Павел Успенский
Павел Федорович Успенский родился в 1988 году в Москве. Вошел в список премии “Дебют” (2005). Публиковался в поэтической антологии “Знаки отличия” (М., 2005).
                                  
                 * * *
Поэзия, игра масштабов,
что если я теперь умру,
но жизнь во что бы то ни стало,
как мебель, тряпочкой протру?

О хитрое приспособленье
для привыканья, для того,
чтобы кричать, когда мгновенье
огромней мира твоего.

 
                 * * *
Эта так называемая меланхолия
приелась, как песенка, как яблока хруст на зубах.
Как мы тебя лелеяли, холили,
так что ж ты творишь, оставляя нас всех в дураках?

О коварная женщина! и утешиться с тобой невозможно,
и нельзя не любить. Только клясть и к тебе возвращаться.
Видно, есть в тебе что-то от истины, может,
этот ужас в глазах и надежда беззубого счастья?

“Хочешь, милая, я тебя причешу
гребнем античным, подарю дорогое колечко?” —
“Не спеши, — говорит, — расставаться”. — “Да я не спешу!” —
говорю и вздыхаю, как подкаблучник-сердечник.

“Так что же нам делать, если ты настолько умна,
что водишь всех за нос веками и все — что ни есть — твое?”
А она молчит, опускает глаза, и боится остаться одна,
и, видимо, любит меня сильнее, чем я ее!

                 * * *
На краю воображения,
по кайме уничтожения
ходишь, ум, убог и наг,
колобродишь кое-как.
славный маленький оборвыш,
повседневности найденыш,
канцелярский скучный мышь,
в ящик песенки свистишь!
и чего тебе заботы:
бытия перевороты,
слова мутная волна? —
бездна бездною полна.
знай свой хаос одинокий,
безнадежно однобокий,
монотонный, как глаза
собеседника-зануды,
и, как кашель от простуды,
ясность ведай иногда,

чтоб в тоске воображения,
на краю уничтожения
жизнь, как длинное прости,
на руках к тебе нести.

 
                 О себе

недостойный небожительства,
все к трагедии сведя,
бродит образ положительный,
самого себя губя,

в зыбкой боли непричастия
к чудесам и словесам
носится в своем несчастии,
а зачем — не знает сам.

как осенний лист уступчивый,
подыгравший всем ветрам,
ходит, пасмурный, улыбчивый,
и разносит по умам

тленный бред существованья,
и от скуки сам себя
все казнит непониманьем,
мир, как кашу, не любя.

 
                 * * *
Сигарета за сигаретой,
как рука за рукою тянется,
столько дыма, что деться некуда,
и поэзии не останется,

и, когда ты сидишь задумчиво
в добром обществе старых чашек,
только время тебя замучает
этим голосом одичавшим.

 
                 ОКУДЖАВА
                 
Вот у него все кончилось, а он
Идет в больших очках, чуть-чуть сутулясь,
Своею киноведческой походкой
И маленькую нежность сохраняет,
Себя отдавши песенкам своим.
И вроде мир — такое захолустье,
Мол, дескать, “цель оправдывает средство”,
И современники все как-то непонятны...
А он влюбился в маленькую душу,
К которой иногда приходит вечность —
Как гость любимый к нам на чашку чая —
Простая человеческая вечность,
И, кроме этой, — нету никакой.

 
                 * * *
                 
Когда-нибудь усталые стихи
Устанут вспоминаться наяву,
Скрипеть, как парусник или бронхит,
Переселяться в губы, чтоб любить…

А человек устанет говорить,
Когда поймет, что то, чем он живет,
Необходимо только, чтобы жить,
Из горечи высасывая мед…

 
                 * * *

Пьян, пьян,
Только пальцы дрожат, не слушаются.
Слов я
Не могу подобрать, только губы кушаются.

Что мне
Прокричать тебе, чтобы ты услышала
Во тьме,
Там, где даже кожей так трудно дышится.

Все ночь —
Эти плечи бессонные, глаза усталые.
Шла б прочь
Сентиментальность дурная, высокопарная.

Здесь мы
Не сидели, не обнимались,
Как бы
Жили-были и после только прощались.
А речь,

Как забытая речка, только мельчала
И течь
В тридесятое царство в беспамятстве
                                  забывала.
Забудь,
Ради бога, забудь все, что станет небылью,
И будь,
Ну, хотя бы синонимом этой мебели!

                 * * *
Придуманного не отменишь, и
Конца не существует песнопеньям,
И все они живут, как тени,
Покинувшие образы свои.
А ночью тело оставляют души,
И собираются друг друга слушать,
И петь друг другу долгую печаль,
Когда им всем невыносимо жаль
Исчезнуть, раствориться в этом дыме
И в несладимость впасть, как в пустоту,
И ты, придуманное, расскажи мне,
Как слово застывало на лету
И падало в измученных догадках,
И мыслью продолжалась чехарда
Событий и страстей, и все когда
Вдруг изменялось в странное когда-то,
И вслед менялись милые глаза.
Нам снилась человеческая участь,
В которой мы не знали ни аза,
Но видели броженье и текучесть
И понимали — добрая звезда
Нас доведет и верный сон замучит.
Но остается то, что говорят,
Так в зеркале стоит изображенье,
Когда оно не ощущает взгляд,
И человека нет, и звукоряд
Струится в прошлое без выраженья.

                 * * *
Там, в мучительном, но прекрасном
Бесконечном воображении
Сладко яблоко, смерть ужасна,
И не нужно опровержений,

И как будто все так же, только
Жизнь развязывается насквозь,
У потомственного алкоголика
Так язык не блуждал небось!

И в брожении слов нетвердых
Утверждается материк
Мертвых образов, мыслей мертвых
И людей, существующих в них.

Так встречаем мы странно как-то
В самом бьющемся торжестве
Тех, пред кем насквозь виноваты,
Виноваты во всем, вообще!

 
                 * * *
                                  Е. Ц.
Поедемте в Грецию, там говорят
На древнегреческом, бродят философы
И драматурги, друг друга гнобя,
Как продавщицы простоволосые.

Или слепцы, что нам ведают о
Тяжести медной сердца шершавого,
Где по рубцу узнают одного
Нехитроумного, но долгожданного.

Здесь же похожи мы на голубей,
Годных лишь в пищу, серых и нищих.
Что же, давайте поедем скорей
На дирижабле или на бричке.

Может, я тоже замыслил побег
От бытия, что давно долженствует.
Все может быть, но, видать, человек
Тем существует, чем существует.

Или, бывает, в кафе где-нибудь,
В клубе какого-то тихого дыма
Путник возникнет, уставший чуть-чуть,
И вдохновенно прошепчет: “Афины!”

 
                 * * *
                                  Е. С.
хандра ни о чем, просто так хандра.
дай мне сигарету, пожалуй что,
пока на улице ерунда,
пока не больно с тобой еще

сидеть и блуждать в этой нелюбви
и ждать, что что-нибудь произойдет,
то есть соскабливать нагар забот
тонким лезвием болтовни.

я знаю тебя, а слова все те же,
вся дача, как Ноев ковчег, плывет.
и что пониманье, и что надежда,
моя хорошая? — чушь, и все.

зато вот выпьешь чуть-чуть отравы,
и станет плохо, то есть хорошо.
в страхе пред смертью всплывет хотя бы
серое, милое естество.

 
                 * * *
мысль рождается не там,
где язык заправлен словом,
из какого-то другого,
неподвластного словам
бытия она дается
на изломе всех страстей,
как ведро для дна колодца
мрачной мудрости людей.

                 * * *
есть блуждающая тяга
жизни быть самой собой,
в примирении хотя бы
с перевернутой землей,

в грустном дыме, в душном счастье,
в равновесии сердец
быть самой собой, свистящей,
удивляющей, молящей,
быть желанной, наконец.

 
                 * * *
                                  Н. Г.
Утро. Дворники седые
Оттирают небо с улиц,
Угощают “Беломором”,
С хмурым небом не в ладах.

Время движется опрятно,
Все по кругу, как лошадка
Тащит маленьких детишек,
Громко фыркая на жизнь.

Я и сам когда-то рад был
Снегу, тихому, как шепот,
Снегу, нежному, как имя,
Повторенное сто раз…

Вечер. Все как будто так же,
День прошел, как бы прохожий,
Не спросив названья улиц
И который нынче час.

День ушел к шестому чувству,
Пообедать, выпить чаю,
А тебя я не увидел.
Грустно. Ночь. И спать пора.

 
                 * * *
С ощущением вечного de2ja1 vu,
Под скрипящим ободом перерождений
Жить с омерзением от возвращений,
Но возвращаться в пустую прю

Как-то не хочется, да и не надо,
Будто заказана кем-то навек
Воображенья густая рулада
Под окнами разума. “Се человек!” —

Ты скажешь серьезно и улыбнешься,
Откусишь печенья и чаем запьешь,
И быт остановится вкрадчивой кошкой,
И перерождений пьяный дебош

Отправится оптом в страну зазеркалья,
Кокетливой женщиной канет — и все.
И все повторится в тоске узнаванья:
И ты, и печенье, и стихотворенье,
И воображенье замкнет в колесо.