилось, что английских пособий с лихвой хватает на детей, но вот никогда не работавшая мама в этих льготах никак не учитывается. Надежды на мужа, к сожалению, не было, поскольку он считал, что в Англии творческому мужчине работать тоже не обязательно, нужно сосредоточиться на главном, продумывать детали эксперимента и копить энергию на будущие театральные свершения. Он вел такую же богемную жизнь, как прежде в Москве, а вот Алена этой приятной возможности была лишена, ибо кому-то надо же сидеть с детьми. И в этом случае никто никого не обманывал — обманула разве что прельстительная легенда о красивой жизни неработающих английских мамаш.

Совсем уж анекдотичный случай произошел с нашей соотечественницей, тридцатилетней горничной в одной из гостиниц областного приволжского города, простоватой женщиной со многими материальными и жилищными проблемами. Она вышла замуж за весьма пожилого немца, предпринимателя очень средней руки. С ее стороны не было не только любви, но даже намека на симпатию — она вышла замуж, чтобы развестись. В крохотном городишке, где все ей было безнадежно чужое, она прожила с немцем месяца три, составив за это время реестр его имущества, включая два банковских счета, для него скромных, для нее колоссальных. Будучи наслышана, что в Германии суды справедливые, при разводе она уверенно потребовала делиться “по-честному”, то есть располовинить маленькую мастерскую, магазинчик и счета. И была искренне возмущена, услышав, что ей не причитается ничего, да и сам брак признан недействительным. Она с трудом добралась до ближайшего российского консульства, где ей смогли помочь только в одном — отправить домой. Бедная жаба вернулась в свою гостиницу и долго рассказывала всем желающим, какие сволочи немцы и какие предатели наши дипломаты.

Вообще, во всех нормальных, то есть демократических, странах не существует никаких специально женских или специально мужских прав — есть равные права супругов. В случае развода каждый остается с тем, что имел до брака, и только имущество, нажитое совместно, делится пополам. Кто зарабатывал в этот период больше, кто меньше или не зарабатывал ничего, существенного значения не имеет, что, в общем-то, справедливо — крайне трудно определить, как делились обязанности в семье, да и надо ли определять? Поэтому краткосрочные браки практически ничего не меняют в материальном положении разведенных — ведь они просто не успевают что-то нажить совместно. Примерно такие законы и в России, и суды, как и в Европе, не могут выходить за их рамки.

Любопытно, кстати, как закончились самые громкие и скандальные тяжбы. Бывшая жена Пола Маккартни получила раз в десять меньше, чем хотела. Да еще и потеряла репутацию: английская общественность отнеслась к собранному ею компромату, да и к ней самой с понятной брезгливостью. А недавно в печати появилась маленькая заметка о судьбе иска бывшей жены к российскому металлургическому олигарху. Вместо двадцати миллионов долларов в месяц она получила трехкомнатную квартиру в провинциальном городе, машину отечественного производства, шестьдесят четыре тысячи баксов наличными и пятьсот зеленых ежемесячно на сына. Однако нельзя сказать, что от этой истории никто не выиграл: выиграли конкуренты предпринимателя, затеявшие и оплатившие весь этот нечистый скандал, и, конечно же, дорогие адвокаты, которые получают свое при любом решении суда.

Недавно, участвуя в одном из наших бесчисленных телевизионных ток-шоу, я узнал, что в России создан профсоюз домохозяек. Объявила об этом невысокая женщина в сером, мужского покроя, костюме, по профессии адвокат, председатель этого самого профсоюза. Присутствующие удивились: чьи профессиональные права должна защищать эта новая контора? Права жен защищает закон, права детей — тем более. Оказалось, новому профсоюзу предстоит представлять интересы неработающих бездетных женщин. Можно согласиться, эту категорию российских гражданок тоже требуется оберегать от разных житейских невзгод. Но кто они, эти женщины? Жены станочников, инженеров, врачей и учителей, будучи бездетными, конечно же, работают: рядовому россиянину даже маленькую семью в одиночку содержать нелегко, да и что станет делать целыми днями молодая здоровая женщина одна в скромной квартирке?

Наверное, есть и такие. Однако кое-что сразу вызвало сомнение. Профсоюз дело дорогое — тут и офис, и транспорт, и филиалы по стране, и зарплаты служащим, включая саму председательшу, которая, естественно, вправе рассчитывать на достойный адвокатский доход. На какие шиши создана эта контора? На что станет существовать? Вряд ли жена токаря, пекаря или лекаря станет тратиться на членские взносы в пользу нового чиновничьего аппарата.

Из ответов на недоуменные вопросы кое-что прояснилось. Речь, оказывается, шла не обо всех бездетных домохозяйках, а лишь о тех, кто собирается в возможном будущем делить нефтяные компании, алюминиевые комбинаты, заводы, газеты, пароходы, городские особняки и загородные дворцы. То есть о тех неработающих домохозяйках, которых домохозяйки работающие как раз и именуют жабами — о так называемых рублевских женах. Их мало, очень мало, но уж им-то вполне хватит средств на содержание новой конторы. Видимо, они и скинулись на необычный профсоюз во главе с председательшей в костюме мужского покроя.

Короткий отрезок узкой подмосковной дороги оказывает все большее влияние на российскую действительность. У жаб с Рублево-Успенского шоссе уже появились свои моды, свои клубы, свои тусовки, свои развлечения, свои телевизионные программы и даже своя литература. Почему бы не появиться и своему профсоюзу: ведь этим дамам есть что защищать. Масштабно и агрессивно они рекламируют свой стиль существования, множа бесчисленные стада несчастных дурочек, которые в погоне за чужой жизнью безнадежно упускают свою. Те юные провинциалочки, что толпятся в переулках и подворотнях близ гостиниц или дежурят ночами на обочинах Ленинградского шоссе — они ведь не родились проститутками. В большинстве своем это жабы-неудачницы, легковерные золушки, которым никогда не добраться до бала в королевском дворце. Скорей всего, их будущее — до обидного короткая дорожка из бедной молодости прямиком в нищую старость. Вот их бы объединить в профсоюз! Но кому они нужны — им ведь нечем платить предприимчивой адвокатше…

Справедливости ради надо заметить, что и до жаб добралось равноправие. Нынче брак стал средством заработка не только для женщин. Правда, в России мужики пока не афишируют свои материальные победы при разводах, но, судя по чужеземному опыту, ждать этого недолго. Молодой муж Элизабет Тейлор (они познакомились в лечебнице для алкоголиков) прожил с великой актрисой полтора года и при расставании высудил полтора миллиона долларов, по миллиону за год. Видимо, очень уж нелегкой оказалась работа! Брачные контракты у нас в новинку, а в Европе и Америке обычное дело. И вовсе не обязательно они защищают права женщин. Знаменитый писатель Гарольд Робинс в известном романе “Искатели приключений” привел условия брачного контракта между сыном русского эмигранта Сергеем Никовичем и влюбленной в него дочерью парижского банкира. После долгого торга с адвокатами будущего тестя “они пришли к соглашению относительно приданого в сто тысяч долларов и ежемесячного содержания в две с половиной тысячи долларов. По обоюдному согласию в договор был добавлен еще один пункт: в случае требования развода со стороны Сью-Энн Сергей должен был получить по пятьдесят тысяч долларов за каждый год их супружеской жизни…” Все вышло по писаному: Сью-Энн пожелала развестись, и Сергей полностью получил положенное. Следует учесть, что действие романа происходило в середине сороковых прошлого века, когда месячная зарплата столичного журналиста составляла сто долларов, за один доллар можно было пообедать в ресторане, а самая шикарная машина стоила в пределах тысячи. Так что жабы мужского пола тоже своего не упускали и не упускают.

…Уже хотел поставить точку, но оказалось — рано. По ящику в лихой программе “Пусть говорят” показали уморительный сюжет. Тема — внебрачные дети. Героини по-русски не понимают, они приехали в Москву из Германии. Пожилая дама рассказывает, что сорок лет назад в Гамбурге она переспала с уже поминавшимся Полом Маккартни и ее девочка, скорее всего, дочь знаменитого музыканта. Девочке уже под сорок, ростом она раза в полтора выше Пола, весит раза в два больше. Сходство не просматривается. Тем не менее немочки полагают, что Маккартни надо бы согласиться на генетическую экспертизу — а вдруг и в самом деле дочь?

У аудитории горят глаза. Полно сочувствующих. Хватает и недоверчивых. Кто-то полагает, что если музыкант не хочет экспертизы, значит, отец. Робкое возражение, что в случае, если согласится, все шизофренички обоих полушарий планеты тоже захотят испробовать свой шанс, во внимание не принимается. Экс-любовницу последнего битла спрашивают, почему она не сделала предъяву раньше — не потому ли, что сорок лет назад паренек из Ливерпуля был безвестен и беден, а нынче миллиардер. Пока переводчица подбирает слова поделикатней, ведущий умело отодвигает бестактный вопрос: “Скажите, а тогда, сорок лет назад, вы подозревали, что Маккартни такой негодяй?” Пожилая немка растерянно хлопает глазами, а ведущий обращается уже к молодой: “А если вы встретитесь с отцом, вы его простите?” Сорокалетняя девушка мнется. Положение спасает рекламная пауза, и ведущий торопливо желает телевизионным истицам высудить у знаменитости все, что можно.

А я думаю: почему немецкие жабы приехали со своей слезницей в Россию? Почему не обличили предполагаемого отца у себя в Германии, а еще лучше — сразу в Лондоне? Ответ, впрочем, угадывается. В Европе правосудие не наше. Конечно, телесенсации и у них ценятся дорого. Но за вранье там адвокаты потребуют столько, что блудливый канал пойдет по миру. А у нас, слава Богу, не совсем Европа, у нас пока еще можно квакать в свое удовольствие, громко и не без выгоды: представляете, сколько заплатят за рекламную паузу в передаче о внебрачной дочери мировой знаменитости! Да и наши скромные звезды ни от чего не застрахованы: каждого третьего популярного певца преследовали сыновья лейтенанта Шмидта. Самой Пугачевой пришлось доказывать, что жесткий концертный график никак не позволял ей тайно родить дополнительную дочку, повсюду заявляющую о своем выгодном родстве…

Я человек действия. И если уж ставлю какую-нибудь проблему, мучительно пытаюсь понять: а как ее решить? В данном же случае никакого решения не вижу. Запретить ложь в СМИ? Но как ее запретишь? И кто станет отделять откровенное вранье от смелых гипотез? Да и когда на Руси соблюдали запреты?

Выход вижу только один — напрямую обратиться к авантюрным старшеклассницам, загодя планирующим свою сладкую жизнь. Милые вы мои, не рассчитывайте на олигархов, не надейтесь на иностранцев, не напрашивайтесь в дочки к Полу Маккартни. Надейтесь на себя! Тогда авось не придется собирать остатки собственных иллюзий на обочине Ленинградского шоссе.

КАК Я СТАЛ ПАТРИОТОМ

Полвека назад в Москве прошел Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Газеты в связи с юбилеем на давнее событие бегло отозвались. А мне что делать, если в моей памяти с той поры так и звенят колокольчики?

Тогда, в пятьдесят седьмом прошлого века, в Москву приехали тысячи молодых иностранцев. Причем не только болгар или поляков, которые, хоть и в малом количестве, все же учились в наших вузах и к которым мы понемножку привыкли,— в городе появились французы, англичане, американцы и прочие представители стран, во главе которых стояли злобные враги всего прогрессивного человечества. Юные гости столицы ходили по Арбату, по бульварам, по Красной площади, к ним можно было запросто подойти и даже поговорить. Правда, этой возможностью почти никто не пользовался: в иностранных языках наша молодежь в ту пору была предельно слаба. Мне же повезло: я еще старшеклассником три года отучился на вечерних курсах английского и о вещах обиходных вполне мог потолковать.

В жаркий летний день накануне торжественного события, когда фестиваль еще не открылся, но иностранцы уже съехались, ко мне зашел бывший одноклассник с младшим братом. Они позвали побродить по центру, явно рассчитывая использовать меня в качестве устного переводчика, по-старинному — толмача. Я с удовольствием согласился — когда еще представится случай попрактиковаться в языке? Дошли до Манежной. Никакой формы или знака для гостей праздника не существовало, но иностранцы бросались в глаза сразу: они резко выделялись из толпы. Не только непривычной в те годы яркостью одежды, не только длинными волосами у парней и короткой стрижкой у девушек, но и еще чем-то — пожалуй, это была внутренняя свобода, которая у нас появилась где-то в середине девяностых. На улице их сразу обступали, причем любопытство было взаимным: они приехали посмотреть на загадочную Россию (Советский Союз был названием скорее внутренним), а москвичи, лишенные возможности поехать в Европу или тем более Америку, пытались понять чужой сад по случайно залетевшим к нам листикам.

На углу музея Ленина, где сейчас, кажется, Городская дума, в центре небольшой толпы стояла высокая девчонка с темными кудряшками и растерянным веснушчатым лицом. Ее о чем-то спрашивали, все разом, а она в ответ только улыбалась. А что ей оставалось — спрашивали-то по-русски.

Вот тут и пригодился мой английский. “Хочешь, спасу?” — спросил я девчонку и, не дожидаясь ответа, взял за руку и потащил из толпы. Высокая девочка оказалась англичанкой, жила в Лондоне, звали ее Валери. Я сказал, что по-русски получится Валька. Ей идея понравилась, она тут же и меня переиначила по-своему — Ленни.

Ей-ей, ни о чем греховном я не думал — только подремонтировать мой московский английский. К тому же я был комсомолец и дурак, верил всему, что писали в наших газетах, и не сомневался, что именно коммунизм — светлое будущее всего человечества. Спасибо Никите Сергеевичу — я уже знал, что Сталин оказался мразью. Но Ленин, партия — это было святое. И я был готов выполнить свой долг советского человека, то есть убедить англичанку в великих преимуществах социализма.

Но мне было двадцать пять, ей двадцать один. И уже на следующий день стало ясно, что ограничиться одной лишь политической пропагандой вряд ли получится.

Переломный момент вышел довольно смешной. Валери, видимо, впервые в жизни увидела на ком-то из моих сограждан тюбетейку и заинтересовалась этим нестандартным головным убором. Оказалось, родные наказывали ей привезти из Москвы в качестве экзотического сувенира русскую шапку. Правда, шапка подразумевалась меховая, но где же при тогдашнем дефиците ее было взять? Однако и тюбетейка могла сойти за традиционный московско-сибирский головной убор. Я тут же вызвался круглую расшитую шапочку Вальке подарить. Зашли в ЦУМ. Повезло — тюбетейки, хоть и одного вида, там лежали.

Любую одежку надо брать по мерке. И я, в легкой панике вспоминая, хватит ли денег в кармане на обещанный дар, автоматически задал девчонке вопрос: “What is the number of your cucumber?” Дурацкая рифма сама сорвалась с языка, я перепугался: ведь это означало — каков размер твоего огурца? Но англичанка не обиделась, а расхохоталась и потом еще долго смеялась, прижимаясь к моему плечу. С этого все и началось, сработало великое правило: не обязательно за девушкой ухаживать, достаточно один раз ее как следует рассмешить.

Знал ли я, что ни о каких романах с иностранками не может быть и речи? Конечно, знал! Об этом нигде не писали, по радио не говорили, но ни для кого это не было тайной. Разумеется, фестиваль есть фестиваль, важнейшее международное мероприятие, и готовились к нему, как положено: в магазины подбросили продукты, на автобусы, развозившие гостей, нацепили яркие значки в форме цветка, чиновникам приказали не хамить, а милиционерам улыбаться. Однако и советскую власть никто не отменял. И те, чьей профессией была бдительность, утроили старание. В помощь органам мобилизовали комсомольский актив. Возле Большого театра я встретил Димку Ипполитова, симпатичного охламона, который жил в Столешниковом переулке и прежде постоянно хвастался драками с пацанами из Марьиной Рощи. Теперь же он попал в помощники органов и с восторгом рассказывал, как их комсомольская бригада отлавливала девчонок, гулявших с иностранцами, отводила их в пятидесятое отделение милиции и в специальной комнате стригла наголо. Особую гордость вызвал у него случай, когда их команду послали патрулировать Пресню, и они застукали преступную парочку в самом неподходящем месте, в заросшей аллее Ваганьковского кладбища, прямо между могилами. Парень-иностранец мало что понял, и, застегивая штаны, смущенно бормотал: “Мир, дрюжба”. А девчонка лет семнадцати, плача и натягивая трусики, уперто твердила: “Все равно рожу француза, все равно рожу француза!” Иностранца вежливо проводили к выходу с кладбища, а девчонку потащили в отделение составлять протокол и стричь.

Впрочем, в Димкиных откровениях не было надобности: тотальная слежка за строителями коммунизма была тогда привычным обстоятельством жизни, я, как и все, про нее знал, но не слишком боялся. Ну, следят, и что? Они ведь борются со шпионами, но я-то не шпион!

Конечно, умнее было не искать приключений на свое мягкое место. Но в двадцать пять лет, как и раньше, как и позже, если дело касалось женщин, никакие разумные соображения для меня цены не имели.

Короче, на второй день мы с Валери уже целовались, на третий вовсю обнимались, а вечером дня четвертого я повез англичанку на двадцатом троллейбусе в Серебряный Бор.

Тут, наверное, надо сделать в сюжете паузу, чтобы объяснить, на каком фоне развивались события. И, в частности, причем тут Серебряный Бор.

Дело в том, что Москва в середине пятидесятых была типичным городом трущоб. Не хрущоб — панельные пятиэтажки имени дорогого Никиты Сергеевича в ту пору только выходили из стадии проекта, — а именно трущоб. То есть бараков, подвалов, разваливающихся домов дореволюционной постройки, громадных коммуналок и старинных особняков, разгороженных фанерными стенками на убогие клетушки. Мы, например, жили тогда в самом центре, дом стоял на углу Красной площади и улицы Двадцать Пятого Октября (ныне Никольской) — но в полуподвальной квартире было девять комнат, и жило в ней тридцать три человека. Мы вчетвером — мама, папа, бабушка и я — обитали в восемнадцатиметровой комнате, и наш быт вовсе не считался нищенским: в соседней пятнадцатиметровой комнатушке жило пятеро: мать-одиночка с тремя дочерьми и стариком отцом. Кухня в квартире, естественно, была одна, уборная одна, а в ванной хозяйки даже стирать брезговали.

Никакой трагичности в таком существовании я не ощущал. Когда мне исполнилось двадцать пять, в нашу комнату втиснулось то ли пятнадцать, то ли двадцать моих друзей, и все разместились, и всем было хорошо и весело. Среди гостей были, кстати, нынешние классики: Женя Евтушенко, Роберт Рождественский, Лина Костенко, Илья Глазунов. И все они жили не лучше меня: у Жени, например, с мамой и сестрой была комнатка в двухэтажном деревянном доме, стены которого снаружи наклонно подпирались столбами. Конечно, были в столице и иные дома, особенно вдоль улицы Горького, нынче их называют “сталинскими” — там селилась высокая партийная номенклатура. Но эти хоромы никакой зависти у моих друзей не вызывали, они существовали как бы в другой стране.

До фестиваля Москва казалась мне очень красивым городом: Кремль с башнями, Красная площадь, Большой театр, Елисеевский гастроном, Центральный телеграф, к праздникам украшавшийся цветными лампочками, — что еще надо? Но когда по любимому городу мне пришлось чуть ли не сутками бродить вместе с юной англичанкой, я начал со стыдом замечать убожество московских переулков и бесчисленных развалюх в тесной близости от Кремля. Пришлось объяснять подружке, что все эти руины на самом деле ценнейшие памятники истории и культуры, которые вот-вот отреставрируют. Устав от вранья, я выкинул козырную карту: повез Вальку кататься в метро. Она смотрела, вежливо хвалила мраморные стены и мозаичные потолки, но потом осторожно поинтересовалась, зачем все это: ведь метро просто транспорт…

Теперь, видимо, надо объяснить, почему — Серебряный Бор?

В те годы долгой московской зимой, мокрой весной и дождливой осенью перед молодежью угрюмо вставала неизбежная проблема. Есть он, есть она, есть нарастающий вал страсти — но где? Мне еще повезло: я жил рядом с Зарядьем, островком старой Москвы с извилистыми переулками, глухими дворами, приземистыми домишками, подъездами почти без квартир и загадочными наружными лестницами, которые вели только на чердак, а иногда не вели никуда, просто утыкались в кирпичную стену. Эта романтика была темной и пыльной — но от безвыходности и она годилась. Зато летом была лафа: Измайловский парк, Сокольники, закоулки Нескучного сада и, конечно же, великолепный Серебряный Бор.

Тогда этот остров на окраине города был другим — не дачный поселок для московской элиты, а просто лесной массив с пляжем и узкими тропинками, едва видными среди густого кустарника. Последние городские фонари вечерами тускло светились лишь на конечной остановке троллейбуса. Идеальное место!

Девочка шла, куда я вел, на крохотной полянке села рядом со мной на траву — а потом вдруг заупрямилась. Причем не притворно, а по-настоящему. Нет и нет! Я удивился: наши девчонки никогда так себя не вели. Уж если поехала на ночь глядя в Серебряный Бор…

— Чего ты меня отталкиваешь? — спросил я почти возмущенно.

Она ехидно ответила:

— Потому, что у меня есть моральные принципы, а у тебя нет.

Мы вернулись в город.

На следующий день опять встретились и снова поехали в парк — на этот раз в Сокольники. Увы, повторилось то же самое: безлюдная полянка, темнота — и тонкие ручонки, упершиеся мне в грудь.

Видно, физиономия у меня была очень уж обиженная, потому что Валька сказала:

— Завтра я к тебе приду.

Я изобразил на лице величайшее удовольствие, но не уверен, что удалось скрыть охвативший меня ужас. Придет ко мне — а куда? Я уже догадался, что в странах, еще не дозревших до социализма, к любви на лоне природы относятся с меньшим энтузиазмом, чем у нас. Тем более Валери успела рассказать, что ее семья из восьми человек не только имеет в Лондоне девятикомнатный дом, но и собирается купить еще один, так как Валькина старшая сестра недавно вышла замуж. А я про свою коммуналку даже не заикался.

Ну, что тут прикажешь делать?

Не имей сто рублей. Сто друзей у меня было. На счастье, Алла и Роберт Рождественские, у которых была четырехметровая комнатушка в подвале рядом с Садовым кольцом, после рождения дочки получили новую жилплощадь в том же дворе — тоже комнату, тоже в подвале, но уже в шестнадцать метров. Переезд пока не состоялся, но ключ ребятам уже выдали. Там и мебель была — железная койка, накрытая байковым одеялом…

Утром я не отказал себе в удовольствии попросить:

— А теперь расскажи мне, пожалуйста, о своих моральных принципах.

Англичанка расхохоталась. Как же мне нравятся девчонки с чувством юмора!

Все десять дней до конца фестиваля мы с Валери почти не разлучались. Только на ночь — Вальке твердо напомнили, что спать гостям фестиваля полагается в общежитии. Мы целыми днями бродили по разноцветной, веселой, непривычно свободной Москве, заглядывали в музеи. Я знакомил англичанку с друзьями. Познакомил и со своей тогдашней девушкой Ингой, красивой, взбалмошной и зверски ревнивой. К моему удивлению, к Валери она отнеслась вполне лояльно, даже с симпатией. Я спросил:

— Чего же ты к другим ревнуешь?

— Но эта же уедет, — резонно ответила Инга.

Да, она уехала. Прощались мы долго и трогательно, обменялись адресами, даже условились о будущих встречах. Валери нарисовала план их лондонского дома и объяснила, как ночью через крышу крылечка можно забраться к ней в комнату. Я никогда еще не был за границей, и ничего мне в этом смысле не светило. Но почему-то казалось, что фестиваль все вокруг изменил, что старая жизнь ушла и началась новая, которая теперь и будет всегда.

Недели полторы после фестиваля Москву качала волна эйфории, потом улеглась. Газеты напечатали последние статьи о замечательном празднике прогрессивной молодежи мира. С автобусов сняли значки в форме цветка. Милиционеры перестали улыбаться, чиновники начали хамить. И стало ясно, что на деле все наоборот: новая жизнь кончилась и началась старая, которая теперь и будет всегда.

Но тут пришло письмо в непривычном синем конверте, с чужой маркой и обратным адресом по-английски. Валька писала то, что обычно и пишут девушки своим дружкам. Именно тогда я впервые узнал модное нынче слово “бой-френд”. Я тут же ответил, тычась в словарь, чтобы не оказаться безграмотным. Пришло еще письмо. Я снова ответил. Перед третьим посланием пауза вышла почти в месяц, я разобрал дату на штемпеле и понял, что Валькины письма читаю не только я. Впрочем, ничего неожиданного в этом не было.

А потом мне пришла повестка из райвоенкомата: явиться тогда-то, во столько-то, в комнату такую-то, к майору такому-то. Зачем я понадобился родине, не указывалось.

Я пошел, куда звали. Майор такой-то разговаривать со мной не стал, а проводил на второй этаж, в комнату без таблички. Там сидел штатский мужчина лет пятидесяти, плотный, седоватый, с простым и вполне добродушным лицом. Он поинтересовался, где я учусь, как учусь, занимаюсь ли общественной работой. И лишь потом спросил, знаю ли я такую фамилию — Валери Цвайг. К вопросу я был готов и ответил, что, конечно, знаю и даже с ней переписываюсь.

— Ну-ка, Леонид, честно, по-комсомольски, — спросил мужчина, — что у тебя с англичанкой было?

— Да все было, — сказал я.

— Совсем все?

— Совсем.

— А ты не знал, что с иностранками не рекомендуется? — уже построже спросил собеседник.

Я ответил с вызовом:

— Конечно, знал. Но что, их парням наших девчонок можно, а нам ихних — нельзя?

Мужчина в штатском удивился, помедлил — и сделал вывод:

— А что? Пожалуй, патриотично!

Насколько помню, это был первый серьезный патриотический поступок в моей жизни.

Вот только письма из Лондона до меня больше не доходили.

ЧТО МОЖЕТ ПРЕЗИДЕНТ?

Некоторое время назад позвонил Александр Михайлович, журналист на пенсии, чья профессиональная обязанность и возрастная привилегия смотреть на любое начальство критическим взглядом. Он так и смотрит. Но на сей раз произнес удивленно и даже виновато:

— Видел по ящику пресс-конференцию Путина… Ты знаешь — ну, понравился он мне! Ничего не могу поделать — понравился.

После чего, уже в полном соответствии с профессией и возрастом, стал нести власть: и деревня развалена, и с соседями по СНГ переругались, и телевидение сплошь холуйское, смотреть противно, и земельные паи, которые Ельцин дал крестьянам, фактически назад отобрали… Но все это было про власть — никак не про Путина.

Действующий президент нравится не только пожилым журналистам. Рейтинг доверия ему очень высок — даже в самые критические моменты не опускался ниже сорока девяти процентов. Два раза подряд Путина без проблем выбирали уже в первом туре, а если бы решил плюнуть на Конституцию и выставиться на третий срок, можно не сомневаться: избиратель тоже плюнул бы на Конституцию и в третий раз проголосовал за суперпопулярного кандидата. В Америке Рейгана называли когда-то тефлоновым президентом: при всех ошибках правительства к нему лично никакая грязь не приставала — подчиненных ругали почем зря, а бывшего актера на ковбойские роли легко избрали на второй срок и, когда пришло время, проводили с почетом. Его знаменитые шуточки повторяют до сих пор. Похоже, Владимир Владимирович тоже тефлоновый президент. И это не случайно, дар вызывать симпатию у него очень развит: молодой, спортивный, остроумный, находчивый в полемике, без всякой бумажки способный ответить на любой вопрос. Всегда вежлив, практически не срывается. Неудачные высказывания случаются, но очень редко. Так что популярность его честно заработана.

Хороший глава государства обязан вызывать симпатии народа: доверие к нему — основа стабильности в стране и обществе. С этой задачей Путин справляется прекрасно и без видимых усилий.

Комфортно быть президентом при таком рейтинге? В какой-то мере — да. В какой-то мере — нет. Ведь психологическая ситуация в России сегодня поразительна: народ так же массово, как принимает президента, отвергает все прочие ветви и слои власти. Правительству не верят, министров несут по всем кочкам, милицию, прокуроров и судей считают скопищем взяточников, депутатов презирают. Из заметных политических фигур лишь трое-четверо имеют непозорный рейтинг — все прочие толпятся в жалком промежутке от двух до пяти, совсем как в знаменитой книжке Корнея Ивановича Чуковского. И когда Путин в очередной раз садится в самолет, погружается в подводной лодке или хотя бы становится на горные лыжи, делается жутковато: а ну как вдруг, всякое же случается — что будет тогда с хрупкой российской стабильностью? Даже неустойчивой стране нужен минимальный запас прочности — а где он у России?

Как же объяснить этот парадокс: очень популярный президент при очень неуважаемой власти?

Дело тут, видимо, вот в чем.

Как я уже отметил, казенные люди совершенно неоправданно ставят знак равенства между понятиями “страна” и “государство”: эти понятия не только не тождественны, но во многом противоположны. И государственный чиновник служит стране только там, где народ его очень жестко контролирует. В нынешней России система такого контроля не отлажена: общество не развито и аморфно, наиболее популярные средства массовой информации прибраны к рукам как раз властью, суды угодливы, парламентская оппозиция убога, внепарламентская беспомощна. Народ все это чувствует, поэтому бесконтрольное государство не пользуется у него ни доверием, ни уважением.

Президент — глава государства, функционер номер один. В то же время он как человек, всенародно избранный, — лидер страны, то есть общества и народа. Именно в нем ищут защиту от беспредела чиновников. Именно он, хоть и нежестко, все же требует от аппарата заботиться о людях, о детях, стариках и инвалидах, именно ему пишут письма с жалобами, именно на него надеются, хотя и понимают, что сквозь толщу бюрократии живой голос пробьется крайне редко. Но президент, в отличие от чиновников, все-таки свой. На кого еще прикажете надеяться?

Есть ли у такой надежды основания?

Мне кажется, есть.

Американцы говорят, что любой президент во время своего первого срока думает о том, как выиграть выборы еще раз. А во время второго — что о нем напишут в учебниках истории. Безразлично ли Путину, что о нем напишут в учебниках? Полагаю, что нет. Он человек достаточно молодой, у него еще будет возможность когда-нибудь эти учебники прочитать. Дочки растут, скоро внуки появятся — неужели захочется всем им оставить опозоренную фамилию? Да и вырос он в обычной семье, учился в обычной школе, и тяготы рядовых людей вряд ли могут быть для него пустым звуком.

К тому же в самых важных вопросах экономической политики — а ведь все держится именно на ней! — президент держится мягко, но последовательно и от реформ, даже так называемых непопулярных, но, увы, необходимых, не отказывается. Да и как от них отказаться? Не ценой же гибели страны.

Если кратко, принципиальные высказывания Путина сводятся к следующему.

Порядок, установленный Конституцией, надо соблюдать — никакая законность невозможна в стране, где нарушается основной закон.

Пересмотр итогов даже несовершенной приватизации нанесет экономике непоправимый ущерб.

Только труд свободных людей может привести страну к процветанию.

Россия — часть Европы, ее культура — часть европейской культуры.

Страна должна прочно войти в мировое сообщество и занять в нем достойное место, соответствующее ее достижениям, ее человеческому и природному потенциалу.

Возврат к тоталитарному прошлому невозможен.

Хотя все эти тезисы высказываются крайне осторожно, чтобы не злить консервативную оппозицию, достаточно ясно, что Путин видит будущую Россию страной демократической, с развитой рыночной экономикой, с уровнем жизни, постепенно приближающимся к европейскому. Это наверняка чувствуют лидеры развитых стран (а все развитые страны демократические), и этим объясняются их тесные, даже дружеские контакты с Президентом России. Никакой дипломатией это не объяснишь — когда Лукашенко, в пику восточному соседу, попытался примкнуть к соседям западным, у него ничего не вышло, в Европу минского правителя не пустили, резко завернув от ворот.

Словом, не так уж трудно понять, чего хочет президент.

Куда трудней ответить на другой вопрос: а что может президент?

На первый взгляд кажется, что может все, стоит лишь отдать команду. Все руководящие рули в его руках!

Увы, на деле глава государства может не так уж много.

Еще при советской власти, когда партийная верхушка командовала страной и даже намека на оппозицию не существовало, министром культуры был назначен Пономаренко, секретарь ЦК, смелый человек с хорошей партизанской биографией. Одному из писателей, знакомому еще по войне, он сказал: “Постараюсь сделать что-нибудь хорошее, но много не смогу — его величество аппарат не позволит”. Так и вышло: кое-что хорошее сделал, а потом аппарат его съел. Силу аппарата он оценил объективно — “его величество”.

Возможно, Путин эту байку не слышал. Но как чиновничья верхушка убрала Хрущева, помнит наверняка. И уж тем более помнит, как в девяносто первом верные соратники осадили в Форосе Горбачева и ввели танки в Москву. Как в девяносто третьем попытались учинить нечто подобное с Ельциным. Причем все делалось по одной модели: сперва первое лицо пугали американскими кознями и заговором демократов, а потом вторые и третьи лица устраивали молниеносный дворцовый переворот. Что, в общем-то, было им нетрудно: именно они, “жадною толпой стоящие у трона”, хорошо знали и коридоры власти, и секретные проходы в этих коридорах.

Недавно была обнародована очень забавная деталь заговора высшей номенклатуры против Хрущева: эти ленинцы-сталинцы, а к тому времени уже хрущевцы, закрывали глаза на многое, но не стерпели, когда Никита решил ликвидировать самый главный закрытый распределитель страны на улице Грановского, исправно снабжавший икоркой и осетринкой членов непогрешимого Политбюро. И на этот раз, в полном согласии с марксистской теорией, бытие определило сознание.

Осудить чиновников легко. Но и понять можно. Про них в учебниках истории не напишут, им славу не поют, рейтинги у них низкие, жизнь опасная — сегодня в кабинете, завтра на нарах. А ведь у всех семьи, дети, внуки. И надо как-то выполнить первую реальную заповедь человека: позаботиться о семье. Значит, нужно прихватить побольше здесь и сейчас. И никак за это не ответить. А для этого просто необходимы круговая порука и круговая оборона. Тут как в Академии наук: даже в годы ссылки опального Андрея Дмитриевича Сахарова его из ученого синода не исключали. Коллеги уперлись, понимали: сегодня соседа, завтра меня. А нынешние чиновники покруче академиков: и возрастом моложе, и зубы крепче, и цепкость выше. Так что за всеми дуновениями сверху они следят очень внимательно. И спаяны прочно: конечно, во главе вертикали власти глава государства, но состоит-то вертикаль именно из чиновников.

Когда действующий президент на фоне нищенских пенсий в разы повышает зарплаты министрам и депутатам, видно, как неловко ему объяснять народу этот указ. Но что делать: даже лидеры порой вынуждены выбирать среди двух зол, и не всегда угадаешь, какое из них меньшее. Помню, как в конце восьмидесятых наших демократов возмущала непоследовательность Горбачева — кто же знал, что тогдашний глава государства правит страной с пистолетом у затылка, что не он руководит номенклатурой, а номенклатура ставит ему один ультиматум за другим.

Но дело не только в постоянной, хотя и дремлющей чиновничьей угрозе. Есть множество чисто житейских причин, мешающих руководителю высшего ранга делать то, что он хочет. Прошу прощения за принижающее сравнение, но даже председатель дачного кооператива очень относительный хозяин в своей вотчине: конечно, он может отдать распоряжение, но как его выполнят охранник, сантехник и дворник, зависит только от их настроения, выгоды и степени трезвости. Даже понятное желание расставить на ключевые посты своих людей, то есть однокашников, однокурсников, бывших сослуживцев и личных друзей, мало что гарантирует: ведь под ключевыми постами есть другие, тоже ключевые, и еще ниже ключевые, и сбоку ключевые — страна огромная, скамейка запасных короткая, и на все ключи просто не хватит надежных рук. Вот и приходится ладить с новой номенклатурой, мириться с ее бездарностью, ленью и вороватостью и даже от должности отстранять так, чтобы отставленные не озлобились, а оставшиеся не сговорились и не ощетинились — не случайно явных неумех, как правило, не выбрасывают на улицу, а перемещают в другой кабинет на том же этаже. Вспомните, сколько почетных ссыльных в одном Совете безопасности!

Между страной и государством идет постоянная борьба, вроде перетягивания каната. Стране нужно больше свободы, государству больше власти. Президент посередке: его задача так регулировать эту борьбу, чтобы никто не побеждал. Победит государство — гангрена и всеобщая нищета. Победит страна — анархия. В любом случае должность президента станет шаткой, декоративной, а то и вообще ненужной.

Сегодня перетягивает государство, чиновники растут в количестве, и они все влиятельней. Они мощно давят на президента, требуя все больше прав, власти и собственности, и давление это почти ничем не уравновешивается. Страна не давит! В очень редких случаях она хоть как-то реагирует на чиновничий нахрап. Скажем, после разумной по сути, но неподготовленной и толком не объясненной монетизации льгот вышли на улицы пенсионеры — аппарат почти сразу отступил, он прекрасно понимает опасность даже малых потрясений. И опять все тихо, до очередной глупости начальства. А президенту что прикажете делать? Он просто по должности обязан быть в центре, как киль под днищем корабля — стоит киль сместить, и при первой волне судно опрокинется. Однако при сильном давлении главе государства в центре не удержаться — придется смещаться, пока корабль...

Впрочем, не будем пессимистами.

Это лишь кажется, что аппарат всесилен и непобедим. К счастью, у него есть слабое место — своя пятка, не закаленная огнем.

Как ни странно, чиновный мир держится прежде всего на слове. На том, что за многие годы монархии и диктатуры “государство” стало восприниматься нами абсолютным синонимом страны, родины, народа. И главное, что сегодня необходимо — исключить из активного словаря этот термин с предельно извращенным содержанием. Заменим слово “государство” словом “аппарат”, и все станет просто и ясно. Ясно, что налоги мы платим чиновникам и, значит, имеем право с них спросить за все до копеечки траты, ясно, что они должны сообща владеть только минимумом собственности, вроде почты и телеграфа, ясно, что их место не над обществом, а под ним, ясно, что контролировать прессу чиновнику должно быть категорически запрещено, как вору запрещено контролировать судью.

Тогда и президенту станет легче служить стране, и киль вернется на свое срединное место, и корабль, будем надеяться, не опрокинетя.

Версия для печати