Михаил Ефимович Головенчиц — прозаик, поэт, автор многих книг. В “Неве” печатается с начала 60-х годов. Живет в Санкт-Петербурге.
* * *
Каин Авеля не сторожил,
Говорил: “Нет, не сторож я брату”,
Кровь текла понемногу из жил
В век другой, где господствует атом.
Много ль разницы в этих веках,
Изменилась ли суть в человеке?
Кровь другая ль теперь на руках
В двадцать первом начавшемся веке?
Сколько раз, сколько раз, сколько раз
Слышим мы про пещерные страсти,
Милосердие есть ли у нас
И добро ли всегда в нашей власти?
В мире том, где страданий полно,
Самых разных не счесть наказаний.
Но о братоубийстве давно
Не слагают библейских сказаний.
Альбом
Сколько их в альбоме, старых фото,
Уж не стать мне старше никогда,
Ведь альбом — он не доска почета,
Оборвались нити навсегда.
Времени былого отпечатки
Наложил на эти лица бог.
Радостей в них сколько, и печалей,
И следов тропинок и дорог.
А с другого, новенького, снимки,
Взявший старт, в упор глядит на нас
Белый свет увидевший Максимка —
Правнук. В просторечье просто Макс.
Для него отдельные страницы
Выделены нынче на года.
— Может, будет он и наши лица
Помнить. Хоть, конечно, не всегда.
Он еще пройдет дорог немало
И в родном отеческом дому
В руки тот альбом возьмет устало,
Прикоснется к детству своему.
Земля
Все меньше красоты и больше грязи
На нашей старой матери-земле
Хозяева ее — князья иль князи
Предпочитают властвовать во мгле.
...Я за нее не произносил присягу
И не ходил в атаку на войне,
И все же я в нее однажды лягу,
И боль ее всегда живет во мне.
* * *
Памяти П. М. Булушева
И выйти из проклятого болота,
Сгущается туман. Кругом враги.
Трясет в ознобе ленту пулемета,
И чей-то голос слышен: “Помоги”.
А он сражался хорошо и смело,
Неужто все? Пути к спасенью нет?
А голос вновь: “Ну что это за дело?
Ведь я прошу тебя. Проснись же, дед!
Он вздрагивает, веки открывая,
И на ребенка устремляет взгляд.
Окончилась Вторая мировая
Уже немало лет тому назад.
Ах, Настя, ясноглазая девчонка,
Его последних лет и смысл, и суть.
“У куклы не шевелится ручонка,
Ее поправь ты, дед, хоть как-нибудь”.
И пулемета нету под рукою.
Он вспоминает — отошла беда —
И гладит внучку с нежностью такою,
Какой еще не ведал никогда.
* * *
Былым страстям и нежным чувствам крах,
Иная мера в жизненной победе.
Лопахин нынче рашен олигарх,
Раневская, похоже, бизнес-леди.
Не сад вишневый, корабельный бор
Уходит иноземцам на продажу,
Где властвует закон, где правит вор,
Порою трудно разобраться даже.
Но как в прекрасном,
как в волшебном сне,
Храня в душе призвание поэта,
Стучит и ныне дятел по сосне,
не слыша, как срубают древо это.
Саша
Плакала Саша, как лес вырубали.
Н. Некрасов
Саша не плачет, как лес вырубают,
Что же ей плакать, коль чаша полна —
Саша от жизни с лихвой получает
Все, о чем только мечтала она.
Баксы, брильянты — привычная норма,
Плата мужчин, не подарок небес.
...Катит на Запад на грузных платформах
Круглый, под корень подрубленный лес.
Что там законно, а что незаконно,
Пусть разбирается кто-то другой.
Саша с Некрасовым незнакома,
Кто вообще этот парень такой?
Может, он питерский, может, тамбовский,
В Думу иль в загс пролезавший хитро.
Был и другой — Константин Паустовский,
Тоже хватался чуть что за перо.
Что и сказать, вспоминают их мало,
Помнить о них — невеликая честь.
Да и подумать-то, что с ними стало,
Их воде нету, а Саша-то есть.
Может быть, годы иные настанут,
Дружные с честью людскую года.
Лес беззащитный валить перестанут.
Бедная Саша заплачет тогда.
* * *
Очередь за пенсией на почте —
Трудной жизнью меченый народ,
В богатеи вы его не прочьте,
Им судьбой иной назначен счет.
Вот старушка в древнем полушалке,
Что у “мессершмиттов” на виду
Сбрасывала с крыши зажигалки
В сорок первом питерском году.
А за ней другая, “молодая”,
Что в блокадном не была плену,
Не жила бабешка, голодая,
И не хочет слышать про войну.
— Ах, за что вам только платят вдвое
И за что дана вам всюду честь.
...Эта почта. Нет здесь поля боя,
А посмотришь, вроде бы и есть.
Здесь совсем недолго быть им вместе,
Но они упорно, день за днем
Справедливость меряют не честью,
А давно потрепанным рублем.
