Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Нева 2007, 5

Loveц

Повесть

Сюзанна Марковна Кулешова родилась в1960 году. Окончила Ленинградский горный институт. Работала: во ВНИГРИ инженером-геологом, в частной школе учителем, редактором и копирайтером в рекламном издании. Публикации: газеты “Ленинские искры”, “Искорка”, сборник стихов “Геологи — романтики”. Живет в Санкт-Петербурге.

Loveц

Алану Рикману и Матвею Мишталю —
лучшим в своей игре

I

Oтпуск — это функция, монотонная, ограниченная сверху и снизу, а потому имеющая предел, стремящийся к последнему дню. Или: в отпуске всегда найдется хотя бы один день, который окажется последним. Докажем от противного. Допустим, такого дня нет, но тогда последовательность дней расходится… Господи! Что за чушь! Только в кошмарном сне… И-ме-нно. Во сне. Будильник надорвался, охрип, и теперь непонятно, икает он или тикает.

Последний день отпуска был вчера.

Не то чтобы на службу идти было неприятно. Скорее как-то странно после почти двух месяцев относительной свободы от навязчиво привычного уклада жизни. Во всяком случае, хочется мне или нет — не вопрос. Возвращение из отпуска есть осознанная необходимость, а стало быть, свобода не отменяется, а приобретает свойства функции, ограниченной… О-о-о! Нет! Нет! Кофе, где мой кофе? Я еще сплю, я не человек. Точнее, человек, но какой-то другой.

Странно, но мерное урчание кофемолки действует более эффективно, чем истеричные вопли будильника. Уши проснулись — это уже я! С добрым утром, Анна, прочь скорей с дивана, открывайся, ванна, капает из крана. Да, опять капает, а все сантехники — двоечники. С краном я вечером сама разберусь. Может быть.

Чем хороша знакомая дорога? С одной стороны, ты можешь думать о чем-то своем, ноги все равно приведут к конечной цели, а с другой… С ДРУГОЙ СТОРОНЫ ДОРОГИ. Всегда можно увидеть что-то удивительное, что не разглядел бы в стремительной смене впечатлений незнакомого пути. Воздушный шарик, зацепившийся за водосточную трубу, отчаянно борется со своей вынужденной привязанностью. Ему бы лететь в небесах, но порыв бросил его к этому дому, этому алюминиевому поясу на изящном изгибе водостока, и теперь ему осталось только медленно терять свое естество, пока… Ладно, неважно.

А еще, это бывало, наверное, с каждым, когда в сумраке толпы вдруг неизвестно откуда взявшийся свет отметит одно-единственное лицо, даже не само лицо, а его отражение в стекле затемненной витрины. На миг. И ты понимаешь, что уже никогда не увидишь его снова и, скорее всего, забудешь. Но сейчас у тебя есть шанс, хотя бы мысленно, развить какую-нибудь тему, прикоснуться к чужой, придуманной жизни, прожить ее, как свою, и вдруг протрезветь на пороге истинной цели, то есть перед дверью любимой школы. Возможно, грезы и впрямь сродни алкогольному опьянению. Они невероятно притягательны, и мы возвращаемся к ним при каждом удобном случае, когда идем знакомой дорогой. И пусть пробуждение приносит страдание. Здравствуй, родная дверь, почти между мирами.

С чем можно сравнить работу школьного учителя? Представьте себя орнитологом на птичьем базаре. Нет, это тоже требует дополнительных комментариев. Тогда, быть может, вы смотритель Ниагарского водопада с обязанностью отслеживать весь попадающий в него мусор и по возможности его, то есть мусор, устранять. А теперь вообразите: вы пришли на службу, а водопада нет, и вместо рева воды на ваши уши обрушивается тишина. Она тут же дает команду в мозг: “Что-то не так!” Однако паника сменяется чудной смесью облегчения с разочарованием. Просто до первого сентября еще неделя, и Ниагарский водопад на каникулах.

— Здравствуйте, Анна Анатольевна, рада вас видеть.

— Добрый день, Наина Глебовна.

— Совещание, как вы, несомненно, знаете, уже через час, но мне хотелось бы кое-что прояснить заранее.

— Да, я вас слушаю.

— У нас опять проблема с классным руководством в одиннадцатом-первом. Зная ваше отношение к этому классу, я бы вам могла рекомендовать его в качестве курируемого.

Директор наш обычно ничего не просит и даже не рекомендует — она приказывает, и все возражения имеют силу не более жужжания назойливой мухи, в лучшем случае вам удастся вовремя вылететь из поля действия убедительных ее аргументов. Рекомендации, стало быть, да еще в таком мягком обрамлении — вещь необычная, непредсказуемая, следовательно, опасная. Никаких компромиссов.

— Вы же знаете, у меня есть класс, и я не могу, при всей любви к единичке, оставить его.

— Не беспокойтесь. Я не ждала другого ответа. Мой вопрос был простой формальностью. Итак, через час в учительской.

Пустые кабинеты, дремлющие в ожидании начала уроков, содержат в себе нечто таинственное. Как будто следы прошлого и будущего переплелись, создав пустоту настоящего. Но эта пустота неустойчива, в ней гораздо больше напряжения, чем в заполненности. Потенциальная энергия пустоты побуждает к действию. Начнем с самого простого, тривиального и, скорее всего, ненужного. С разбора прошлогодних тетрадок с творческими работами. Иногда встречаются шедевры, достойные отдельного издания “Тысяча самых невероятных сочинений”. Физико-математический лицей навязывает свои порядки, создает особенные условия и приучает к своеобразным оборотам речи. Например, в сочинениях, скажем, о своеобразии поэтических приемов Блока каждая вторая работа начинается фразой: “Допустим, что…” или “Примем, что…”. Оборот “Отсюда следует…” хорошо, если пишется словами, а не математическими символами. Самое замечательное — заключение “Что и требовалось доказать”, встречается почти у каждого.

Надо же, у меня остались еще с первой четверти прошлого года три листочка, вложенные один в другой: опусы неразлучной троицы из той самой единички, которую … нет, даже не думать, у меня свой класс.

Хотелось хоть как-то увлечь лицеистов Островским. Пьеса “Гроза” в матшколе, разумеется, не бестселлер, но писать монологи от лица персонажей им в принципе нравилось. Однако в данном случае они в некотором смысле превзошли все мои ожидания. Половина работ имела один общий первоисточник, при желании вполне обнаруживаемый, были еще монологи девочек, — в смысле Кабанихи. Но эти три, — просто психологические портреты авторов. Первая — сухая, логичная: ни эмоций, ни чувств, ни единой орфографической ошибки. Десять строк компьютерной программы, имеющей некоторое отношение к Борису. Вторую можно было читать только между строк: “Не мучайте меня, поставьте „три“ и больше не отвлекайте всякими глупостями от серьезных и важных дел”. Третье же… этот ребенок умеет удивлять. Еще перед выполнением работы он умудрился с моего соизволения (сама не понимаю как) чуть-чуть изменить задание и писать монолог читателя — ну да, один из наиболее второстепенных персонажей, по его же собственному высказыванию. Я не стала оценивать эту работу.

“Мне глубоко безразличны все эти вымышленные герои с их мелкими страстями и пустыми душами. Они не способны ни страдать, ни верить, ни быть смиренными, ни гордыми. Мир их ничтожен, разум мертв, и мне нечего сказать от лица ни одного из них”. Вот так. Что делать учителю литературы, который в глубине души иногда думает так же? Игра идет не по правилам. Или наоборот: самое главное правило учителя — позволить ученику, не боясь, высказать любую мысль. Позволить себе не навязать своих идей, не придавить авторитетом или хотя бы не ограничить сверху оценкой.

О, возлюбленные нами всемогущие оценки! Мы их получаем при рождении: тест на количество верно показанных рефлексов — и ты уже потенциальный двоечник или отличник по жизни. И, чем ты становишься старше, тем тяжелее вырваться из окружения проставляемых баллов. Мир рабов, где мотивацией любой деятельности служит стимул — оценка. И мы, учителя, следующие после педиатров, выращиваем полноценных его жителей. Оценка — предмет бесконечных споров на педсоветах.

— Давайте их отменим вообще.

— Тогда кто же учиться будет?

— Ходили же за Аристотелем ученики без всяких оценок.

— Ну, мы тут не Аристотели!

А кто? Если не Аристотели, то, что мы здесь делаем? Пытаемся научить тому, чему нас учили? Теми же методами, только с учетом собственного опыта ученичества, не очень-то блестящего и, увы, всякое бывало, не всегда честного. Не давая права юному гению выбирать то, что ему действительно нужно, а посредственности оставаться честной посредственностью. Да и кто, опять же, оценит, кто гений, а кто нет.

О чем думаешь, учитель? Скажи правду, интересен тебе самому твой предмет? Считаешь ли ты его самым важным, красивым, веришь ли, что без науки, которую ты преподаешь, не выжить? Если нет — уходи! Если да — ученики сами придут к тебе, и между вами не будет ни стимулов, ни оценок, а только распахнутые двери бесконечных миров. И все эти мысли, разумеется, не вслух, а про себя. Именно, что про себя…

* * *

Это не предчувствие, а всего лишь ожидание предчувствия, нечто особенное, что мы стремимся продлить, чтобы ощущения стали полными. Это состояние, когда время замирает в объятиях трепещущего пространства. А если сложить все вместе и перевести на язык тривиальной логики, получится банальная формула: сегодня что-то произойдет.

Мир замер, прислушиваясь, нет ни ветра, никакого другого движения, даже свет слегка померк, чтобы избежать возможных бликов, и стало непонятно: утро, вечер или туманный пасмурный день. И все сосредоточилось вокруг скамьи в парке, на которой сидел человек. На коленях он держал ноутбук, и ничего, кроме быстро сменяющихся сполохов на экране, его сейчас не могло ни занять, ни отвлечь. Растрепанные нестриженые волосы, профиль хищной птицы и черный плащ делали его похожим скорее на средневекового алхимика, чем на программиста. Так мог бы выглядеть Нострадамус или Фауст, держащий в руках колдовской фолиант. Но в темных зеленовато-ржавых глазах отражался не огонь полыхающих формул философского камня, а какой-то странный набор значков, переменных и еще бог весть чего, что, впрочем, создавало ореол таинственности и неприступности. Его руки исполняли над клавиатурой ритмичный, очень красивый танец, пальцы почти не касались клавиш. Это было похоже на первую любовную ласку.

И уже неизвестно сколько времени за спиной увлеченного работой взрослого стоял подросток. Он вглядывался в монитор, и в его стальных глазах отражалось нечто большее, чем можно было видеть на экране компьютера.

— Вы мне поможете, — вдруг произнес мальчик. И, невзирая на ломающийся голос, фраза получилась твердой и уверенной.

Но мужчина продолжал свою работу.

— Вы мне поможете.

Вероятно, если бы в этой фразе что-нибудь изменилось, слова или хотя бы тон, эффект был бы прежним. Но она прозвучала, как магнитофонная запись, и заставила нарушить затаившуюся тишину еще одним голосом, хрипловатым и резким.

— Ты кто?

— Оглянитесь.

— Я задал вопрос.

— Я ответил.

— Тогда ты мне не интересен.

Мужчина еще несколько секунд поколдовал над клавиатурой, захлопнул ноутбук, резко встал и быстро, не оглядываясь, пошел прочь по аллее. Вслед ему смотрел невысокий подросток. Резкий порыв ветра взметнул длинные, прямые золотистые волосы, и они смахнули ироничную ухмылку с его лица. Глаза потемнели, взгляд стал недетским: в нем не было ни добра, ни зла, только ожидание…

II

“Многие знания порождают многие печали”, и, разумеется, наши школьники не преминули воспользоваться древней мудростью для обозначения неотвратимо надвигающегося первого сентября. Итак, международный день печали наступил. Но радостно в нем то, опять же по мнению господ учащихся, что следующий подобный праздник будет только через год. Однако к школьной линейке все подготовились, и уже за полчаса до ее начала двор перед главным входом в лицей превратился в некоторое подобие форума. Наши ежегодные торжества на первый взгляд не очень-то отличаются разнообразием. Но для восьмиклассников они обладают эффектом новизны, сдобренным счастьем трудного поступления в одну из лучших школ страны, в девятом хочется повторения, в одиннадцатом — это уже последняя линейка, и десятиклассники, заглянув в будущее, тоже не хотят потерять хотя бы один такой день. Даже бывшие выпускники, если могут найти время, приходят поздравить своих учителей с началом учебного года.

Вот вынесли и наладили аудиоаппаратуру, вот классы, возглавляемые руководителями, выстроились в торжественное каре, уже звучат бодрые, почти никем не слушаемые речи, сейчас главное — причастность. В этом получасовом совместном стоянии с последующим разводом классов есть магия, как будто мощный организм соединяет сам себя. Неважно, что говорится, что будет услышано, начинается процесс внутреннего единения. Недаром есть всемирное братство ФМЛ, но это особая история.

Итак, лицеисты, не стесняясь, оживленно общаются, некоторые целое лето не виделись. Учителя в очередной раз удивляются физиологическим переменам, произошедшим за три месяца роста природы. Пытаюсь разглядеть в толпе автора гневного монолога. Как всегда, ни в первых рядах, ни в последних, ровно в центре, со своими друзьями. К этой осени он умудрился догнать по росту половину своих одноклассников и выглядит уже не такой белой вороной, хотя что-то от этой птицы в нем имеется. Дело тут не в особенностях организма. Просто он младше своих одноклассников на два года. Чего, впрочем, товарищи никогда не замечали, ибо он по всем параметрам, кроме роста, соответствовал их возрасту. Учителя же, наоборот, дабы никто (даже они сами себя) не мог обвинить их в предвзятости, были излишне строги. Не думаю, что это ему вредило. Он не реагировал на оценки и учился весьма неплохо ради своей давно выбранной цели, а посему при всем моем старании никого не выделять и не иметь любимчиков таковым стал. Да, не буду лгать сама себе: мне (и не только мне, судя по разговорам в учительской) в нем нравится, увы, все. Он шаловлив, в чем-то даже более других, но, как очень немногие, честен. Это вовсе не означает, что вы можете у него выведать при необходимости чужие тайны. Он довольно талантлив как в точных предметах, так и во многом другом: и актер, и художник, и поэт. Даже внешность его несколько необычна. Очень крепко сложен, так, что в прошлом году казался толстяком. Как пошутил один наш коллега: “Это щенок очень-очень крупной породы”. Волосы его, предмет особой зависти всех лицеисток, густые, прямые и, что поразительно, имеют чистый цвет золота. К тому же вопреки школьным правилам он умудряется уже третий год не стричься, и директор давно махнула на это рукой. Думаю, ей самой нравится его романтичная прическа. А меня поражают его глаза. Странной для европейца формы, нет, не монгольские — просто вытянутые параллелограммы, тупые углы которых закруглены, а острые слегка изогнуты. И цвет радужки, оттенок которого меняется от темно-свинцового к серебряному. Серебро с золотом — сильное сочетание. Губы еще по-детски пухлые, а нос уже приобрел породистую горбинку. Вот такая помесь орленка и крупного пса — грифон-подросток.

— Анна Анатольевна, идемте, это нас.

Ничего себе засмотрелась, даже не услышала, как объявили мой класс, спасибо бдительным девочкам. И вот мы торжественно под взглядами гордых родителей и слегка завидующих бывших выпускников направляемся к дверям лицея.

Первое сентября в нашей школе — полноценный учебный день. Сразу же начинаем готовиться к выпускному сочинению. Сегодня у меня уроки в одиннадцатых классах. На четвертом имею счастье лицезреть возлюбленную единичку. Три минуты на взаимные любезности, и к работе.

— Итак, напрягаем мысль, рождаем идеи, оттачиваем слог. Сегодня вспоминаем стили речи. Описания. Я попрошу вас описать личность какого-либо известного человека. Повторяю: человека, не колобка и не поросенка. Это может быть литературный герой или историческая личность, даже учащийся или учитель нашего лицея. Важно показать характер, выраженный в чертах лица, в фигуре, в походке. Что, Богдан?

— А давайте сначала это сделаете вы, а мы посмотрим.

— Боюсь, мои слова станут основой ваших работ.

— Нет. Как раз хорошо. Мы постараемся только опираться на ваши мысли, а не использовать их. Так даже интереснее.

— Хорошо, кого мне описать, назови.

— А можно без имени? Здесь оно все равно мало кому известно. Я опишу характер.

— Давай. — Иногда есть смысл позволить лидеру внести что-то свое. И ему интереснее, и класс охотнее работает, и задание в принципе выполняется почти как задуманное. — Ну, говори.

Он встал, откинул свои знаменитые пряди, на пару секунд задумался, хотя давно знал, что говорить, держал паузу — актер.

— Это ученый-физик, программист, между прочим, весьма известный за границей. Больше, чем у нас. Много умеет, не только в науке. Занимается какими-то древними, но невосточными единоборствами. Никогда не был женат. Очень нелюдим и замкнут.

— Мизантроп?

— Нет, люди, скорее, его не интересуют. Трудно описать его характер. Внешне он имеет спокойствие максимально зажатой пружины. Причем пружины, которая зажимает себя сама. Пожалуй, все. Да, ему лет сорок-пятьдесят, не помню точно.

— Почти исчерпывающе. Ладно. Пробую: по аллее парка стремительной походкой шел мужчина, очень высокий и довольно худой, волосы, давно не стриженные, бились на ветру о небрежно поднятый воротник его плаща. Когда-то они были светло-русые или, скорее, бурые, теперь, тронутые сединой, напоминали шерсть волка. Глаза его строгие и внимательные: слегка удлиненный разрез и опущенные к переносице уголки, как ни странно, придавали бы лицу некоторую трогательность, если бы не цвет затухающего зеленоватого пламени вокруг черных дыр зрачков: то ли янтарь, то ли огонь. Высокий лоб, очень крупный горбатый нос и губы, чувственные, резко очерченные, в то же время холодные, жесткие, делали его похожим на чернокнижника. Полностью подчеркивал создавшееся впечатление подбородок — сильный и твердый. Пожалуй, все.

— Ну прямо профессор Снейп из Гарри Поттера.

— Нет, у того глаза черные. Это Нострадамус!

— Мефистофель!

— Распутин!

— Достаточно! Пишем — у вас осталось двадцать минут.

Отдавая мне работу, Богдан тихо сказал: “Вы очень точно описали его”. И тут на меня нахлынуло: лицо, отражение лица в темной витрине.

— Ты знаешь его?

— Так, из Интернета.

Я пыталась поймать его взгляд. Это легко, он очень открыт. Как может быть открыт застывший свинец.

Школьные посиделки хороши необязательностью своего посещения, чем я обычно пользуюсь. Правила их проведения я поняла еще в самом начале работы в школе, и вряд ли они изменились за двадцать лет и наверняка не отличаются от таковых в любом другом коллективе. Вначале все создают иллюзию добросердечного единения, потом по мере расслабления честно делятся на группировки по интересам, и обязательно найдутся обиженные, пристыженные, поведшие себя как-то не так, то есть проявляется еще одно положительное качество подобных вечеринок — создание поводов для пересудов в дальнейшем. А людям хорошо вместе, когда есть о чем поговорить. Сегодня же, против обыкновения, я решила посетить наше увеселительное мероприятие. Мне не хотелось идти домой, оставаться с собой наедине. Думаю, уверена: меня очень смутил урок в одиннадцатом-первом. Никак не выходил из головы образ незнакомца, созданный вдвоем с Богданом.

Итак, было шумно, людно, и, надо отдать должное, первые полчаса даже по-настоящему весело. Наша школа недаром считается самой сильной. Основное качество моих коллег — это интеллект, помноженный на чувство юмора. Почти у всех. Полуофициальная часть закончилась, и ко мне подсели мои приятельницы. Поговорить. О, сколько новостей я узнала об учениках, их родителях, о коллегах. Бразильской киноиндустрии грозит банкротство.

— Ой, Анька, что ни говори, но учебный год похож на беременность.

— Это как?

— Ну, первое сентября обставляется как праздник. Весьма сомнительный, конечно. И не для всех. Но в принципе похож на зачатие. Потом пару месяцев эйфории от новизны ощущений и неосознания того, во что тебя втянули. С третьего месяца начинает тошнить. И не только по утрам. К Новому году потихоньку втягиваешься, но с каждым днем становишься тяжелее. И все это заканчивается продолжительными болезненными родами выпускных экзаменов. Разница только в том, что за наших “новорожденных” мы не в ответе.

— Ну, как сказать.

— Но сделать-то ты ничего не можешь.

— Ой, девчонки, хорошо, что сидите. Слушайте новость года!

— Сплетня?

— Хорошо, сплетня года. Но правда.

— Ладно, говори.

— Видите, нашей Снегурочки опять нет?

— Какой Снегурочки?

— Да Светки, Светланы Николаевны.

— Почему Снегурочки?

— Ну, помните, она четыре года назад в спектакле играла?

— Так ведь Дюймовочку.

— Не я ее Снегурочкой назвала. Но к ней приклеилось. Дело-то не в этом. Такая дурочка! Ей мало было одной интрижки.

Подразумевалась грязная история, когда учительница… Нет, не хочу! Главное, в конце концов она благополучно вышла замуж за старого знакомого.

— Ну, слушайте. Она со своими приятельницами тусовалась в каких-то клубах, где бомонд развлекается. Она же у нас певица. Ну и влюбилась там в одного актера-красавца. И куда лезет, с такой-то рожей. Благодарила бы Бога, что ее вообще замуж взяли.

— Ну, ты уж слишком. Не фотомодель, конечно…

— Ага, фотомодель! Для клиники челюстно-лицевой хирургии. Не перебивайте! Она и мужа своего стала на эти тусовки таскать, чтобы он тоже с этим актером познакомился. Типа так все приличнее выглядит. Ну, и затащила его к себе.

— Куда?

— В гости, конечно. Не в постель. В постель его уже муж затащил.

— Что-о-о?!!

— То! Муж от нее к этому актеру ушел. Ну просто сбылась голубая мечта.

Господи, как же мне было гадко. Что происходит с нашим миром? Почему люди делают такие вещи? Почему говорят об этом? Это их занимает, будоражит? Почему нужно периодически возвышенное опускать в грязь, а порок превозносить до небес? И вдруг мне стало смешно. Это юмор такой, человеческий. Иначе не выдержать весь объем, всю чудовищность отвратительного и всю мощь прекрасного. Требуется некоторое масштабирование. Все просто и смешно.

Я бежала к своему спасительному дому то плача, то смеясь. Нет, я не осуждала ни коллегу, рассказавшую столь увлекательную историю, — очень жизненно, ни Светку — несчастная она. Многие женщины считают, что им дано слишком мало и не то, что хотелось. Ведерко не такое, как у девочки в песочнице, бантик не как у подружки в классе, и требуют это ведерко, этот бантик и отвергают предложенные им более ценные дары. Я бежала от своей школы, своих мыслей, а у подъезда моего дома стоял подросток, и вечернее солнце смотрелось в него, как в зеркало.

— Богдан, что ты здесь делаешь?

— Жду одного человека. А вообще-то я живу в этом доме.

— Ах да, мы же почти соседи.

— Хотите?

— Что?

— Мне тут вернули диск с одним фильмом. Сильная штука. Правда, неоднозначная. Мерзкая ситуация, возвышенная силой искусства и блестящей игрой актеров.

— Давай. Завтра верну. Спасибо.

— Можете не торопиться. Мне его так долго не возвращали, что я приобрел еще один.

— Такой хороший фильм?

— Такой хороший актер.

— Ладно. Заинтриговал. Удачи. До завтра.

— До завтра. И Бог вам в помощь.

И правда, Господи, как мне нужна твоя помощь!

Дом встретил мягкой, успокаивающей тишиной. Где-то очень далеко (ах да, в ванной) с ритмичностью метронома капало из крана. Все было на своих местах. Подошел и потерся о ноги мой рыжий Роки. Это было очень приятно. Последнее время он пропадал, прощаясь с летом, и я начала уже беспокоиться и сожалеть, что предоставила коту полную свободу. Однако он не выглядел ни голодным, ни уставшим, как будто не мотался неделю по крышам, а благоденствовал на каком-то кошачьем курорте. Однако от ужина, как всегда, не отказался. Его легко кормить: он мудро всеяден, а потому всегда доволен и толст. Можно было смотреть фильм. Мне очень хотелось его смотреть. И я поняла уже давно, что вся жизнь состоит из случайностей, приобретающих свойства навязчивых закономерностей. С обложки диска мимо меня, куда-то в недра квартиры смотрело до боли знакомое лицо, только волосы покороче. Я сегодня на уроке, сама того не подозревая, описала внешность довольно известного (почему-то только не мне) английского актера. Еще бы теперь не посмотреть этот фильм. На мгновение я даже подумала, что он может быть о таинственной и полной философии жизни ученого, что-то вроде “Игр разума”. Правда, название настораживало — “Темная гавань”. Восемьдесят пять минут я не отрываясь смотрела на экран. Достойнейшее, даже более того, завершение сегодняшнего дня. Мастерски разыгранная тремя актерами история двух геев, которые так искренне и самозабвенно любили друг друга, что не задумываясь, но при этом весьма изощренно прикончили жену одного из них, чтобы наконец соединиться. И, вероятно, жить долго и счастливо. Апофеоз человеческой нравственности: разрушить храм и на его месте выстроить другой “шедевр”, похоть и прелюбодеяние возвести в ранг искусства и показать так, что это красиво и притягательно. Господи, благодарю тебя за мой первый учебный день.

* * *

Первый вечер осени был необычайно ярок. Солнце полностью оправдывало свое древнеславянское имя и щедро дарило себя миру. В этом буйном сиянии вдоль опустевшей улицы шли двое — мужчина и подросток, и казалось, не будет конца ни их пути, ни их молчанию. И вдруг резкий чаячий вопль прорвал тишину, и улица проявилась, как изображение на фотобумаге: помчались машины, засуетились прохожие. И взрослый первым задал вопрос:

— Зачем ты идешь со мной?

— Я говорил вам раньше.

— Наши дороги не совпадают.

— Но они пересекаются.

— Считаешь, что точка пересечения сегодня?

— Вы это и сами видите.

— У меня никогда не было, нет и не будет учеников.

— Просто не вы выбираете, а они, и время пришло.

Взрослый резко остановился, потом медленно повернул голову и взглянул прямо в глаза подростку. При встрече огня и металла, и тот и другой меняют свой цвет. Но чего-то еще не хватало, и цепь, не успев окрепнуть, распалась на звенья.

— Не сегодня, — сказал взрослый и размашистой походкой пошел прочь навстречу закату, а подросток улыбался, глядя на солнце, и оно отражалось в нем.

Мужчина свернул к широкому проспекту. Солнце уже не ослепляло, и он слегка замедлил шаги. У него было достаточно времени до предстоящей деловой встречи. У него было всегда достаточно времени. Еще в юности он научился рассчитывать не только каждый свой шаг, но и намного вперед, разыгрывая жизнь, как шахматную партию, правда, по своим собственным правилам, и никому не позволял ни обсуждать эти правила, ни менять их. Он так много научился делать в юности и сделал потом, что казалось, прожил лет двести, и не стремился предаваться воспоминаниям, ибо это могло занять слишком много ценного, предназначенного для плодотворной работы, времени. Но странный светловолосый подросток с металлическим блеском в глазах, бесцеремонно, как вирус, ворвавшийся в его жизнь, заставил события тридцатилетней давности взбудоражить его тщательно убаюканную память. Он в детстве не был похож на этого нагловатого, самоуверенного гения-недоучку. Родители, вечно занятые своим научным карьерным ростом, одно время заподозрили, не без оснований, в увлеченном только математикой отпрыске начинающийся аутизм и стали отправлять его на лето к одному чудаковатому двоюродному или троюродному деду в далекую глухую деревню. Для развития правого полушария. О, как они не ошиблись, даже сами не подозревая насколько. Дед, который, по мнению родственников, был сумасшедшим талантливым художником, имел в придачу к весьма сомнительным, по его собственным словам, способностям к живописи и скульптуре университетское образование. И еще какой-то оккультно-философский опыт. Отнюдь не учителя в прославленной математической школе научили зацикленного на сухой логике подростка видеть в математике одно из проявлений прекрасного. Он же сказал ему однажды:

— Ты рассуждаешь о случайностях и закономерностях, а они всего лишь координатные оси на одном из многочисленных двухмерных графиков судьбы, и все зависит от задаваемых тобою же параметров. Задача имеющего душу — подняться над этим графиком.

— То есть выйти из плоскости?

— Да, из плоскости бытия в пространство духа.

— Дед, мне кажется, ты говоришь гораздо меньше, чем знаешь.

— И тебе не мешало бы научиться тому же.

И он учился. Дед увозил его на месяц в лес. С легким рюкзачком, в котором лежали только топор, нож и одеяло. Туда, где ломалась привычная логика, и постигалась наука причастности ко всему сущему. Он учился не выживать, но жить полно и в то же время максимально рационально в мире, где делать лишние движения нет смысла и даже опасно, где требуется предельное сочувствие со всем окружающим пространством, где необходимо защищать и кормить себя, не причиняя вреда никому и ничему.

— Дед, ты так много умеешь. Почему бы тебе не организовать школу для таких, как я?

— Ученики к учителю приходят сами, когда наступает время. Вот ты, например.

— Но если бы не родители, этого могло бы не произойти.

— Но произошло.

— Да. Я не подумал.

— Помнишь Аристотеля? У него были великие ученики.

— Ну да, один даже прошел с огнем и мечом полмира.

— Это уже был его выбор.

— Разве учитель не несет ответственности за деяния своих учеников?

— Несет, и Аристотель тоже отвечал.

— Дед, я вернусь к тебе, когда закончу университет.

— Не вернешься.

— Почему ты так думаешь?

— Ну, во-первых, двум таким, как мы, в одной деревне не место…

— Каким таким?

— А с чего ты взял, что я уже все знаю? Я пока еще живу.

И он не вернулся, увлекшись еще на втором курсе научной работой, темой каких-то только что обнаруженных физических полей. Они с дедом некоторое время переписывались, пока однажды он не получил письмо: “Павел, я взял из этого мира, что хотел, и дал ему все, что мог, меня ждут другие мои миры. Помни три вещи: не отвергай любовь, ученика и самого себя”.

Очередной чаячий вопль бесцеремонно ворвался в мир прошлого, Павел остановился и даже обернулся, вдруг случайно почувствовав присутствие этого лохматого мальчишки. Но увидел только свою длинную тень. “Это его выбор”, — подумал он и зашагал в глубь медленно погружающегося в сумерки проспекта.

III

Балует солнце редко в октябре,

Но этот год какой-то очень странный.

Не заживая, кленов рдеют раны,

Березы в злате, ивы в серебре.

Душа не по-осеннему шалит,

А сердце, несомненно, просит встряски.

И города гранитный монолит

Похож на замок, выросший из сказки.

Октябрь, однако, незаметно сменился ноябрем, и появилось ощущение, что природа этой осенью за календарем не успевает. Думать с возрастом, что время, простите, ускорило свой бег, слишком банально, а потому не будем. Мы живем в соответствии с природой, и нам до зимы еще, Бог даст, далеко. Каникулы после первой четверти я всегда проводила с учениками, разъезжая по стране и даже за рубежом, но в этот раз захотелось остаться дома со своими книгами, мыслями, стихами, вечной клепсидрой в ванной, всегда готовым к еде, игре и ласкам котом и самой собой, если получится или захочется. Если я вообще готова общаться сама с собой. Может быть, имело смысл уехать.

Итак, озвучим и одвижем пространство. Телевизор не вдохновляет. Ладно, я хорошо знаю, чего хочу. Мне нужно посмотреть второй раз фильм, так удачно забытый дома до каникул. Что меня так привлекает? С точки зрения кинематографа он, безусловно, очень хорош, но это же не совсем твой любимый жанр. Почему, очень философский, затрагивает… Да не это тебя затрагивает. Ты хочешь снова увидеть знакомое лицо актера, как там его? Стоп! Во-первых, ты уже хорошо выучила, как его там, а во-вторых, кто привлекает тебя? Герой — вряд ли, он малосимпатичный тип. Но, как ни странно, не лишен обаяния. Нет, это исполнитель не лишен обаяния! То есть получается, что я по образу и подобию пресловутой Светки влюбилась в актера, только очень удобно и безопасно. Ничего не нужно делать, поскольку эта любовь обречена изначально. По всем пунктам. Пункт первый: мы живем в разных странах, пункт второй: встреча практически невозможна, пункт третий: даже в случае встречи все равно никаких шансов. И так далее. Хватит. Дело не в актере. Дело в отражении в темной витрине. И чужой жизни, выдуманной тобой, когда ты шла своей знакомой дорогой. Лучше было уехать. О, телефон, спаситель душ, мой спор внутри меня нарушь. Как вовремя он зазвонил!

— Алло!

— Ты чего, дома сидишь? — гениальный вопрос.

— А ты звонишь в надежде, что меня нет?

— Да ладно тебе, блюстительница слова. Пора привыкнуть к современным идиомам.

Ну да, речевой идиотизм облагораживаем и называем идиомами.

— Я просто хотела, если ты никуда не уезжаешь, позвать тебя в гости. Будут в основном наши, лицейские, ну еще пара-тройка интересных людей.

— Пара — я понимаю, а тройка — это как?

— Заткнись! Ты придешь? Чего молчишь? Ладно, не затыкайся, отвечай.

— Я просто думала, идти ли.

— Идти!

— Хорошо.

— Умница. Завтра в девятнадцать у нашего метро.

Пойду. Только сначала встречусь с Богданом и верну диск.

— Алло, здравствуй, это Анна Анатольевна, я бы хотела отдать тебе фильм.

— Вам понравилось?

— Очень неоднозначно, ты был прав.

Я рассказала все, что думала об этом фильме и тенденциях современного искусства.

— Давайте вы нам урок проведете на эту тему. А я подготовлю доклад про средневековую легенду о Носферату. Между прочим, один из наиболее сексуально привлекательных персонажей того времени.

— Ладно. Заодно поговорим о долге художника и уровне произведения.

— Хорошо, у меня есть еще один фильм с участием…

И тут прозвучало имя, которое за два последних месяца стало для меня почти родным. Так просто. Чужое имя из чужого мира. Мне было приятно услышать его из уст ребенка, ибо ничего внутри меня не дрогнуло. В этот момент. И я с радостью согласилась посмотреть хорошее кино.

К походу в гости следовало подготовиться. Я знала, чего от меня ждали. Там непременно окажется кем-то принесенная гитара, и все, умеющие ею пользоваться без видимых повреждений, будут востребованы. В узких кругах считается, что я хорошо пою. Песни — мои собственные творения, а потому отсутствие музыкального слуха не обнаруживается, а некоторый диссонанс между звучанием гитары и голоса выдается за оригинальность исполнения. То есть мне необходимо взять инструмент и напомнить пальцам и мозгам, как следует синхронизировать свои действия. На это имеются почти сутки. И еще пару часов, чтобы создать приемлемый таинственно-романтический образ, соответствующий встрече ностальгирующих и рефлектирующих интеллектуалов.

Ну-с, что имеем в зеркале? Обычно я не трачу много времени на создание автопортретов на лице: чуть-чуть оттенить глаза, слегка подчеркнуть губы, особо не всматриваясь в неизбежные возрастные изменения и оставаясь в счастливом неведении о таковых. Иногда имеет смысл отнестись к себе внимательнее, и я включила яркий свет, чтобы все разглядеть с пристрастием. Из зеркала на меня смотрели глаза. Естественно, мои. Но в то же время не мои: удлиненный разрез, внутренние уголки чуть опущены к переносице, и цвет радужки — прозрачный зеленоватый янтарь или… нет, показалось, просто очень похоже.

Богдан, умница, дисциплинированный мальчик, уже стоял около метро. За три года я ни разу не замечала, чтобы он куда-нибудь опаздывал.

— Здравствуйте, Анна Анатольевна, какая вы сегодня! — Он протянул мне футляр с диском.

— Какая? — Я машинально взяла фильм и отдала ему другой.

— Вы сегодня просто очаровательны, особенно глаза.

— Так, Богдан, пожалуйста, не забывайся.

— Простите.

— Ничего, как, когда и кому делать комплименты — не врожденные знания.

— Этот фильм тоже можете немного подержать.

— До Нового года?

— Запросто.

— Спасибо, помни о здании на каникулы.

Ну вот. Учительница. Ну что плохого в том, что мальчик отреагировал на твой макияж. Вместо “спасибо” — помни об уроках. Внутри занозой засело чувство какой-то досадной недосказанности и потери.

На вечеринку мы предусмотрительно опоздали. Тем самым избежали кухонной повинности. Не то чтобы я не умела или не любила готовить, я просто этого не делала, не имело смысла. Для Роки культ еды заключался не в качестве, а в количестве, а мне хватало магазина кулинарии. Итак, все уже были в сборе и радостно приветствовали последних ожидаемых гостей, то есть нас, ибо это означало возможность наконец-то откупорить напитки и налечь на закуски, источающие предательский аромат для всех наших “фотомоделей”. Народа было достаточно. Человек двадцать-двадцать пять, при этом половина из них мне абсолютно незнакома. Но чувства неловкости не возникало: всеобщая расслабленность и доброжелательность весьма бодрили. Вот уже шампанское призывно заиграло в бокалах, зашептало: “Ус-смири с-с-воою жажду”. И я усмирила и оглядела гостей. Боже, какие все замечательные люди. Говорят умно, шутят тонко, но корректно, кавалеры галантны, дамы обаятельны, при этом ни чопорности, ни напыщенности, ни снобизма. Интересно, так ли это на самом деле, и как долго продлится? Видимо, долго, поскольку седоволосый красавец уже настраивает гитару. И вот он запел глубоким низким голосом. Но главное даже не голос. Звучали Окуджава, Егоров, Мирзоян. Ну просто весь необходимый набор, чтобы сделать меня счастливой. Вот чего не хватало мне так давно: этих песен, этого единения. Действительно “Поднявший меч на наш союз достоин будет худшей кары”. Красавец, кажется, его имя Андрей или Антон, спел “Письма римскому другу” и передал гитару веселому усатому дядьке, на лице которого читалась его принадлежность к особому виду вечно неунывающих, молодецки задорных людей. Турист запел “Иваси”. Я думала приуныть, но шампанское шипело: “Слуш-ш-шай, слуш-ш-шай, не страш-шно, рас-с-слабься”. И я расслабилась. И слушала песни с чувством приятного превосходства. А потом, как-то само собой, гитара оказалась в моих руках.

Я спела пару песен. Гитара снова пошла по кругу. В конце концов мы с красавцем, как там его, Альберт или Арнольд, пели дуэтом, и меня, как, впрочем, и всех остальных, нисколько не заботило отсутствие связи слуха и голоса.

А потом я себя обнаружила на холодной ночной улице.

— Анна, подождите! Вы так незаметно скрылись. Честное слово, как Золушка бежали. Вот даже туфельки оставили, правда обе, но не отпирайтесь, они ваши, я видел.

Я обернулась. Сейчас он был необыкновенно хорош — этот седой красавец, протягивающий мне мои выходные туфли. Я подумала, что моя забывчивость последнее время стала весьма предусмотрительной. Мне нравился этот мужчина. Чуть выше среднего роста, довольно плотный, но нетолстый, рано поседевшие густые волосы аккуратно и модно подстрижены, яркие голубые глаза, тонкий прямой нос, губы могли бы быть выразительнее, но ямочки на щеках и на подбородке полностью компенсировали мелкий недостаток. И взгляд его, заинтересованно-доброжелательный, открытый: ни намеков, ни подтекстов, весьма располагал к общению. Особенно осенней ночью на пустой улице.

— Я иду домой.

— Домой? Вы, должно быть, живете где-то рядом?

— Пять остановок на метро.

— Вы знаете, который час?

Я поняла: метро давно закрыто. Это было, конечно, смешно, и мы, конечно, смеялись.

— Я не очень хочу возвращаться. Если вы не возражаете, я бы проводил вас.

— Пешком?

— Можем на машине.

— Нет, пешком.

— Собственно, я так и хотел. Мне очень понравились ваши песни.

— Ну да, я в одном ряду с Окуджавой и Мирзояном.

— Не ухмыляйтесь. Я даже не сразу понял, что вы не профессионал.

— Вообще-то я учитель словесности.

— Учить слову и владеть словом — это разные вещи. Вам, мне кажется, доступно и то и другое.

— По первому пункту я с вами согласна.

— Почитайте, пожалуйста, свои стихи.

— А вы? Вы тоже пишете?

— Лучше я прочту Бродского.

— Или Соснору.

— Или Тарковского с Левитанским.

— Точно.

— Если вы еще скажете, что вам нравится Гийом Аполлинер…

— Он мне нравится.

И, конечно, это тоже показалось смешным. Причем настолько, что позволило взяться за руки, так невинно… Мы шли посреди пустого тротуара и читали любимые стихи любимых поэтов, шутили, смеялись. И только изредка, встречаясь взглядами, скорее ощущали, чем понимали, что происходит нечто большее, чем просто общение двух влюбленных в поэзию людей, нечто интимное, недозволенное, а оттого притягательное.

Нет, я не пригласила его на чашечку кофе. Это могло бы показаться проявлением дурного вкуса. Мы не обменялись телефонами, и я не спросила его имени. Но более долгий, чем того требует этикет, взгляд, глубокий, серьезный, с оттенком грусти, без слов говорил о необходимости скорой встречи.

Я ждала, и ожидание было приятным. Еще не совершено никаких ошибок, никаких промахов. Нет ни лжи, ни лукавства, только ни к чему не обязывающая заинтересованность.

Я ждала. Что сильнее: надежда или осуществление мечты, предчувствие или само чувство? Почему у всех народов сказки рассказывают о стремлении к счастью, пути трудном, полном препятствий, усилий и преодолений и заканчиваются свадьбой, то есть воплощением надежд. А дальше только: жили-были король с королевой, мужик да баба, старик со старухой — и новый цикл, но уже с другими героями. И почти никогда не имеет значения полная страстей жизнь в осуществленной мечте, или это только видимость. Чего боимся? Обыденности, рутины постоянного, как мелкий северный дождь счастья? Или ошибки? Не так важен результат, он может вообще не иметь смысла или быть даже вреден, но значимо стремление к нему. А если нет даже видимого стремления, только ожидание, только невероятное напряжение зажатой пружины, только тишина и сумрачное спокойствие поля перед грозой, берега, с которого стремительно ушло море. Остановись, мгновение, ибо то, что будет дальше, не подвластно ничьему контролю: мощная непродолжительная кульминация, ошарашивающая и почти не запоминающаяся в деталях. И все — длительная разрядка, и сколь ни велик объем полученного, неизбежно разочарование.

Я ждала и желала, сама не зная чего.

Он стоял во дворе лицея, в сером пальто, как будто даже не приходил сюда, а материализовался здесь, собрав все, по возможности лучшее, из этой ноябрьской смеси мелкого дождя, смога и чьих-то рухнувших надежд. Он просто сказал: “Пойдемте”, и я не стала спрашивать куда — это не имело значения.

Мы шли сквозь взвесь сумрака и тумана, не торопясь, не касаясь друг друга и не разговаривая, и в этом молчании было не меньше взаимопонимания и гораздо больше единения, чем могла бы дать любая беседа. Но и это состояние, как бы ни было приятно, отыграв свою короткую, но для нас обоих значимую роль, уступило место следующему действию.

— Я хочу сегодня пригласить вас в театр. Я уже видел эту вещь однажды. Вам, должно быть, тоже понравится.

— Несомненно, судя по общности наших вкусов.

— Да, я так и решил. Думал сначала пойти вместе на премьеру, но потом… Я очень хочу, чтобы вам сегодня было хорошо.

— Сегодня?

— Ну да, ведь это в некотором смысле наша первая встреча.

— Вторая.

— Тогда было просто знакомство, даже не само знакомства, а как бы предтеча его. А сегодня… понимаете… это не вынужденное общение, пусть даже очень приятное двух людей, оказавшихся в одной компании, а осознанное, желаемое свидание.

— Вы ждали?

— Да, своего решения.

— А моего?

— Я не хотел с самого начала даже в мелочи обмануть вас.

— А моего?

— Да, я несколько… Нет, очень сильно, боялся отказа.

— Почему?

— Потому, что не хочу его.

Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза.

— Я не отказываю, пойдемте.

Спектакль мне понравился: и пьеса хороша, и постановка, и игра актеров выше всяких похвал. Даже скабрезности, соответствующие сюжету и с удовольствием разрешенные веянием времени, не казались ни пошлыми, ни навязчивыми, они были остроумными.

Всю дорогу до моего дома мы отчаянно шутили, много смеялись, мне было действительно очень хорошо. Я узнала, что имя моего нового замечательного знакомого — Андрей, и оно мне наконец-то понравилось. Прощались мы так же, как в первый раз, может быть, несколько дольше. Я не пригласила его на чашечку кофе.

В успокаивающей тишине квартиры под мерное тиканье крана в ванной и урчание довольного Роки я осталась наконец наедине с собой. Зеркало в комнате отражало часть моего внутреннего мира, интерьер, состоящий из книг, компьютера и самого необходимого прочего. Пытаясь увидеть себя и свой быт глазами другого человека, я подошла к зеркалу. Неплохо, очень даже, для сорока с небольшим. Быть может, одиночество хорошо сохраняет внешность, но что оно делает с душой? Компьютер в режиме ожидания. Ну нет! Глаза уже заиграли, ожили, засветился темный янтарь, можно было сказать просто — карие, но это не совсем точно. Звучит как обозначение масти, а не цвета зеркала души. Я состроила сама себе глазки, томно опустила веки и увидела коробочку с диском на туалетном столике. Фильм, который я до сих пор не посмотрела. Почему-то дрожали руки и щемило в груди. Не сейчас. Не могу или не хочу сейчас. Слишком много впечатлений. Спектакль чудный. И этот странный разговор вначале. Немного напряженный, даже неловкий. Что хотел сказать Андрей? Не о своей влюбленности же в самом деле. Я не очень-то верила, что могла, вот так сразу, стать предметом воздыхания такого симпатичного и, как я поняла, весьма успешного во многих отношениях мужчины, хотя и одинокого. Просто внимательный, галантный человек, думающий о других и стремящийся иногда кому-нибудь доставить удовольствие. Он так воспитан. Что же тогда значат его слова об отказе? Почему для него важно общение со мной? Или это просто кокетство?

Телефон заверещал, как будто ожил, оттого, что ему наступили на провод.

— Алло, Анька, ну как прошел вечер?

— Ты о чем?

— Ну, конечно, ты встречаешься с мужиком во дворе школы и считаешь, что никто ничего не видит.

— Все хорошо.

— Колись давай. Я заметила, как он за тобой еще с вечеринки удрал. Вы встречаетесь?

— Ну, не знаю, сегодня вот были в театре.

— А потом?

— Потом он проводил меня домой.

— Ну и?..

— Что и?.. Чего ты от меня хочешь? Мы просто разговаривали о литературе, о стихах.

— Ага, о стихах. Ты знаешь, кто он?

— В каком смысле?

— Ну, чем занимается, как живет и тому подобное.

— Мы не особо расспрашивали друг друга.

— Ну, ты в своем репертуаре. Я еще тогда все узнала. Он бизнесмен, причем немелкий. У него какая-то строительная фирма. И, между прочим, нашу матшколу закончил. Даже учителем поработать успел, но вовремя сориентировался. Слушаешь?

— Вроде того. Но, может, он сам все расскажет, если захочет?

— Как же, ты же не спросишь, а он не из таких, кто о своих делах распространяется. Слушай, он был женат лет десять назад, но жена от него сбежала к какому-то их партнеру, кажется, в Лондон. Он с тех пор…

— Хватит. Не скажу, что мне безразлично то, что ты говоришь, но вдруг это все неправда, а я буду думать о человеке с учетом того, что ты сказала.

— Ладно. Но ты смотри, если я узнаю, что ты и этого мужика послала подальше…

— Что будет?

— Лучше тогда на работу не приходи.

— А если он меня пошлет?

— Уж постарайся. Пока, как мне показалось, у него другие планы.

— Ну, ты молодец! Я сама еще ничего не знаю, а ты уже все увидела и рассчитала.

— Ага, и на несколько лет вперед, с учетом твоего предыдущего опыта. Пока, дорогая, до завтра.

— До завтра, надеюсь.

Каков мой опыт, Ольга знает. Мы с ней с девятого класса вмешиваемся по мере возможности в личную жизнь друг друга. Мы никогда не учились вместе, а стали подругами, посещая одно литературное объединение. Мы обе много читали, писали стихи и одновременно влюбились. Она в нашего общего приятеля — студента, потенциального драматурга, а я — в руководителя кружка, который был вдвое меня старше и женат, правда неудачно. Через три года Ольга вышла замуж за своего возлюбленного, родила ему двоих сыновей и дочь и счастлива по сей день.

— Слушай, — сказала она однажды, — у моего мужа куча недостатков, но они все из той категории, с которой я спокойно мирюсь, ничего другого я бы просто не вынесла. Но самое главное знаешь что? Он обо мне думает то же самое.

Вероятно, это и есть, говоря языком моих учеников, условие необходимое и достаточное для семейного счастья.

Что же я? Я несколько лет сходила с ума от неразделенной любви, сгорая внутри себя, и продуктами этого горения были стихи:

В проклятом парке все не тает снег,

Грач не садится на пустые ветви.

Я бесполезно вглядываюсь: нет ли

В пространстве стылом признаков весны,

И ухожу, я позабыла всех…

Моих следов подтаявшие петли

Ведут в твои несбывшиеся сны.

И так далее. Неужели мне и в самом деле казалось, что он ничего не видит, а стихи мои как будто и не для него. Как я узнала те же три года спустя, он все понял сразу, но вначале не хотел иметь никаких отношений с юной ученицей, сочтя ее влюбленность блажью подросткового периода. А потом, когда я уже перестала посещать всякие ЛИТО, наши пути не пересеклись, а — врезались друг в друга. Я действительно случайно споткнулась, выходя из вагона метро, и оказалась в его объятиях. Вот так банально, но весьма действенно. Еще три года длилось трудное, болезненное, изматывающее нас обоих всеми типами страсти счастье. Когда мы расставались, он сказал, что никогда не испытывал чувств такой силы, и потому не в состоянии их более выносить, они сжигают его естество. И тогда я решила: если не сумела выдержать любовь этого человека и свою к нему, то никакая другая для меня невозможна. Конечно, через несколько лет я возобновила попытки обрести женское счастье, но либо я не могла ответить, или не хотела на чьи-то зарождающиеся чувства, либо не отвечали мне. Что ждало меня теперь, точнее, чего ждала я? И честна ли я с Андреем так же, как он со мной? Похоже, да. По крайней мере, сейчас. Разве не приятны мне будут прогулки, беседы, легкий, ни к чему не обязывающий флирт. Ничего не обещать, не строить планы, жить мгновением, которое прекрасно. Тогда к чему все эти рассуждения, этот доморощенный психоанализ, более похожий на аутотренинг. Если мне действительно что-то нужно, стану ли сомневаться и задавать вопросы?

К счастью, где-то рядом со мной со скоростью гоголевской брички неслась вторая четверть, станцией назначения наметилось католическое Рождество, к которому должны быть проверены все работы, проведены зачеты и выставлены презираемые мною “объективные” оценки. Я оставалась в школе допоздна, окруженная должниками, тетрадями, журналами, и, слава Богу, поток неотложных дел не иссякал. В конце ноября в моем кабинете меняли светильники, и на пару дней пришлось переместиться в относительно свободный в тот момент класс информатики.

После уроков они втроем ввалились в аудиторию, как всегда, не стучась.

— Простите, мы увидели, что здесь открыто.

— А вообще Наина Глебовна разрешила. Нам нужно готовиться к конференции по программированию.

— Конечно, проходите, надеюсь, мы друг другу не помешаем.

Они переглянулись, слегка растерянно, но Богдан быстро, как всегда, принял решение.

— Нет проблем, ребята, все нормально. Более чем. Так даже лучше.

Я могла только догадываться, что он имел в виду, но уточнять не стала. На лишние разговоры ни у них, ни у меня не было времени. Я занялась своими делами, а они выбрали компьютер и вскоре забыли, вероятно, о моем присутствии.

Разумеется, я не прислушивалась к их общению, но потом, уже дома, ночью, на самой границе бодрствования и сна, в моей памяти всплыл обрывок разговора.

— Ты уже говорил ему, что нам нужно?

— Он еще не готов.

— Да он может в тысячу раз больше, чем мы.

— Я не о программировании.

— Думаешь, ты сильнее его?

— Дело не в этом. Как вы не понимаете, нас нельзя соизмерять. Это все равно что сравнивать ноутбук с холодильником.

— Ну да, и тот и тот открывается.

— Вот именно!

— Он тебя посылает?

— Пока да.

— Сколько еще ждать, игрушка почти готова.

— Это для тебя игрушка.

— Для него тоже, по крайней мере, он должен так думать.

— Почему?

— Он уже не ученик.

— Но он — другой.

— Видишь эту функцию? Изначально переменная только одна. Но программа должна быть таковой, что, какими бы ни были заданные параметры, при каждом шаге идет разбиение данной переменной. Чем больше шагов, тем больше новых переменных.

Или это уже был сон? Мой любимый кошмар про функции.

IV

Конец октября, начало ноября — время максимального погружения в осень. Кто уже не имеет сил ни на смирение, ни на деяние, начинает подводить итоги, которые, каковы бы ни были, являются неутешительными для самого подводящего, так как, что бы ни толкнуло нас к переоценке собственного жизненного опыта, это всего лишь попытка остановить время. Так проявляется кризис среднего возраста. Бывает иначе. Погружение в осень, как, впрочем, и в любое другое время года, всего лишь частное проявление бытия, и притом весьма незначительное. Ибо если жизнь воспринимается как целая, не разбиваемая на этапы, точка многомерного пространства, то нет надобности в подведении итогов, ценности не имеют смысла, а значимо лишь целеполагание, имеющее свойство изначально заданного параметра. Можно подумать, что подобное восприятие пути несколько механично и лишает идущего возможности видеть и впитывать всю многогранность окружающего, исключает развитие духа. Однако это лишь поверхностный взгляд на странную, редко встречаемую в человеческой расе, лишенную дискретности форму самовыражения. Мы, конечно, говорим, что понимаем поэта позапрошлого века, чьи стихи могут быть восприняты только сегодня, ученого, потратившего всю свою жизнь на доказательство единственной теоремы, схимника, живущего молитвами обо всем мире. В глубине сознания считаем их в лучшем случае исключениями из общих правил, а образ их жизни неприемлемым для себя. Наша же насыщенная событиями и многосторонней кипучей деятельностью жизнь кажется им никчемной суетой, если нам удается тем или иным способом обратить на себя их внимание. Между тем их так мало среди нас, что они редко встречают себе подобных. Правда, это неверное утверждение: подобных среди них нет.

Павел поднимался из глубины подземки, как из недр собственного подсознания. Выходя из метро, он почти столкнулся с Богданом. С полминуты они стояли друг против друга, но подросток только приветливо улыбался, и Павел почувствовал досаду на мальчишку, не желающего заговорить первым. Вопросов, очевидно, не предусматривалось, и, как это обычно делают при малоприятном знакомстве, Павел сухо кивнул и зашагал своей дорогой. Ему предстояла встреча с человеком, много лет считавшимся его другом. Так оно, вне всяких сомнений, и было, так как Виктор единственный из всего их университетского выпуска не только не завидовал таланту Павла, а искренне восхищался им. И, видя, как ему казалось, некую уязвимость гения, счел своим долгом всячески опекать его и оберегать. Еще будучи студентами, они начали работу над совместным проектом. Павел генерировал идеи, находил оригинальные решения, руководил экспериментом, а Виктор делал точные расчеты, аккуратные замеры и занимался оформительско-пробивной рутиной. При этом Павла устраивала более чем компетентная помощь коллеги, к тому же общение с Виктором, человеком умным, тактичным и честным, ему было приятно. Это была мудрая дружба двух людей, уважающих себя. Они уже много лет бились над одной проблемой, решение которой могло бы полностью изменить представление людей об окружающем мире. Но на то она и была проблема. Каждый раз, когда им казалось, что решение найдено, менялось их собственное мнение о существе вопроса. Виктор шутя придумал абсурдное название данному явлению — синдром обратного фрактала.

В конце лета, когда один из них уединялся с ноутбуком в глухом уголке парка, другой ездил в столицу для согласования административных вопросов. Откуда вернулся с весьма заманчивыми предложениями, которые Павла, как и следовало ожидать, не заинтересовали.

— Да пойми ты, наконец, — говорил ему Виктор еще в начале сентября, — это же новые перспективы, новые возможности.

— Угу.

— Ну, извини, выразился банально. Зато по существу.

— Угу, — усмешка получилась весьма красноречивой.

— Послушай, с чего ты взял, что проблема, с которой мы бьемся уже более двадцати лет, вообще разрешима?

— Я это знаю.

— Да ну? Ты нашел решение?

— Почти.

— Ах, прости, ты уже в который раз почти нашел решение?

—Да.

Общение было чудным. Виктор нервно носился по комнате, за ним с любопытством и нахальным состраданием наблюдал рыжий огромный котище, а его хозяин, уютно развалясь в кресле, массировал ноутбук.

—Ты когда-нибудь оторвешься от клавиатуры?

— Когда-нибудь.

— Сейчас!

— Ни за что.

— У твоего компа уже оргазм.

— А у меня еще нет.

— У тебя его никогда не будет. Ты — монстр. Ладно.

Виктор сел к компьютеру, и через пару минут тишины, нарушаемой нестройным дуэтом клавиатур, у Павла на экране появилась улыбка Чеширского Кота, которая томно произнесла:

— Вам пришло письмо.

— Удалить.

— Нет, ты прочтешь, зараза.

И улыбка стала появляться перед Павлом с навязчивостью маньяка.

— Ну, что ты хочешь, чтобы я потратил все свое время на ерунду?

— Это не ерунда. Это перспективная тема и, если хочешь, деньги.

— У меня уже есть перспективная тема, которая нас, по-моему, неплохо кормит.

— Ага, только не в нашей стране. Статьи в иностранных журналах, лекции в Оксфорде… Может, нам вообще уехать?

— Зачем?

— Даос хренов. Ты меня достал.

Павел, улыбаясь, поднял голову и первый раз за весь вечер посмотрел в глаза Виктору.

— Ага! — заорал тот. — Все-таки я тебя достал! Я удостоен взгляда его фрактально-ректального величества! Но я уже выдохся на сегодня. Все пока.

В течение последующих двух месяцев Виктор мало преуспел в попытках заинтересовать Павла новыми идеями, но надежда или что-то другое его не оставляла. Вот и сейчас он собирался продолжить свой натиск, тем более, что столица торопила, и появились новые аргументы, говорящие о необходимости прислушаться к ее мнению.

У Павла, однако, были иные планы.

Они встретились в кафе на углу, недалеко от дома Павла. Здесь варили замечательный, пожалуй, самый лучший в городе кофе и негромко звучала приятная музыка, вполне удовлетворяющая вкусу двух друзей. Девушки, работающие в кафе, уже давно изучили все кулинарные предпочтения Павла, к тому же они его особо выделяли среди других посетителей: он был всегда вежлив, улыбчив, правда, малообщителен, но зато невероятно похож на одного английского актера. Павел хорошо знал, о чем они перешептывались, поглядывая на него из-за стойки, но его это не раздражало, напротив, он охотно использовал симпатии девушек в своих гастрономических интересах. Кофе был превосходным.

Несколько минут друзья молча наслаждались. Они уже так хорошо изучили друг друга, что простые жесты, такие, как помешивание ложечкой в чашке, поворот головы и взгляд куда-то в сторону, говорили больше, чем ничего не значащие расспросы о делах и самочувствии.

— Расслабься.

— Ага, сейчас. Ты же меня не слышишь!

— Слышу.

— Только не слушаешь!

— Скажи что-нибудь по делу.

— По делу? Я уже более двух месяцев не говорю, ору по делу. Ты же глухой, упертый…

— Расслабься.

— Пойми: они не будут ждать вечно. Свято место пусто не бывает.

— Свято?

— А то, чем мы занимаемся, — безгрешные игры младенцев?

— В сравнении с играми твоих взрослых мальчиков…

— А ты задумывался, что будет, если мы вообще найдем чертово решение? Куда полетит весь наш мир?

— Приблизительно туда же, куда летит небоскреб, когда в нем где-то открыли форточку.

— Слышал? Есть мнение, что фантасты — провидцы, а они придерживаются иной точки зрения.

— Все твои фантасты исповедуют мировую религию, куда более мощную, чем христианство, — homo-центризм.

— То есть?

— Это когда Бога находят в себе, а не себя в Боге.

— Так ты у нас религиозен! С каких пор?

— С самых ранних, но это никого не касается, надеюсь.

— Это? Не касается.

— Смотри, — Павел достал ноутбук, — даже если целый народ, небольшая страна, найдет этот выход, процесс мало отразится на окружающих. Небольшой участок земли просто исчезнет. Без материальных следов.

— Атлантида?

— Возможно. Я уже знаю как. Но не знаю где и что там.

— А если — гибель?

— Нет. Точно нет. Не для сознания.

— Ха-ха. Оттуда еще никто не возвращался…

— Сказал эмбрион эмбриону. Известный анекдот. Но я подозреваю…

— Что?

— Нет, пока рано. Нужны еще более точные расчеты. Брось ты свой столичный флирт. Делом займись. Мне без тебя не справиться.

— Делом займусь — и флирт не брошу. Там, между прочим, все наши.

— Кто?

— Славка, Генка, Ленька.

— Ленька же уехал.

— А теперь он ТАМ. Подумай.

— Я уже подумал.

— Этот процесс должен быть перманентным.

— И тебе того же.

— Между прочим, мы там могли бы заниматься и этим.

Павел резко повернул голову и серьезно, очень внимательно посмотрел в глаза Виктору. Вертикальная морщинка посредине между бровями стала глубокой, придав лицу и впрямь злодейское выражение.

— И этим? Или просто этим? Но там?

— Нет, Паш, Их это вообще мало интересует.

— Сомневаюсь.

— Им нужны вещи, имеющие быстрое практическое применение. Здесь и сейчас — основной принцип.

— А теперь прикинь, что им даст открытие…

— Вот и забей на него!

— Никогда!

Они уже шли по улице к дому Павла.

— Твое рыжее чудовище в логове?

— Не знаю. По-моему, у него обо мне больше информации, чем у меня о нем. Тебе-то он зачем?

— Он мне незачем. У меня на него аллергия. На его наглую рожу. Как там его — Роки, Родя?

— Ронхул, его зовут Ронхул.

— Где ты-то это имя взял?

— Прочитал в электричке, у соседки через плечо.

— Лучше б ты весь роман прочитал. “Гнезда Химер” называется. Как раз по теме.

— А я прочитал. Вполне подходящий роман для клички кота.

— Толстокожий монстр, чем тебя пронять-то можно?

— Точно и быстро сделанными расчетами.

— Бесчувственное животное. Моллюск головоногий.

— Ага, аммонит.

Кот был дома.

— Слушай, ты его, насколько я помню, кормил последний раз в конце августа. Чего он такой жирный?

— Он свободный.

— Тогда ты чего такой худой?

Павел шутя взял Виктора за лацканы пальто и прижал к стене.

— Мои интересы отличаются от интересов моего кота, как, возможно, и от твоих.

— Это ты шутил, да?

— Да. К работе! — Интонация в голосе Павла больше напоминала призыв к дуэли, нежели приглашение к плодотворной мирной деятельности, оттого и возымела ожидаемый эффект в виде проявленного энтузиазма. Они не заметили наступления утра, пропустили отчаянные вопли будильника и пару безнадежных телефонных трелей. Виктор, подняв наконец глаза от монитора, увидел посветлевшие окна, что в ноябре символизировало приближение полдня. С воплем: “То жаворонок был!” — он ринулся в прихожую. Павел, потягиваясь, вышел следом.

— Да, кстати, — Виктор заговорил слегка неуверенно,— Катерина тоже будет работать там. С двадцать пятого декабря. Ей потребовались какие-то формальности с разводом. Ты чего?

Девочки в кафе были бы в восторге. Более зверского выражения не было даже на лице шерифа Ноттингемского, когда Робин Гуд вмешался в его личную жизнь.

— Женщины меня не интересуют.

Но эти ледяные слова Виктор услышал уже этажом ниже.

V

Длинные нервные пальцы дождя

Мелкою дрожью выводят по крыше

Имя разбойника, или вождя,

Или кого-нибудь рангом повыше.

Ночью и днем все печатает он

Письма, досье, анонимки, доносы.

Сколько еще назовется имен

Тех, кому заданы будут вопросы?

Сети воды опуская с небес,

Дождь не смывает следы и пороки,

Пойман с поличным ты или же без,

Он о тебе напечатает строки.

Дождь декабря одинок и нелеп, —

Девственность снега в зародыше душит.

Тем добывает размоченный хлеб,

Что продает чью-то душу.

Декабрь изобиловал оттепелями, если речь вообще могла идти о таковых, при условии, что зима задержалась где-то далеко на востоке, потеряв ориентацию, как выразился в эфире один из метеорологов. Создавалось нелепое впечатление: чем быстрее календарь отсчитывал дни, тем медленнее текло само время. Не покидало ощущение какой-то вязкости, сгущенности окружающего пространства. Была обречена на провал всякая попытка самостоятельно внести изменения или хотя бы разнообразить свою деятельность в этом всепоглощающем “между”. Межсезонье, межвременье. Между собой и собой. Быть может, поэтому в этом полузастывшем, почти анабиотическом состоянии духа, которого хватало только на добросовестное выполнение служебных обязанностей, встречи с Андреем стали необходимы. Он мне все больше нравился. Всегда опрятен, но не с навязчивостью зацикленного на мелочах педанта, просто аккуратность была естественной чертой его характера. Он мог поддержать любой разговор, и у собеседника часто складывалось ощущение, что высказанная им (собеседником) точка зрения, пусть и отличная от верной, тоже имеет право на существование. И… он очень хорошо понимал меня. Не скрывал своей заинтересованности в развитии наших отношений, событий, однако не форсировал, не торопил, и к середине декабря мы все еще говорили друг другу “вы”.

Он позвонил четырнадцатого.

— Анна, я хотел бы завтра увидеться. Знаю, мы договаривались на другое время. Но мне предстоит ненадолго уехать. Прошу вас.

— Да, конечно, я свободна, увидимся.

Уехать? Он не сказал насколько. До Нового года две с небольшим недели, и мне не хотелось встречать праздник, по своему обыкновению, в кругу чужой семьи. Однако на что я рассчитывала? Возможно, совместная встреча вообще не входила в планы Андрея. Уехать. Не отпугнула ли я его своей холодностью и сомнениями? Разве я не хотела того же, чего и он, какая разница, по какой причине. Ольга права: либо я бесчувственная дура, либо у меня параноидальный синдром гиперпорядочности, что, собственно, не имеет никакого отношения к совести, а всего лишь проявление бабского эгоизма.

Я бросилась к телефону.

— Оль, он уезжает.

— Дождалась? Вот так вот, извини, уезжаю, пока?

— Нет, мы завтра встретимся.

— Слушай внимательно. Мужик как зеленый чай. Заваривать нужно на белом ключе — получишь и крепость, и аромат, и массу других удовольствий. Перекипит, и в лучшем случае будешь иметь распаренный веник для бани. А то и вообще пусто.

— И что я должна ему вот так вот сказать: “Возьми меня — я готова”?

— Говорить вообще ничего не надо. Просто будь немного другой.

— Это как?

— Меньше болтай. Чуть больше томных взглядов — и он все поймет.

— Я не смогу нарочно.

— Тогда хотя бы думай о своем желании. Тело и твоя физиономия все сделают сами.

— Слушай, это как-то нечестно вроде.

— Что-о?! Нечестно мужика динамить полтора месяца! Ты, вообще, соображаешь, сколько тебе лет, моралистка несчастная? Знаешь, как тебя ученики называют?

— Как?

— Тургеневская девушка бальзаковского возраста.

— Это знаю, уже лет десять.

— Вот-вот, десять лет. Ладно. Помни: каждый кузнец, пока горячо.

Я буду другой. Я должна. Что меня заставляет отказывать и себе, и этому замечательному парню в удовольствии, в любви, наконец. Возможно. О, я хорошо знаю. Это мои фантазии, выдуманная чужая жизнь, которую хочу прожить, как свою. Да я уже и не помню его, а фильмов… Смотреть не буду. Неправда! Помню. То, чего и вовсе не было. Медленный поворот головы, внимательный снисходительно-строгий взгляд сверху, и — губы, от одного прикосновения которых можно сойти с ума. Хватит! Это идиотизм. Сумасшествие. Попытка убежать от себя. Мир реален, и нужно довольствоваться этой реальностью.

Я готовилась к свиданию, едва ли не более тщательно, чем лет двадцать пять назад к посещению ЛИТО. Придирчиво перебирала свой гардероб, косметику и в конце концов остановилась на варианте, который опробовала в начале ноября. Вспомнился восторженный комплимент Богдана, — зря осадила мальчика за незначащую фразу. А теперь пользуюсь. Несколько раз продумала в уме возможные диалоги и, сочтя их глупыми, постаралась забыть.

Мы встретились у входа в парк, который с самого начала наших прогулок полюбили за некоторую заброшенность и немноголюдность. Тем более декабрьским вечером.

— Когда вы едете?

— Сегодня. Мой поезд через три часа.

— Как! Как надолго?! — Есть! Мне ничего не надо было придумывать и разыгрывать. Моей реакцией был не вопрос, а вопль отчаяния, и Андрей — умница, все понял мгновенно. Он даже слегка присел, чтобы внимательнее разглядеть мое лицо. Должно быть, я была хороша. По крайней мере, Ольга говорит, что выражение растерянности придает мне оттенок загадочного эротизма.

— На десять дней. — Он все еще пристально меня разглядывал. — Но если хочешь, я никуда не поеду.

— Нет, что ты. Это же служебная командировка. Десять дней — такая ерунда. Мы ждали больше. — Господи! Что я несу? Чего мы ждали? По мнению Андрея, я сказала достаточно, чтобы заткнуть мне рот самым древним и распространенным способом, каким в подобных случаях пользуются все мужчины. Это было чертовски приятно.

— Еще, пожалуйста, еще.

Его губы касались моего лица, шеи, губ то нежно, то страстно, — это завораживало меня, втягивало в какой-то вихрь неистового наслаждения.

— Ты дрожишь, тебе холодно?

— Нет.

Если мы и говорили в этот вечер, то использовали короткие, почти не имеющие значения фразы, несущие информацию, мало поддающуюся логике. Наши слова были сродни поцелуям, объятиям. Какой в них может быть смысл? Только удовольствие, которое двое людей, не рассуждая, дарят друг другу. И все же эти три часа сделали куда больше, чем последние полтора месяца.

— Я провожу тебя.

— Сегодня я провожу тебя.

— Уже достаточно поздно.

— Думаешь, я раньше по вечерам не выходила из дома?

— Сожалею, что не был рядом.

Мы чуть не опоздали на поезд.

— Я приеду к Рождеству.

— Поторопитесь, поезд отправляется.

— К двадцать пятому?

— Займите свое место в вагоне.

— Да, и ты придешь ко мне. И останешься навсегда, если захочешь.

— Молодой человек, вы едете?

— Ты останешься?

— Да. — Слово показалось на вкус сладковато-соленым, как измена. Бред.

Поезд оставлял за собой пустоту, рассеченную шпалами на секунды моего одиночества. А вокруг бурлил вокзал, и мне казалось, если я перестану смотреть на дорогу, на точку в конце нее, устремляющуюся прочь, то волна суеты захлестнет и меня, и эту последнюю нить, связывающую нас с Андреем. И, возможно, я вообще забуду, зачем нахожусь здесь и что произошло сегодняшним вечером. В руке задрожал мобильник.

— Ты где?

— На перроне.

— Беги!

— Почему?

— Вокзалы коварны, они разрывают связи. Беги, любимая.

— Что ты сказал? Повтори.

Полугодие заканчивалось, и весьма ко времени начались уроки по теме “Поэзия Серебряного века”. Разумеется, нужно было поговорить об Анне Ахматовой.

— О чем ее стихи? Ну, ребята, кто осмелится? Может быть, ты, Соня?

Поднялась очень симпатичная, стройная девушка. Еще одна блондинка в классе. Я ждала от нее, как всегда, глубокого, обстоятельного ответа. Умница, почти отличница, которая аккуратно выполняла все домашние задания не столько, чтобы закрепить материал (она могла бы обходиться и без этого) а из уважения к учителю.

— Повторите, пожалуйста, вопрос.

— О чем, по твоему мнению, стихи Анны Ахматовой?

— О любви.

— И все?

— О любви как о смысле жизни — разве этого мало?

— Что же такое любовь? С вашей точки зрения? Как смысл жизни?

Замечательный вопрос для этого класса, провокационный. Завелись мгновенно.

— Помните в фильме Захарова: “Любовь — это возможность отдать свою жизнь за другого не задумываясь”.

— Свою жизнь? — резкий голос Богдана прозвучал с оттенком ироничного презрения. — Да свою жизнь можно отдать за что угодно! Даже за идею. Даже не за свою.

— Конечно, если носитель идеи — твой возлюбленный.

— Не обязательно. Можно и за компанию. А любви не нужны сведения счетов с жизнью. Она скорее требует ее сохранения. При любых обстоятельствах. Возьмем Петра и Иуду — оба предали Христа, но один повесился, а другой всю жизнь…

— Ты хочешь сказать их предательство равнозначно?

— Я хочу сказать, что предательство Иуды мощнее, но лишь тем, что он покончил с собой. Он не до конца верил, а следовательно, не искренне любил.

— Может, он как раз не выдержал собственной любви?

— Чушь! Любовь дает силу, если она настоящая, а не отнимает.

— То есть любовь не требует жертв? Не забирает энергию? Отчего же тогда все эти муки, страдания?

— От нашей неготовности. И кто сказал, что силы приносят наслаждения?

— Можно?

— Да, Соня.

— Бог тоже любит нас, но, согласно Библии, самым любимым посылает наибольшие испытания, и лишь тот, кто по-настоящему верит и любит, не задумывается о Его планах, а все принимает с благодарностью. И обретает силу.

— Но то, о чем ты говоришь, — это жертвенность.

— Жертвенность подразумевает некоторое насилие над собой, а здесь — радость.

— Ага, эдакая сверхдобродетель: все отобрать, вспомните Иова, а ты радуйся! Сможешь радоваться — будешь помилован. Вот такая любовь.

— Ты что-то не так понял.

— Любовь — добро или зло?

— Добра и зла вообще не существует. Все зависит лишь от точки зрения.

— То есть, Богдан, ты хочешь сказать, что есть точка зрения, с которой стихийные бедствия, войны выглядят вполне продуктивно?

— Почему нет? Мы же восхищаемся героями. Мы даже им завидуем и хотим быть похожими на них.

— Так что же такое — любовь? — я попыталась уйти от опасных разговоров и вернуться к теме урока.

— Это метод.

— Что?

— Движущая сила, не позволяющая застревать в одной точке. Если хотите, многомерная возрастающая функция.

— Точно. В каждой последующей точке, возможно, приобретающая новую координатную ось.

— А вдруг — периодическая?

— Кому как повезет, но скорее обратимая. Возможно?

— Дайте подумать.

Дорогие мои математики! Как точны и прекрасны ваши определения!

Город, разбуженный от зимней спячки предпраздничными приготовлениями, был прекрасен, как спящая царевна после поцелуя, и опасен, как медведь-шатун. Вырванные из привычной обыденности, выбитые из колеи, его жители быстро решали какие-то затянувшиеся ранее проблемы, делали бесконечные покупки, прощали друг друга, обижались вновь, старались быть праведными и грешили. Город напоминал вокзал, на котором толпились либо одни провожающие, либо одни отъезжающие, либо встречающие. Любое ожидание чаще всего заставляет замереть, напрягая все чувства. Но только ожидание Рождества всегда стимулирует деятельность. Кажется, сколько бы ни было совершено верных поступков или ошибок, все останется в прошлом и начнется новый отсчет.

Прочь уходя от сути естества,

В молитве вряд ли простираем длани.

И ждем уже не столько Рождества,

Сколь исполненья собственных желаний.

Мы говорим с восторгом: “Славен Бог!” —

И зрим Петра друг в друге, не Иуду.

Ну, покажи нам, что Ты приберег?

Тебе ли верим, или верим чуду?

Что видим мы? Слепа твоя любовь

И посылает испытанья детям.

А мы идем вкушать и плоть, и кровь

В начале третьего тысячелетья.

Прости мне бунт, возлюбленный отец,

Мой путь к тебе тернист, убог и страшен.

Но дай лишь знать, какой надеть венец,

Из чьей руки принять и выпить чашу.

Я готовилась к Рождеству. Готовилась к встрече с любимым. Последнее время я подружилась с зеркалом. Мы все чаще вглядывались друг в друга. Я принимала его советы и с удовольствием отмечала их позитивное действие. Вот и в эту рождественскую ночь оно было моим единственным собеседником. Ольга рассказывала, что с помощью зеркала можно гадать. Ей это даже удалось — она увидела в глубине отражений своего будущего мужа. Правда, по ее словам, это опасная игра, нужно вовремя набросить на зеркало платок, а иначе… А вот что иначе, она не сказала.

Ну конечно, как того и следовало ожидать: двоечники не только сантехники, но и электрики. Свет у нас гаснет регулярно по праздникам. Я зажгла свечи, поставила их с двух сторон от зеркала. Ну да, Ольга говорила, так и нужно сделать, а потом взять платок, ладно, — это подождет. Закрыть все окна и двери, сосредоточиться на отражении и ни о чем не думать. Вот это не очень понятно: сосредоточиться и не думать. Из глубины зеркала иронично смотрела я. Резкий порыв ветра, влетевшего в открытую форточку, взметнул шторы. Закрыть окна — сейчас. На улице в полной тишине и, как мне показалось, в темноте медленно падал снег огромными мягкими хлопьями. Странно, еще час назад ничего не предвещало снегопада.

Окна закрыты, шторы задернуты, двери заперты — пора договориться с мыслями. Где-то на кухне пробили часы, кажется, полночь. Но у меня нет часов с боем. Наверное, у соседей.

Смотреть и не думать. Ну что, Андрей, появись, развей мои последние сомнения. Не думать. Не думать. Так можно и заснуть. Не думать. Свечи многократно отражались в темном стекле. Интересный эффект — нужно будет расспросить наших физиков. Не думать. Свечи… Не свечи, а тусклые факелы… Откуда? Не думать. Тусклые факелы на стенах из дикого камня в длинном, бесконечно длинном коридоре. Я забыла платок. Не думать. Я стою посредине этого коридора, а из самой его глубины мне навстречу приближается человек в черном то ли плаще, то ли мантии, то ли сутане. Почему-то вспоминаются слова, кажется, мои: “Так не ловки в ходьбе большие птицы, зато летят божественно легко”. Волосы резко вскидываются в такт шагам и хлещут его по плечам. В свете факелов трудно разобрать их цвет, но мне и не нужно. Я знаю, кто это. И даже если бы не забыла платок, ни за что не воспользовалась бы им. Мне все равно, что произойдет. Несколько секунд видеть его, а остальное не имеет значения. Он уже совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. Я вижу веснушки на его лице и выражение досады, даже злости. Резко подняв руку, он касается моей груди какой-то металлической палочкой, похожей на волшебную.

— Кто вы?

Я хочу назвать свое имя, но понимаю, что не могу произнести ни звука. Речь покинула меня. Все еще вглядываясь в его глаза, нос, губы, чтобы запомнить, если вообще смогу вспоминать, я осторожно дотрагиваюсь до его руки и поднимаю ее выше, к горлу, — я знаю, он поймет.

— Вы не можете говорить.

Некоторое время он смотрит на меня в упор, как будто читает по моему лицу. Выражение неприязни сменяется любопытством, а потом… Так нежно никто никогда не смотрел: ни отец, ни мать, ни любовник.

Слезы отчаяния оттого, что это вот-вот должно закончиться, душат меня, не находя выхода. Наконец они горячо хлынули из моих глаз. Мне не стыдно. Мне нужно запомнить: глаза, нос, губы. Он прячет куда-то в рукав причинившую мне легкую боль “волшебную палочку” и свободной рукой касается моего мокрого лица. И тут, не помня себя, движением кошки, выпрашивающей ласку у хозяина, я прижимаюсь щекой к его ладони, а губами к запястью с внутренней стороны. Никакой не сумасшедший вихрь, а сильные мужские руки обхватывают мои плечи, мне кажется, недостаточно крепко, и я сама прижимаюсь к нему. Он много выше меня, и я едва достаю виском его подбородка. Все исчезает вокруг: время, пространство, мысли, есть только желание. Раствориться, стать единым целым. С последним дыханием жизни из тела вырывается на свободу душа. Когда мы касаемся губами губ того, кого любим, то отдаем ему душу свою добровольно. Оттого, должно быть, поцелуи настоящей страсти длительны, но не многократны. Сколько прошло времени: секунды, минуты, год? Пусть это длится вечно. Где-то в глубине коридора раздается ужасающий грохот разбиваемого стекла, рушатся стены дикого камня.

— Анна, осталось недолго, — слышу я голос откуда-то издалека.

Свечи давно прогорели, но в комнате было светло от настольной лампы. Роки! Угораздило же тебя вернуться домой именно сегодня, а я закрыла твою форточку, и ты вломился так бесцеремонно, высадив стекло. Что ты наделал, Роки? Что мне делать теперь?

VI

Приветствую тебя, одиночество, — наш единственный друг с повадками преданной собаки. Ты первым (за редким исключением) встречаешь нас в утробе матери, сопровождаешь в толпе и провожаешь прочь, когда наступает время. Ты отнюдь не бессловесная тварь, но легко обращаешь на себя внимание различными звуками: мерным стуком водяных капель, тиканьем часов, нашим собственным голосом, обращенным к самим себе. Некоторые не замечают твоего присутствия до поры до времени, а когда приходит осознание, то все зависит от нажитой мудрости. Другие страшатся и идут на любые ухищрения, полагая, что, окружив себя людьми, смогут избежать встречи с тобой, — наивные. Павел видел в тебе побратима и называл Свободой. Это не значит, что он сторонился общества людей. Он был хорошим другом, даже лучше многих, ибо, отдавая все, что мог, ничего не требовал взамен, кроме самого факта дружбы. Он не бежал любви как отношения человека и мира. Весьма полезное для ученого качество — нести ответственность за свое любопытство. И только тривиальное счастье с женщиной, единожды обжегшись, считал для себя недоступным.

Катя, Катенька — умница, красавица, романтико-реалистичный идеал писателей прошлого века. Она была не из тех, о ком можно сказать: “прелесть, какая глупенькая”. Одна из лучших студенток на потоке, и не из-за простой старательности или папы-профессора. Ей нравилась техника, и она в ней хорошо разбиралась. Почти вся мужская составляющая факультета, а это около трех четвертей народной массы, была в нее влюблена. Она же не искала легких путей: ей нужен был Павел, погруженный в свой собственный мир науки с малой примесью спорта. Девчонки хихикали:

— Катька, это без вариантов! Его гормонов хватает только на вычислительные машины. Тебе придется записаться в двоичном коде, иначе он тебя не воспримет.

Первые полтора года она и впрямь не могла найти доступа к этой закрытой системе. Однако что бы мы ни думали о судьбе и предначертании, как бы ни смеялись над гороскопами и прочей оккультной чепухой, иногда все же убеждаемся, что правы древние хранители сакральных знаний и каббалисты, ибо число есть тоже слово, которое было вначале. Катенька-умница отыскала древний трактат, изданный где-то за границей. Ее математических способностей вполне хватило, чтобы произвести необходимые расчеты и узнать, что все должно произойти в ночь на двадцать пятое декабря или не произойдет никогда.

Конец семестра, конец зачетной недели. Новогодний студенческий вечер назначен на двадцать восьмое. Это было неудобно — поздно. Она нашла способ уговорить факультетских активистов перенести праздник на двадцать четвертое. Действительно, многие иногородние ребята хотели бы не пропустить университетский шабаш и к Новому году попасть домой. А как известно, нормальная студенческая вечеринка длится не менее недели. При этом Катя понимала, что Павел будет присутствовать на дискотеке только при условии ее проведения в вычислительном центре, а потому обратила свое внимание на Виктора, точнее, на Виктора и свою подругу Зоську.

— Зоська, придумывай что угодно, но Витька должен пойти с тобой.

— Я совсем не против, но тебе-то это зачем?

— Если не будешь спрашивать сейчас, то, во-первых, я тебе потом все расскажу в мельчайших подробностях. А во-вторых, ты же сама говоришь, что Витька — классный. Значит, получишь удовольствие.

И Зоська расстаралась на славу. Витьку раздирало на части: с одной стороны, он никак не мог упустить возможность как следует развлечься, с другой — прекрасно понимал, что Пашка ни за что не захочет потратить даже часа свободного машинного времени на сексфизкультуру под музыку, по его определению. Но Катерина все рассчитала.

К девяти вечера они с Зоськой спустились в машинный зал.

— Мальчики, танцы в разгаре, а вас нет.

— Девочки, парней на курсе до фига.

— Паш, может, хоть на часик, а то простатит заработаешь на этой табуретке.

— От простатита, Витя, будешь убегать по утрам на стадионе, а сейчас работай.

— Паш, не ломай мне кайф, не хочешь идти сам, отпусти меня.

— Так! Работник ты сейчас, соответствующий тому месту, где твои мозги. Убирайся с глаз моих долой. Но чтобы через три часа был здесь.

Зося, не понимая происходящего, еще попыталась уговорить Павла, но услышала раздраженное, почти злое: “Ребята, вы мне мешаете. Все вон!”

— Вы идите, — тихо шепнула Катька Зосе, — я подойду чуть позже.

Она села на Витькин стул рядом с Павлом.

— Я же сказал: все вон!

— Я могу помочь, пока Витя развлекается.

— Еще не хватало!

— Я правда могу, я хорошо знаю эту тему.

— Откуда?

— Ваш руководитель — мой отец.

Эта информация заставила громадную, лохматую, носатую башку повернуться чуть ли не со скрипом, и на Катерину уставились рыжевато-зеленые кошачьи глаза — так смотрят на мышь.

— А, значит, это ты дочка Александра Филипповича, — казалось, на этой фразе весь интерес парня иссяк.

“Боже, — подумала она, как он красив”.

— Да, я его дочка и поэтому знаю вашу работу. Я слежу за ней.

— Зачем?

— Мне это интересно. Я тоже хотела быть в вашей группе. Но отец сказал, что у меня мозгов не хватит. Что этой темой могут заниматься только гении.

О, господа мужчины, владеющие собой и всем миром, без промаха попадают в цель женщины, сумевшие ненавязчиво назвать вас гениями, а главное — могущие поверить в это. Башка медленно, но без скрипа повернулась, и в глазах на ней был уже не только гастрономический интерес.

— Вот это можешь рассчитать?

— Давай. Это смогу. Я уже пробовала.

— Скажи, ты что, в самом деле только за этим сюда пришла?

— Нет, я пришла потому, что люблю тебя. Но тебе же нужны расчеты. Будем работать.

Где-то далеко из динамиков неслось: “Не умирай, любовь, не умирай, любовь!”, а Павлу казалось, что словосочетание “Не умирай” каким-то непостижимым образом трансформировалось в “Не отвергай”. Он еще с минуту смотрел на эту девушку, как будто первый раз увидел ее (впрочем, так оно, по сути, и было), и не отверг. Честные Витька с Зоськой через три часа спустились в вычислительный центр, но он оказался заперт, и они, счастливые, удалились.

После праздничной ночи, сумасшедшей зимней сессии и пьяных каникул можно было ожидать, что жизнь, используя излюбленный штамп всех повествователей, войдет в свое русло. Однако напротив: прежде полноводная, широкая река отчаянным водопадом свалилась в узкое ущелье и там забурлила, перемалывая все свое естество, считая таковым не только воду, но ил, камни, бревна и все живое и неживое, что могла обнаружить в себе. Виктор с Зоськой, как и следовало ожидать, нашли друг друга, но университет оставался на первом месте, оттого дуэт двух гениев неофициально превратился в квартет. Павел окончательно освободился от какой-либо арифметики, Виктор руководил расчетами и экспериментами, которые виртуозно выполняла Катерина, а Зоська всех вовремя кормила, поила кофе, в общем, всячески следила за их здоровьем и внешним видом, изредка отвлекаясь на свои курсовые задания. И Витька ей однажды сказал:

— Не знаю, получится ли из тебя физик, но жена физика и мать будущих физиков ты будешь гениальная.

Впоследствии они эту мысль осуществили.

Работа двигалась с ужасающей скоростью. Несколько из написанных статей уже были опубликованы в престижных иностранных журналах. И тут Павел заметил нечто странное, ранее не обнаруженное в изучаемых ими полях.

— Витька, видишь эти точки, — тыкал он карандашом в какие-то сумасшедшие графики, — перепроверьте расчеты, здесь не может быть дискретов.

Расчеты перепроверялись не один раз с изменением данных и параметров, но точки неизменно появлялись. Правда, в разных местах, не выказывая никаких закономерностей в своих размещениях.

— Что это может означать, Паш?

— Пока не знаю, дыры какие-то.

— Ворота?

— Фиг их знает, может, и ворота. То закрыты, то открыты. Найти бы последовательность их гостеприимства.

— Маэстро, мы в поисках!

— Я рад.

Катерину между тем стала беспокоить тревожная мысль. Павел был, насколько умел, вежлив, даже по-своему заботлив, руку подать, вперед пропустить, но попыток повторить безумство декабрьской ночи не возобновлял. Промучившись эдак пару месяцев, она решила просто поговорить с ним. Об этом. В конце концов, трудно быть не только женой гения, но и возлюбленной, а она вполне полноправно себя таковой считала. Когда остались однажды вдвоем в лаборатории, она решилась:

— Ты жалеешь о том, что было тогда?

— Нет. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что ты больше не хочешь этого.

— Неправда.

— Тогда почему избегаешь меня? В чем причина?

— Во мне.

— То есть? Ты болен? Я не нравлюсь тебе больше? Объясни. Это мучительно…

— Я не знаю. Я очень хочу быть с тобой.

— Так будь!

— Нет, подожди, выслушай. Если это любовь, то я должен… Нет, конечно, не должен. Но мог бы, если нужно, пожертвовать ради тебя всем, как уже делал это однажды.

— Когда?

— Когда не стало отца. Ради матери. И братьев. И сестры.

— Прости, я не знала.

— Если ты об отце, то это было давно.

— Я не требую от тебя никаких жертв.

— Я говорю, если потребуется. А я, знаешь, не готов ради тебя бросить не то что науку, даже нашу теперешнюю тему.

— Ты — мужчина. Так и должно быть. И тебя любит женщина, которой вовсе не нужно, чтобы ты бросал ради нее свое дело, я, знаешь ли, не ревную тебя к работе, а хочу разделить с тобой твой труд. Ты не представляешь, наверное, на что я готова ради тебя.

Павел с интересом и некоторой тревогой взглянул на нее.

— На что же?

— На все! Это судьба. Ты — математик, сделай элементарные расчеты. Мы совпадаем.

— То есть?

— Я изучала каббалу.

— Я тоже.

— Тогда проверь!

— Не стоит. У меня нет повода сомневаться в твоих результатах.

— Тогда что тебе еще нужно?

— Ты мне не снишься.

— Тебе снится другая женщина?

Он промолчал. Это было один раз. Пару лет назад, в декабрьскую ночь, менее чем за два месяца до совершеннолетия. Ему снилась хрупкая девушка с темными прямыми, как струи воды, волосами и кошачьими глазами. Она читала ему какие-то странные, но красивые стихи о любви и почему-то плакала. Разумеется, он считал этот сон лишь плодом разгулявшегося юношеского воображения, но забыть девушку не мог.

— Нет, мне не снится другая.

— Тогда к чему все эти разговоры о снах? Я, между прочим, им вообще не верю! Мало ли как исказит наше подсознание любую информацию.

Неизвестно, что больше убедило Павла: логика, с которой Катерина доказывала свое право на любовь, ее страсть и слезы или письмо, полученное от деда, где были слова: “не отвергай”. Но он сдался и со всем молодецким пылом, хранимым всю юность где-то глубоко, ринулся в этот водоворот, перемалывающий все, что считает своим.

Человек творческий, испытывая любовный экстаз, не может банально предаваться плотским утехам. Эта огромная упругая пружина, сдерживаемая долгие годы и теперь отпущенная, устремилась в космос со всей накопленной мощи, колеблясь во все стороны и кружась. Успевая более обычного в своих научных поисках и учебных делах, он начал рисовать, как когда-то с дедом, и друзья даже организовали университетскую выставку его работ. Он блестяще, по мнению факультетского начальства, сыграл какую-то роль в студенческом спектакле, и зал рукоплескал ему, проча славу актера. Но он хотел быть ученым, по крайней мере, в этой жизни, в этом мире. Это был его путь.

В середине апреля праздновали день рождения Катерины. Павел не любил принимать участие в подобных, шумных от неловкости и вынужденно пошловатых мероприятиях, когда представители разных поколений, взглядов, интересов делают вид, что им вместе весело и вкусно. Но отказать он, конечно, права не имел. Не так уж все было ужасно. Обилие малознакомых людей вполне компенсировалось богатой семейной библиотекой и шахматными досками с незаконченными партиями, так предусмотрительно размещенными заботливым хозяином в различных уголках огромной гостиной. Приблизительно через полчаса Павел обнаружил, что поставил мат своему научному руководителю.

— Да вы, молодой человек, и впрямь монстр какой-то. Сломили защиту известного гроссмейстера. Знаете хоть чью?

— Если б знал, не сломил бы. Из вежливости.

— Ладно. Я вам кое-что объясню. Пройдемте в мой кабинет.

Павла несколько замутило, то ли от ненавистных шпротов, которые он за каким-то чертом ел с Витькой наперегонки под восторженный хохот девчонок, то ли от предстоящего чая с тортом.

— Что с вами? Идемте, у меня там прохладно и тихо.

— Видите ли, что происходит… — говорил Александр Филиппович, стоя спиной к Павлу и рассматривая что-то в глубине окна.

— Да вроде ничего не происходит, все хорошо.

— Ну да, ну да. Так хорошо, что уже все всем известно.

— Что бы им ни было известно, кроме нас с вами, все равно никто ничего не поймет.

— Я не о ваших фантастических полях, будь они неладны. Хотя об этом тоже стоит поговорить. Я о Катерине.

— Мне пора делать предложение?

— Ты что, думаешь, я бы стал с тобой об этом говорить? Да меня вообще не интересует, собираетесь вы жениться или нет. Я не пуританин. Речь о другом.

Павел вопросительно смотрел на собеседника и молчал. Мутило сильнее. К тому же обращение на “ты” ничего хорошего не сулило.

— Последнее время ты стал просто спецкором всех известных физических журналов. Тема у тебя самая интересная, самая перспективная. Глядишь, скоро за границу съездишь, по обмену. А ведь ты всего лишь студент-третьекурсник.

— Мне перестать писать?

— Может, тебе перестать подписывать?!

— Не понял. — Павел произнес эту фразу чуть ли не первый раз в жизни. — И при чем здесь Катя?

— А при том, что она моя дочь! И, между прочим, действительно на выданье. И если мне плевать, что вы там думаете о своем совместном будущем, то всему институту — нет. Ты ведь хорошо понимаешь, о чем я говорю.

— Надеюсь, я ошибаюсь.

— Не надейся. Скоро услышишь, что влиятельный папаша-академик кует карьеру своему будущему зятьку. Пойми, я хочу оградить вас от грязных сплетен. Я уже решил, что руководить теперь вами, официально конечно, будет мой аспирант Соловьев. А ты, ну псевдоним, что ли, возьми.

— Какой взять псевдоним? Список напишите?

— И напишу! И будешь слушаться.

— А если не буду?

— А если не будешь, то я буду. Я буду искать другой способ оградить мою дочь от всего этого околонаучного дерьма. А тебя, уж извини, спасать не стану.

— Спасать?

— Ты считаешь, такие головы, как твоя, нужны только академии наук? Тобой уже давно интересуются. Иди. Думай, если действительно любишь Катьку. Слышишь? Любовь выше амбиций, выше морали. Даже в борьбе за правду ее нельзя отвергать.

По большому счету Павлу было абсолютно безразлично, какая фамилия стоит под его работами. Он вообще был автором большинства курсовых и рефератов в их группе. Но запах шпрот и бисквитно-кремовые торты ненавидел впоследствии всю свою жизнь.

А ночью ему снились какие-то красные флажки, что он бежит на четырех лапах, а впереди в огромной клетке сидит Катька и что-то отчаянно орет. Он понимает, что нельзя вперед, нужно вбок, нужно перестать бежать, нужно взлететь, но не может. И вдруг он видит, как сверху на клетку пикирует небольшая хищная птица, вроде черного коршуна, но почему-то с кошачьими глазами, и ранит о прутья свои крылья. А Катька стремится поймать ее. И Павел уже не знает, кого ему нужно спасать: любимую женщину, себя или птицу.

Умные люди не отступают, они уступают, а проигранная битва, как говорят, далеко не всегда решает исход войны. Да и о какой войне, каких битвах вообще шла речь. Все было мирно и до тошнотворности логично. Хочешь заниматься тем, что любишь, любить, кого хочешь, — плати. Тем более что цена не так уж высока. Все решено, и не о чем было беспокоиться. Пашкин диплом после им же проведенных дополнительных разработок плавно перешел к Соловьеву — в качестве диссертации. В результате чего последний получил вожделенное приглашение в столицу, куда и метил. А Павел с Виктором благоразумно устроились на кафедре родного университета, где уже никто не совал нос в их ненормальные дырявые поля. Зоська, она же Витькина жена, ждала первенца, а Катька… У Катьки все было хорошо, даже очень.

— Паша, я уезжаю.

— Куда?

— По распределению.

— Ты?! Неужели папа допустил такое?

— Я уезжаю с Соловьевым.

— Что?

— Я выхожу замуж, Паша.

— Не понял. За кого?

— За Соловьева. Я жду от него ребенка.

— То есть?

— Ты хочешь знать все?

— Да.

— Еще на третьем курсе, когда мы… Ну, помнишь, он стал нашим руководителем? Отец говорил, что тебя нужно оградить от кого-то. И меня заодно. Они просили встретиться… встречаться с ним, для отвода глаз. Не понимаю, до сих пор, почему о нас с тобой слухи ходили, а обо мне с Соловьевым нет.

Она замолчала. Она смотрела на него, теребя в руках ремешок сумочки. Было видно, что сейчас заплачет.

— Продолжай.

— У него всегда было время на выставки, походы…

— А у меня не было.

— Ты не предлагал. Ни разу. Ты вообще делаешь только то, что нужно тебе, что хочешь ты. Ты ничего мне не предлагал!

— Я любил тебя.

— Так не любят!

— Да. Наверное, ты права. Женщинам нужно что-то, чего у меня нет и, вероятно, никогда не будет. Так?

— Женщине нужна семья!

— Угу. А у меня она как бы есть. Уже.

— Паш, я уезжаю.

— Счастливо. Привет Соловьеву.

Нет. Мир не рухнул. Он преобразился. Во всякой потере есть приобретение. Ушла любовь? А может ли она вообще уходить? Тогда приходила ли? Просто была женщина. Три года. Находилась рядом. Хороша, притягательна, что еще? А теперь? Больно? Очень. Это нормально. Это значит — он не умер. Это значит, он запомнит, — у него будет опыт и будет любовь к тому, что никогда не предаст. Это значит — он свободен.

Два десятка последующих лет были весьма плодотворны. Он сделал немало каких-то технических открытий, разработал совместно с Виктором кучу проектов. Ему принадлежало несколько интересных изобретений. И его нисколько не смущало, что все это было лишь побочным продуктом главной темы. Он знал, что ему нужно. Хотя не до конца представлял, куда ведет этот вожделенный путь.

После ухода Виктора Павел стоял в своей прихожей, прислонившись к стене, как к дереву. Он не вспоминал — он помнил, и не было нужды перетасовывать в уме давно ушедшие события. Он слушал. Лай собак и рожок загонщика.

Теперь он понимал, что ситуация снова вышла из-под контроля, а стало быть, неизвестно, сколько ему отпущено времени. Для решения проблемы. Значит, нужно торопиться. Наскоро приняв душ и отдав Ронхулу еще с вечера приготовленный Виктором завтрак, он схватил свой неизменный ноутбук и понесся в лабораторию.

Месяца полтора Павла невозможно было застать ни дома, ни в университете: он везде только что был и обещал вернуться. Даже Виктор общался с ним, точнее, сообщал самое необходимое по электронной почте. За неделю до католического Рождества Павел наконец прочел в десятый раз отправленный текст: “О, неуловимый, как мститель, господин мой, не сочтите за дерзость нижайшую просьбу о немедленном принятии моей скромнейшей во всех отношениях особы в вашем недоступном, как Тауэр, доме! Короче, чувак, не убий, срочно нужно увидеться. Виктор”. Перечитав еще раз эту галиматью, Павел отправил ответ: “Приходи. Сегодня”.

Не прошло и двух часов, как Витька заполнил собой жизненное пространство Пашкиной квартиры.

— Смотри, — Павел протянул ему небольшой вытянутый цилиндр, похожий на металлическую авторучку, только чуть длиннее.

— Что это? Волшебная палочка Гарри Поттера?

— Кого?

— Ладно, проехали.

— Это сканер. Считывает информацию, настраиваясь на биоритмы мозга твоего или… Ну, как захочешь. Можно использовать в медицине, можно для выяснения, какую правду думаешь.

— Не Поттера, Снейпа.

— Кого? Что за ерунда?

— Прости, младший замучил. Это персонажи их детского бестселлера. Говори по существу, что эта штука делает с полями?

— Она ловит дырки.

— Ты уже?

— Нет. Я еще. Кое-что нужно доделать. Не до конца проработаны сенсоры: не держат настройку. Можно не успеть.

— Что не успеть?

— Войти.

— Ты в самом деле собираешься?

— На это я сегодня тебе не отвечу.

— Я и так понял. Ты ведь уже все решил еще лет двадцать назад.

— Заткнись, иначе опять спущу с лестницы.

— Кстати, о лестнице. Тебе придется оторвать свою гениальную задницу от твоей беспросветной занятости.

— Чего?

— Н-да. Сам не знаю чего. Но если ты мне друг, ты пойдешь со мной на эту чертову тусовку.

Павел внимательно смотрел на Виктора, глаза его были отрешенными. Только губы слегка дернулись то ли презрительно, то ли сочувственно.

— Ну, возьми свой сканер, считай все мои мысли, разложи мою душу на множители!

— Успокойся, я пойду.

— Спасибо.

— И тебе.

— Что? За что мне спасибо? Я… Я должен тебе сказать. — Виктор нервно достал сигарету, покрутил ее в пальцах, засунул обратно в пачку. — Слушай: когда они пригласили меня, я знал, что им нужен ты. Я, идиот, думал, они ошибаются, считают, что мы равносильны. Я хотел просто быть честным с тобой, собой, с ними. И, как мальчик, понимаешь, выложил им все: и то, что идеи только твои, а я так, записатор-калькулятор, и про статьи, и про Александра Филипповича с Соловьевым в компании. Знаешь, я понял Иуду: у него были благие намерения.

— Забей. Лучше, что они выбрали тебя.

— Почему?

— Поймешь.

— Нет, объясни сейчас. Моя жизнь превратилась в полное дерьмо! Прости, опять думаю только о себе.

— Все нормально, старик.

— И самое главное, я недавно узнал: за всем этим стоит Соловьев.

— Я понял это сразу, как только ты сказал, что Катька оформляет развод.

— То есть? Какая связь?

— Ты просто давно не играл с Александром Филипповичем в шахматы.

— Ферзь на заклание?

— Типа того.

— Неужели право выбора — это все вранье? А на самом деле его ни у кого нет.

— Почему же? Есть.

— Ага. Тебе предоставляется пара десятков петель, а ты добровольно выбираешь, в какую из них совать свою голову.

— Точно. Внимательно смотри на узлы — не все из них затягиваются.

— Наверное. Ладно, Паш, пойду я. Да, ты только делай вид, что ничего не знаешь, там, на вечеринке.

— Разумеется, дружище.

Павел давно ждал предстоящей встречи, точнее не ждал, а просто знал, что она неизбежна. Важно было лишь то, на какой стадии его готовности она произойдет. Еще двадцать лет назад его жизнь попытались превратить в пьесу с элементами античной трагедии, но играть по чужим сценариям он больше не собирался. Теперь роль автора будет принадлежать ему, и он постарается навязанную ему драму превратить в фарс. По крайней мере, предстоящий акт.

Закрытый полулегальный клуб, существующий за счет корпоративных вечеринок организаций, не нуждающихся в рекламе, точнее, нуждающихся в ее полном отсутствии, был самым подходящим местом для празднования католического Рождества довольно крупной и разношерстной компании, в которой, впрочем, большинство все знало друг о друге. Соответствующий празднику интерьер, изобилующий сверкающей мишурой, аляповатыми керамическими вертепами в стиле “примитивизм”, не отвлекал, но и не позволял расслабиться.

Павел с Виктором появились в дверях в тот момент, когда собравшиеся, наобщавшись в кулуарах, расселись по столикам и уверенность в успехе мероприятия начала угасать в связи с отсутствием главных персонажей. А потому эффект явления был почти гоголевским. Сделав пару шагов к столикам, они остановились, дабы все желающие могли насладиться их элегантным утонченным видом (костюмы если не от Армани, то, по крайней мере, и не от Зайцева). Павел, изящно перекатываясь с носка на каблук, одаривал пространство своей знаменитой, сводящей с ума улыбкой. Правда, в данном случае можно было разглядеть в прищуре глаз отстраненную холодность, если бы, конечно, она не была замаскирована радушными морщинками, брызнувшими по вискам и скулам. Губы, обычно подвижные, чувственные, выражающие малейшие движения души их обладателя, лучезарно застыли, сомкнутые, как будто застегнутые на потаенную молнию. О, господа собравшиеся, кто готов обвинить его в неискренности, придется прилюдно доставать из-за пазухи камень. Вежливо поклонившись публике, так, что от некоторых столиков раздались аплодисменты, друзья взяли свободные стулья и сели не там, где было предписано, а туда, куда хотели,— за столик недалеко от выхода.

— Вам не будет видно сцены, а сегодня у нас живая музыка, блюзы.

— Нам видно то, что мы хотим видеть, — громогласно заявил Павел и многообещающе поклонился Катерине, чей столик и загораживал им сцену.

Официальная часть оказалась скомкана. Разумнее всего было сразу приступить к напиткам. Зазвучали какие-то многозначительные тосты о месте, ответственности и самореализации ученого, которые друзья демонстративно не слушали. Когда же им предложили сказать что-нибудь разумное — отказались. Их на время оставили в покое.

Заиграли блюз. Откуда-то из глубины сцены молодой бархатный голос запел на английском:

I want just in order to you looking at me,

And will see as it’s me good with you.

We were guilty of many

Let the all will be vanish in void.

Now, when this music and words are sounds

I pleasе you looking at me

I want remember your gaze your eyes

And nothing break this sacrament.

And now, when you are so far,

More far, as hands, what was put out for us,

Your eyes glitter is growing blind me,

And I can’t see anything, apart your eyes.

Now, when you directed your hot eyes

Through my cold time and deep space,

It’s me so lidht, so hot, and I can’t say:

“if you close your eyes, then I will vanish for ages…”

Павел смотрел не отрываясь в сторону сцены, и взгляд его, полный еле сдерживаемой страсти, ловила Катерина. Он что-то шепнул Виктору, и тот направился к музыкантам. Когда закончился блюз, объявили медленный танец. Павел встал, сделал несколько шагов. Катерина поднялась ему навстречу. Казалось, все замерло, кроме музыки — манящей, сулящей блаженство. Павел остановился около столика Катерины, сухо кивнул ей и уже твердой походкой направился к сцене и пригласил на танец молодого певца. Юноша доверчиво, почти по-девичьи приник к мужской груди. Он начал что-то шептать Павлу, слегка касаясь губами его уха, и тот нежно перебирал волоски на его затылке и прижимал к себе все сильнее гибкое молодое тело. На лице Павла играла живая, чувственная, порочная улыбка, выдававшая всю мощь нарастающего желания. И даже когда музыка закончилась, они не прервали объятий, напротив, долгий, страстный поцелуй, как будто оба стремились немедленно утолить свою нестерпимую жажду, явил себя окружающим во всей непристойной красе и бесстыдстве. Минуты через две они в полной тишине, звенящей, как тридцать сребреников, взявшись за руки, зашагали к выходу. Все взгляды, застывшие и липкие, как воск, были устремлены на них. Оттого никто не заметил в углу сцены загибающегося от беззвучного хохота Виктора.

Павел с молодым человеком, пройдя почти бегом пару кварталов, наконец расцепили руки.

— Спасибо, Сашок, не знаю, какой из тебя физик, Витьке виднее, но актер, поверь, классный.

— Но я же вам все правильно отвечал, — слегка насупился паренек.

— Да, да, конечно. Можешь передать Виктору Сергеевичу, что зачет по термодинамике ты сдал. Немного напутал в алгоритмах задач, но, учитывая обстоятельства…

— Ага, и ваши реакции, в особенности на малейшую оговорку, — парень брезгливо дернул плечами, как бы освобождаясь от весьма неприятных объятий.

И тут Павел расхохотался:

— Тебе не понравилась форма сдачи зачета?

— Никогда не забуду! А вы видели их лица? Если б не парик, не грим, меня уже завтра в универе не было бы.

— Х-м, да… Песня, этот блюз классный. Я никогда не слышал его. Где взял?

— Парень один из нашего лицея написал. Он сейчас в выпускном. На будущий год ждите.

— Парень?

— Ага, Богдан — наш местный сочинитель. Он мне текст по мылу послал и мелодию. Буквально неделю назад, еле успел разучить. Сказал, кстати, рождественский подарок одному хорошему человеку.

— Спасибо.

— Действительно, получилось — вам.

Они пожали друг другу руки, и каждый пошел своей дорогой, а вокруг них медленно огромными тяжелыми хлопьями падал снег.

Дома Павел, как обычно, проверил почту. Он ждал чего-то вроде этого:

Кто — Бог или черт — посылает совет

Властителю нового мира:

Коль в жизни нашелся неистовый свет —

Найдутся и черные дыры,

Но если в пути ты захочешь свернуть,

Заметив приятней дорогу,

Пусть будет единственным избранный путь,

Дорог может быть очень много.

— Без тебя знаю, — ответил Павел компьютеру, не без интереса прочитав послание — он давно понял, кто автор рифмованных Е-mail. Необходимо было хоть немного вздремнуть после столь бурного веселья, тем более что он не спал уже почти третьи сутки. Но перед вожделенным сном Павел решил еще раз проверить работу последней составленной им программы. Он сел за компьютерный стол, согнал с клавиатуры самозабвенно дрыхнувшего Ронхула, и тот, недовольно дергая хвостом, удалился в кресло. Обои рабочего стола были запрограммированы так, что произвольно меняли свой облик, исходя из имеющегося набора изображений. Сейчас ярлычки висели на стенах, выложенных диким камнем в подземелье старинного замка, где располагалась, согласно легенде, лаборатория какого-то малоизвестного средневекового алхимика. Для загрузки программы требовалось некоторое время, и Павел решил принять душ, сменив шикарный костюм на длинный, мягкий, уютный халат темно-синего цвета. Итак, еще полчаса — и спать. В кухне часы пробили полночь. За окном кошачьей походкой прохаживался снег. Павел невольно поежился, как будто почувствовал холод длинного подземного коридора. Машинально взял со стола сканер. Факела на стенах дрогнули и засветили ярче. Послышалось мерное капанье воды где-то в отдаленном участке подземелья. Павел оглядывается — он хорошо знает эту дорогу — еще два поворота налево, потом очень длинный коридор, в конце которого нужно свернуть направо, и он попадет в свою лабораторию, где уже все должно быть готово. Нужно торопиться, и он идет очень быстро. Первый поворот, второй… Что это за фигура там, опасно близко к дверям его тайной обители? Кого они опять посылают ему? Разве он не дал им ясно понять, что не станет ничего делать по их указке. Женщина? Откуда? Он раздосадован, почти разозлен. Ненужная помеха, очередная нелепая смерть. Ему не хотелось убивать эту женщину. Но она стоит, замерев, на его пути и смотрит на него своими кошачьими глазами, в которых нет и тени страха. Где он видел это лицо? Бледное, отчего радужки глаз кажутся еще более огненными, губы чувственные, слегка разомкнуты, как будто она собирается заговорить, волосы темные, откинуты назад. Она нравится ему, но это не имеет значения, ведь она преграждает путь. Он резко выбрасывает вперед руку и зажатым в кулаке сканером касается ее груди:

— Кто вы?

Видно, что она хочет ответить, но не может. Однако взгляд ее не становится испуганным или даже тревожным — она внимательно вглядывается в его лицо, как будто стремится запомнить каждую мелочь. Медленно, очень осторожно она касается пальцами его руки и поднимает ее выше, к своему горлу. Он понимает.

— Вы не можете говорить.

Кто она? Он не хочет убивать ее. И Павел настраивает прибор. Он видит, что это причиняет легкую боль женщине, но она ждет и смотрит, и слезы начинают течь из ее глаз. И тут ему передаются вся глубина, искренность и сила ее чувств. Так же. Почти. Когда-то давно, лет двести назад, было у него с матерью. Нет, это совсем другое. Это нежнее и в то же время мощнее. Гораздо.

Один за другим исчезают вопросы, ибо ответ на каждый из них звучит одинаково. Нет ни добра, ни зла, ни жизни, ни смерти, и все миры стали одним миром.

Он протягивает руку, чтобы дотронуться до ее мокрого от слез лица. И в ту же секунду она прижимается щекой к его ладони, а губами к запястью с внутренней стороны. Любые ласки земных дев или небесных гурий ничто в сравнении с этим жарким прикосновением ее горячих губ. И он не может больше сдерживать неистовую силу, усмиренную много лет назад и загнанную в клетку сознания. Он держит в своих объятиях вселенную, обладать которой его единственное всепоглощающее желание. Он еще медлит: доля секунды или несколько столетий проносится, прежде чем их губы встречаются и начинают свой древний влажный танец, чем-то напоминающий поединок. Обладать, вобрать в себя все ее существо и в то же время самому броситься к ее ногам и стать ее частью. И пусть это длится всю его жизнь, сколько бы ни осталось: минута или вечность.

Нарастающий гул содрогает многочисленные коридоры подземелья, рушатся все только что созданные миры, и рассыпаются осколками стекла. Он понимает, что сейчас произойдет, но ему уже известно ее имя, и он успевает крикнуть:

— Анна, осталось недолго!

Прежде чем… Прежде чем он осознает себя сидящим за столом у компьютера и слышит предательски страшный хохот будильника.

Он встал и весь нерастраченный пыл, всю страсть, которую не успел утолить, вложил в удар по лицу ухмыляющегося циферблата. Он хотел видеть брызги крови, но увидел лишь брызги стекла и услышал жалобное звяканье шестеренок. Он должен был кого-то сегодня убить — пусть это будет будильник.

Ронхул, осатанев от неистовства хозяина, сиганул вон в закрытую форточку, и новый фонтан осколков наконец отрезвил Павла. Он тяжело рухнул в кресло. Несколько минут сидел, опустив низко голову. Теперь он окончательно знал, что ему еще нужно сделать.

VII

Кто сказал, что блюз звучит, когда одному хорошему человеку очень плохо? Жаль, не помню. Мне очень плохо, настолько, что в остальном я не уверена. Кого мне благодарить за случившееся? Только саму себя. Неужели на то была твоя воля, Господи! Сомневаюсь, что ты вообще обращаешь внимание на мою мышиную возню среди мелких фантазий и комплексов. Что же делать мне, если даже ты оставил меня? Или я сама бежала? Прости и не лишай разума. Твое ли творенье люблю? Или свое? Что думать мне, созданной по образу твоему и подобию? Ты ведь тоже любишь нас, отче? Но требуешь смирения. Как отличить его от гордыни? Легко признать себя червем и взвалить на тебя всю ответственность, куда тяжелее нести в себе твою искру — она сжигает нам нервы. Смирение в том, чтобы принять любовь такой, как посылаешь ты. Но откуда мне знать, Боже, твое ли это послание. И нужно ли знать? И правда ли, ты лишаешь разума в наказание? Или, напротив, таков твой Божественный дар?

Разумеется, о свидании с Андреем не могло быть и речи. По крайней мере, в ближайшее время. Он позвонил ближе к вечеру двадцать пятого.

— Любимая!

— Прости.

— Что-то случилось?

— Да.

— Это очень серьезно?

— Да.

— Навсегда?

— Не знаю. Возможно, мне нужно к врачу.

— Я могу помочь?

— Нет, только не ты.

— Я могу ждать?

— Не знаю. Наверное.

— Я люблю тебя. И буду ждать. В любое время.

— Спасибо.

Что я делаю? Возможно, это и есть мой последний шанс? Вот именно. Слова-то какие. Сорокалетней одиночки. Любовь не выдается шансами, выстроенными в очередь. Ты ведь все поняла этой ночью, когда готова была отдаться видению, фантому. Даже умереть за одно его прикосновение. Это не фантом! Он, может быть, реальнее тебя, а ты со всей своей никчемной жизнью лишь плод его воображения. Тогда он не слишком талантлив. Не тебе судить ни о своей жизни, ни о его талантах.

Отлично! Я говорю сама с собой, и мне это интересно. Я влюблена в собственную фантазию — отражение в зеркале или витрине и отвергаю красавца мужика из плоти и крови. И сегодня мне нужно идти к детям, называясь их учителем. Имею ли право? Может, сначала к врачу? Но они ждут. Значит, нужно идти, сберегая для них оставшиеся крупицы разума.

Закончилось первое полугодие. Обычно мы отмечаем это счастье новогодним концертом с последующей дискотекой. Сначала учителя разыгрывают очередной спектакль — полутреп-полуфантазию на тему различных программных произведений школьной литературы, к которому я сочиняю и вынуждена исполнять скороспелые песенки. В этом году еще добавилось выступление лицейской театральной студии, предоставившей свою версию “Ревизора” с новогодним оттенком. Вместо инкогнито из Санкт-Петербурга встречали Деда Мороза и соответственно этому распоясались и ничего не боялись, праздновали и требовали подарков. Немая же сцена заключалась в появлении настоящего Деда Мороза. Получилось забавно. И вот заключительный аккорд: на сцену поднялся наш замечательный конферансье в костюме полуангела-полубеса.

— Господа и прекрасные дамы, вы дождались изюминки или гвоздя, ну, кто как воспримет. Завершаем новогодний концерт, который, несомненно, достоин не только наших похвал, но и международных премий. Итак, несравненная Софья, чей голос идеально подходит для исполнения рождественского блюза. Это наш подарок одному очень хорошему человеку. Итак, слепой блюз!

Я просто хочу, чтобы ты смотрел на меня

И видел, как мне с тобой хорошо.

Во многом можно нас обвинять —

Пусть все это в прошлом.

Сейчас, пока звучат музыка и слова,

Смотри на меня, я хочу запомнить твой взгляд.

Пусть ничто не сможет теперь сломать

Того, что случилось год или час назад.

Сейчас, когда ты от меня еще так далеко,

Дальше, чем руки, протянутые для нас,

Блеск глаз твоих ослепляет меня легко,

И я ничего не вижу, кроме твоих глаз.

Сейчас, когда ты устремляешь свой взгляд

Сквозь времени холод и расстояния бездну,

Мне так легко, так тепло, и я не в силах сказать:

“Ты веки сомкнешь — я навеки исчезну”.

Спасибо, Богдан. Не знак ли это? И кто посылает его мне?

— Анька, что с тобой?

— Понимаешь, этот блюз для меня.

— Что?!

— Да не в том смысле. Оль, ты сегодня свободна? Мне очень нужно поговорить.

— Вижу. Мы вообще-то в гости собирались.

— Тогда потом, когда-нибудь. Извини.

— Нет, ты мне не нравишься. Без меня сходят. Мне тут благодарные родители шампанское подарили. Мы с тобой его разопьем. Я поняла, что с Андреем ты сегодня не встречаешься. Он не приехал?

— Приехал.

— Передумал?

— Не он.

— Т-а-ак. Значит, тем более.

— Что тем более?

— Я иду к тебе.

Всю дорогу к моему дому мы либо молчали, либо обменивались ничего не значащими фразами, и, только войдя в комнату и увидев форточку без стекла, Ольга резко повернулась ко мне лицом и жестко сказала:

— Говори. Все. В мелких подробностях.

И я рассказала ей все, начиная с витрины, увиденной мною в конце августа, и заканчивая сегодняшней ночью.

— У тебя шизофрения развивается на почве гормональной недостаточности,— резюмировала подруга мой рассказ. — Ты готова онанировать, простите, отдаваться призраку и посылаешь подальше, может быть, Божий дар.

— Я говорю тебе: он не призрак!

— Тогда тебе нужно в дурдом.

— Об этом я уже подумала.

— Ты бы лучше об Андрее подумала. Раскрутила мужика, наобещала и за зеркальцем спряталась.

— Может, ему все рассказать?

— Кому? Что?

— Андрею. Про то, что со мной твориться.

— Ага! Давай. Еще и все свои проблемы на него повесь. Вот, дескать, если хочешь меня любить — люби, но я, чокнутая, буду обожать свои галлюцинации.

— Но это, по крайней мере, будет честно!

— Засунь свою честность себе и никому не показывай. Иуда вон тоже честным был, а Петр трижды солгал.

— Не слишком ли образы высокие берешь?

— Не слишком. Для твоего возвышенного понимания наиболее доступные. Знаешь что… Приходи в себя, а Новый год встречай с Андреем. Между прочим, секс по дружбе — вещь замечательная и вполне допустимая. А иногда неплохо и мозги вправляет. Давай расслабься. Выпей. Кино посмотри.

— Кстати, о кино. У меня есть кое-что. Думаю, неплохое, возможно, даже интересное.

— Думаешь? Что за фильм? “Реальная любовь”. О, как раз по теме. Смотрела уже небось?

— Нет, представляешь? Полтора месяца держу у себя. Времени не нашлось. — Ага — времени. Название слишком для нас не подходящее. Вот если б виртуальная или какая-нибудь запредельная, а то — реальная, тривиально как-то.

— Ты хочешь смотреть?

— Еще бы!

О, да! Это было по теме. Во всех отношениях. Только раскрывалась у нас эта тема неоднозначно, с учетом индивидуальных особенностей.

— Вот гад! — говорила Ольга, видя, как мой любимый по понятным только мне причинам персонаж покупает кулон любовнице.

— Ты не понимаешь. Она вынудила его это сделать, выпросила.

— Что значит вынудила? Уволил бы на фиг, и все.

— Значит, не может по каким-то причинам.

— Ага, по вполне известным.

— И потом, трудно вот так вот просто обломать человека.

— Ой, кто б говорил?

— Ну смотри. Он жену свою любит.

— Реально.

— Ну, что ты к слову-то прицепилась?

— Заостряю твое внимание. Так что мы там думаем о семейной любви?

— Подарок жене сделан не наспех и дорог не столько в материальном смысле, сколько в духовном. Это намного ценнее.

— Ну да. От души. Чтобы наслаждения тоже были вполне неосязаемы. Если заметила — она живая женщина, и ей очень больно. И прежде всего дело не в том, что получила она, а в том, что получила другая, что эта другая вообще существует.

— Ты, конечно, права. Но больно, когда не веришь. Совместимо ли отсутствие веры с реальной, раз уж тебе по вкусу это слово, любовью?

— О-па-а! А ты бы что делала на ее месте?

— Не знаю. По карманам бы, наверное, не рылась.

— А — да! Ты — да. И пропустила бы много интересного. Вполне реального.

— И слава Богу. Ты бы за другими линиями последила. Вот эти двое, вообще ни на что не надеясь, просто выучили язык друг друга меньше чем за месяц. Не рассуждая, и не мудрствуя лукаво, и не задаваясь вопросами…

— Мне больше нравится ребенок. Вот это парень! Нужно нашим деткам порекомендовать, в качестве программного просмотра. А то вздохи да слезы. Действовать надо.

— Вот именно, дорогая. Любовь становится реальной, когда, признавая безумными свои действия и надежды, идешь вперед, ни перед чем не останавливаясь, просто потому, что не идти не можешь.

— Ты это о чем? И почему ты так защищала этого Гарри?

— Я о том, что действительно думаю, и о Гарри в том числе. Может быть, знаешь, он очень, он очень похож… Ладно, неважно.

— Так! А теперь подробнее. Как актера зовут?

— Посмотри на обложке и выучи.

— Хорош. Весьма. Ты не по нему, часом, сохнешь? Заработав подростковый синдром на старости лет. А то давай дуй в Великобританию на Новый год. Там, говорят, все бабы холодные, а ты так пылаешь, он с радостью не устоит.

— Заткнись.

— Почему же, он куда, с позволения сказать, реальнее твоего зеркального монстра.

— Прекрати. Хотя бы из уважения к действительно талантливому человеку, он заслужил отнюдь не бабские колкости. И не виноват…

— Он — нет.

— Это сходство просто усиливает…

— Что? Твое сумасшествие?

— Наверное.

— Анька, пожалуйста, не глупи. Возьми себя в руки. Может, тебе действительно к психиатру сходить?

— Возможно.

— Ладно, что бы ты ни выкидывала, я с тобой. Мы вместе дольше, чем я замужем. Почти сестры.

— Точно. Спасибо тебе, мне правда намного легче.

Я солгала, солгала из любви к подруге, по ее же собственному рецепту. Мне было только хуже. Я понимала, что вопреки разуму, вопреки элементарной человеческой логике, инстинкту самосохранения, наконец, буду действовать, буду строить мыслеформы, где-то я слышала это смешное слово, и создавать свою реальную любовь.

Итак, каковы исходные данные? Где-то в моем воображении или в другой галактике, в другой стране, на соседней улице живет человек, ради которого я готова на ВСЕ. Даже на то, чтобы любить его, не зная, существует ли он на самом деле. Возможно, ты именно этого хочешь, Господи? Можешь не отвечать. Твой ответ все равно ничего не изменит. Знаю, требуется предельная честность, по крайней мере с собой. Малейшая попытка слукавить — все разрушено. У меня появилось ощущение, что я коснулась неведомой силы, от которой зависит весь ход моей жизни, точнее, нужный мне ход. Моя задача — не отпускать неизвестно кем протянутую руку, как бы ни было больно мне и страшно вокруг. И еще. Я слишком уважаю Андрея, чтобы оставлять его в дурацком неведении. В конце концов, его я тоже по-своему люблю, и он имеет право знать, что происходит со мной. Если же все это покажется ему сумасшествием или гормональной блажью, тем лучше — это будет его выбор.

Мне даже ничего не нужно было предпринимать. Андрей сам позвонил в канун Нового года.

— Мне показалось, ты не против увидеться.

— Пожалуй. Но ты рискуешь испортить себе праздник.

— Вряд ли.

— Тогда приходи. Ко мне.

Как ни странно, я вдруг стала абсолютно спокойна. Внутри меня поселилась уверенность идиота, не сомневающегося в своем счастье. Я даже приготовила праздничный ужин. Точнее, накупила гору фруктов, напекла, нажарила, натушила всевозможного мяса и морепродуктов, нисколько не беспокоясь о гастрономической совместимости всего этого изобилия. А зачем, если мы оба предпочитаем чьи-нибудь ребра селедке под шубой и традиционному салату. Подарками мы тоже обменялись в прямом смысле этого слова: он вручил мне свою гитару, а я ему свою. Вот так получилось. И разговор начался сразу и легко, как будто я раскрывала душу родному брату, ничего не утаивая.

— Ты слышала что-нибудь о параллельных мирах?

— Думаешь? Это же фантастика.

— Фантастика — это всего лишь законы природы, которыми мы не научились пользоваться. Если тебе пришла в голову мысль, значит, она имеет право на овеществление, если так можно выразиться.

— Ну знаешь, тогда мы в ответе за каждую свою мысль.

— Естественно. Есть такая теория, что мы на протяжении жизни создаем своей деятельностью, эмоциями, мыслями целые миры, которые и служат нам в дальнейшем пристанищем. После так называемой смерти.

— Ага, и соседствуем там с единомышленниками.

— Возможно.

— А Ольга сказала, что психиатр нужен мне.

— Ну, это пока подождет. Кстати, где ты эти фильмы-то насобирала? В наших магазинах они бывают крайне редко. Я, по крайней мере, не встречал. Это же не боевики, насколько я понимаю.

— Да уж. Не боевики. Мне их ученик принес. Богдан.

— Оба?

— Да. И говорил, что еще есть. Стоп. Он знает какого-то ученого. С потрясающим внешним сходством. Подожди! При чем здесь параллельные миры и все такое?

Андрей как-то нехорошо улыбался. Мне не нравился этот почти оскал.

— Что? Что ты думаешь?

— Я думаю, тебе предстоит разговор с твоим учеником. Но будь осторожна. Они играют только в свои игры.

— Кто они?

— Ученики. Дети. Играют.

— А?

— Кстати, ты знаешь его родителей?

— Вот те раз! А я ведь их никогда не видела. На собрания и дни открытых дверей они не ходят: всегда заняты, а учится он прилично — нет смысла их беспокоить. Впрочем, он не один у нас такой.

— Еще бы.

— Что еще бы?

— Ну, школа специфическая. Из-под родительской палки долго не протянешь. Так что они вынуждены быть самостоятельными.

— Все-таки любопытно, я даже не знаю, кто они.

— Кто?

— Родители его.

— Значит, и не нужно.

— Тогда зачем ты спрашивал?

— Убедиться, что тебе есть смысл пообщаться с собственным учеником на весьма щекотливую, но интересующую тебя тему.

— Почему-то мне кажется, что ты чего-то не договариваешь.

— Потому что я имею право говорить тебе только то, в чем уверен.

— Может быть, мне нужно знать все твои мысли?

— Тебе нужно совсем другое.

Он обнял меня, и я почувствовала, что мне этого недостаточно. Я сама поцеловала его губы.

— Андрей, ты хочешь этого?

— Да, если этого хочешь ты.

— Даже если мне всего лишь нужна твоя мужская сила?

— Именно поэтому. Я могу тебе дать все, что нужно сейчас.

— Зачем ты делаешь это?

— Таково мое желание. Не более того.

Его руки были нежны, а губы трепетны, и тело мое с удовольствием отвечало на все его ласки. И мне не приходила в голову даже мысль, что я изменяю своей любви — это было всего лишь утоление измучившей меня жажды свежей родниковой водой, чтобы найти силы добраться до винных погребов.

Ты была абсолютно права, моя дорогая подруга, здоровое, без комплексов, отношение к древним могущественным инстинктам не только доставляет физическое удовлетворение, но и приводит в порядок мозги. Мои отношения с Андреем четко определились: он стал для меня кем-то вроде наставника, проводника — между нами возникла своеобразная форма любви, целью которой было не воссоединение двух людей, а подготовка к какому-то иному уровню, пока что недоступному моему пониманию.

Теперь я могла свободно говорить с Богданом. Но всю третью четверть он почти не бывал на моих уроках. Серьезных олимпиадников перевели на свободное расписание в связи с подготовкой к международным соревнованиям, и, хотя сборы проходили в нашей школе, общение с участниками было весьма проблематично.

Однако приближался литературный вечер в одиннадцатом-первом — это у нас такая своеобразная форма, точнее, попытка заинтересовать физиков лирикой. Требуется всего-навсего взять какое-нибудь литературное произведение и по его мотивам поставить небольшое, на полчаса, представление. Вариантов масса: от простого чтения стихов под музыку до вполне приемлемых мини-спектаклей. Классный руководитель единички по своему обыкновению и уважительным причинам отсутствовал, и ребята попросили меня помочь им. Пришлось отвести на это пару учебных часов и несколько свободных вечеров.

Я честно пыталась предложить что-нибудь серьезное: сделать спектакль по Чехову, или Маяковскому, или Дюрренматту, но на эти уроки, вероятно по просьбе одноклассников, явился Богдан.

Все очень внимательно выслушали мою вдохновенную речь о русской классике на сцене, о зарубежной одноактной драматургии, даже записали некоторые фамилии. Но выбор их был ошеломляющим и не имеющим никакого отношения к моим предложениям и предположениям.

— А давайте поставим Гарри Поттера. Только все переделаем. Или продолжение прикольное придумаем.

— Гарри Поттера? Ребята, это несерьезно! — Надо же было так сглупить! Но я ведь ждала совсем другого, и они застали меня врасплох.

— Несерьезно? А вы читали?

— Читала.

— Только не говорите, что все время хотели захлопнуть книгу и бросить ее в урну.

— Не скажу. Местами это было весьма захватывающе.

— Тогда что вас смущает?

— Просто я считаю, что в одиннадцатом классе люди дорастают, по крайней мере некоторые, до Бунина и Достоевского.

— Отлично! — оживился Богдан. — Ставим Достоевского. Сцены из “Преступления и наказания”, только с некоторыми изменениями.

— А именно? — Мне стало очень тревожно.

— Слегка осовременим и предложим вариант, как бы поступил Раскольников, если бы действительно право имел, а не был тварью дрожащей.

— Давай колись, что придумал! — заорал класс.

— Все просто. Он не убивает старуху-процентщицу — это же глупо, он женится на ней.

— Чего? Она же старая!

— Ну и что? Это же ненадолго.

— То есть?

— Я же сказал: он женится.

— Ты имеешь в виду всерьез? И будет, как бы это помягче, выполнять свой супружеский долг?

После этих слов Софьи я на некоторое время вообще перестала соображать, чтобы хоть как-то вмешаться. Им же такая мысль, напротив, пришлась по вкусу.

— Точно. Тоже, в сущности, убийство, но куда более гуманное: старушка умрет довольно быстро от избытка не по возрасту бурных чувств, к тому же счастливая, а Раскольников в ладах с законом и совестью останется не только, так сказать, безутешным вдовцом, но и единственным счастливым наследником.

— Нет уж! — ожила я наконец. — Ставьте лучше Поттера. Роулинг, по крайней мере, еще жива и в случае чего может постоять за свои права!

— Поттера так Поттера. Мы только за.

— Итак, пишем свою книгу и все ставим на уши.

— Несколько отредактируем характеры героев. Гермиона и Рон — вполне нормальные ребята, а вот Гарри — не наш человек — недоучка-везунчик. Либо пляшет под чужую дудку, либо выезжает за чужой счет.

— Ну это не новость. Об этом уже все говорят.

— А мне, — послышался Сонин веселый голос, — вообще наиболее симпатичен профессор Снейп. Классический романтический герой: тяжелое детство, разочарование в отце, непонимание и издевательства со стороны сверстников, незаурядный ум и великолепные манеры. Я бы в такого влюбилась и сделала его счастливым.

— Ага, белым и пушистым в старости.

— О’кей! — завопил Богдан. — Слушайте:

Параметры судьбы перенастроив,

Всем ценностям земным меняю рейтинг.

Влюблюсь в литературного героя,

Аналога в реальности не встретив.

— Так?

— Класс!

— Дальше давайте. Чего нужно Снейпу?

— Любви ему не хватает, — захихикали девочки.

— Это мы ему обеспечим, но позже. Чего он, такой умный, Поттера не пришибет как-нибудь незаметненько!

— Ну… Ага. Во-первых, Гарри — сын его любимой женщины.

— Может, он еще и внук Воландеморта?

— Точно! У того от злости на внебрачную дочурку, что за придурка замуж вышла, крышняк поехал, и он с синдромом Тараса Бульбы решил извести под корень свой собственный род.

— Yes! А на Гарри обломался.

— Еще бы! Мамкина любовь да Снейпово покровительство, и вообще неизвестно еще, кто отец.

— Э… Это лишнее.

— Чего ж он его так макает? От большой любви и заботы?

— Ага, если б я так учился, как этот Поттер, меня бы отец родной похлеще всякого Снейпа упаковывал. А вот на фиг он Дамблдора прикончил!

— Ну негоже столь могущественному волшебнику от слабости и старости помирать. Это у них эвтаназия такая была задумана. Если б Снейп действительно был злодеем, он бы по закону жанра поболтал еще с полчасика, объясняя мотивы, а тут — герой, Илья Муромец, палочку поднял — и без лишних слов, чтоб и старика не мучить, и другим не дать очухаться.

— А любовь? — настаивали девочки.

— Мы ему нашу славянскую ведьму подсунем. Только как бы из другого мира.

— Ага. Из мира читателей. Мощную такую колдунью, которая жертвует ради своей страсти реальностью и все такое. Ее Сонька сыграет.

— А Снейпа — Богдан. Только подкраситься придется.

— Точно! Ему масть сменить — ну чистый отъевшийся Снейп.

— Кончайте ржать, слушайте стих:

Поправ права творца, свернув кумира,

Из суеты обыденности вырвусь.

Я — ангел, падший из другого мира,

Я для твоей программы страшный вирус.

Сюжет сменю, и выверну идею,

И по-другому весь конфликт построю.

Героем станет тот, кто был злодеем,

И за собою поведет героев.

Пусть негодуя спросишь ты: “Откуда?

Такая тема не по нраву мне”.

Ты, автор, знаешь — нет сильнее чуда

Любви, пускай ворвавшейся извне.

Без подлости, предательства, обмана,

Чтоб быть самим собой, даруя смелость.

И мы уйдем из твоего романа

Совсем не так, как бы тебе хотелось.

— Ура! Ставим.

Отлично! Мне даже понравилось. Спектакль обещал получиться, следуя их терминологии, “прикольным”. Соне пришлось писать сценарий, так как Богдан опять исчез на своих сборах. Я помогала с песнями. Особенно пришлась мне по душе идея с ведьмочкой из другого мира. А вот после рассуждений по поводу старухи процентщицы говорить с Богданом мне снова не хотелось. Андрей же, напротив, был в полном восторге и от Достоевского, и от Гарри Поттера. Он даже предложил свою помощь с режиссурой — я не возражала.

— Ну и чего ты расстроилась? Помнишь, я говорил тебе об осторожности.

— Да, но зачем он сделал это?

— Не думаю, что он вообще преследовал какую-либо цель. Хотя, вероятно, ему сейчас действительно не до твоих вопросов.

— Как думаешь, Богдан действительно все знает? Может, он вообще, это спровоцировал?

— Вряд ли, но какая-то роль у него определенно есть.

— Какая?

— Я не знаю правил их детской игры. Потерпи, осталось немного.

Я остолбенела.

— Что? Что ты сказал?

— Я просто советую подождать. Богдан сам найдет тебя. Просто будь готова и не беги, когда он придет.

— Нет. Ты произнес в точности те слова, которые я слышала последними.

— Ну, совпадение. Надеюсь, тебе это доставило удовольствие?

Спектакль получился. Пришлось его даже повторить еще пару раз, а песни к нему стали нашими лицейскими хитами до конца учебного года. Но эта неожиданная удача не столько успокоила мою истерзанную душу, сколько еще более смутила ее, повиснув классическим вопросом: быть или не быть? В смысле: насколько необходимо преподавание литературы, по крайней мере в имеющемся виде, в специализированном лицее и насколько я могу являться учителем данного предмета? За мою многолетнюю практику я убедилась, что программные произведения читаются исключительно с целью неполучения двойки, и то если таковая грозит в полугодии. В результате у большинства вырабатывается стойкая неприязнь и к прочитанному, и к автору, проходящая в лучшем случае лет через двадцать. Среди моих знакомых немало людей, которые, увы, терпеть не могут Толстого, Чехова, Тургенева, но зачитываются внепрограммнымИ Набоковым, Буниным, Достоевским (если, конечно, ограничились в свое время просмотром экранизаций). Я задавала ребятам вопрос:

— Чему вас учит школьная литература?

— Уворачиваться от двоек, — просто ответил Богдан, и никто ему не возразил.

При этом они читают, и не только энциклопедии и Гарри Поттера. В столах можно иногда обнаружить забытых Апдайка, Фриша, Житинского, Стругацких, находился даже Вольтер. Кстати, философов эпохи просвещения они воспринимают и в рамках школьной программы. Зато наши народовольцы в лучшем случае остаются запомнившимся термином. Я бы изменила программу. Есть, наверное, смысл знакомить с писателем, с его мировоззрением, которое, возможно, всего лишь результат воспитания. И пусть читают, что хотят. И пишут. Пробуют разные жанры, пробуют подражать стилю писателя, эпохи или литературного течения, придумывают новые направления. Литература должна учить творчеству, а не паразитированию на нем. Таким детям, как в нашей школе (правда, думаю, изначально и всем остальным), требуется эксперимент, исследование, а не препарирование. Я пробовала высказывать эту точку зрения среди коллег. В лучшем случае мне сочувствовали. Я не могу больше преподавать предмет, обманывая и себя, и учеников, а делать это по своей собственной программе, отличной от министерской, можно разве что факультативно. Ведь школьников нужно готовить к выпускному сочинению, а свободные темы с каждым годом все более привязаны к русской классике и, увы, к столь не любимому современными молодыми читателями девятнадцатому веку. Кто-то должен это делать. Но не я. Я просто не имею права.

Ольга, услышав о моем решении уйти из школы, была в шоке.

— Ты точно рехнулась! Я уже успокоилась. У меня даже надежда появилась, что ты наконец образумилась. Ты что? Собралась замуж за Андрея — и дома сидеть?

— Во-первых, с чего ты взяла, что я собралась замуж?

— Ну, вы разве что живете пока врозь.

— Знаешь, а ведь мы только друзья, между прочим, по твоей рецептуре.

— У психиатра была?

— Не сподобилась.

— А надо бы. Если ты не собираешься обзаводиться семьей, чего с работы-то уходить?

— Я, кажется, все тебе объяснила. И вообще, может быть, я уеду.

— И, простите, куда это? Уж не в Англию?

— Yes!

— У вас у всех, что ли, Андрюха вроде паспортно-визовой службы? Обеспечивает эмиграцию чокнутых баб в Туманный Альбион?

Действительно, я как-то забыла, что его жена несколько лет назад уехала погостить, кажется, в Лондон, и больше они не виделись. Нет, по крайней мере, туда не собираюсь. Наверное.

— Оля, не надейся на мой подростковый синдром. Моя мечта не Великобритания.

— Ну, конечно, твоя мечта — дурдом. Отделение для шизиков, страдающих галлюцинациями.

— Я ими не страдаю.

— Хорошо, наслаждающихся.

— Будешь меня навещать?

— Иди на фиг!

Итак, решение было принято. Причем меня абсолютно не заботило, чем я займусь, уйдя из школы. Может быть, стану писателем и напишу в соавторстве с Софьей роман “Любить злодея”, сюжет которого мы придумали, работая над сценарием спектакля. Осталось только дождаться выпускных экзаменов, договориться с директором и встретиться наконец с Богданом, который был занят олимпиадами до середины мая.

Минуя стадию капели,

Календарем не беспокоясь,

Весна стирает параллели

И мчится, как курьерский поезд.

Ее почти не слышна поступь,

И не поймать уже момента,

Но взломан льда пароль, и доступ

Открыт в систему континента.

Весна этого года была поздняя и бурная, как страсть сорокалетней женщины. Март и почти весь апрель прошли в сумеречно-сонном ожидании. Но лишь только солнце, выспавшееся и ласковое, горячо коснулось земли, та немедленно сдернула белые простыни. Стала влажной и теплой, мгновенно покрывшись мурашками первоцветов, затрепетала, запульсировала, потекла ручьями и тут же высохла, требуя дождя, и небо не заставило себя ждать, ответило вожделеющей земле содроганиями гроз и ливней в первой половине мая. И вот утолив жажду и ощутив в себе зачатие новой жизни, земля стала юной, прекрасной, облаченной в разноцветные одежды. Мир людей сопереживал это время по-своему: кто-то вовсе не замечал перемен, кто-то возрождался вместе с природой, а для кого-то это время было тревожно-деятельным в связи с неотвратимостью выпускных экзаменов. Наша школа, как и любая другая, напоминала в эти дни растревоженный весной улей, готовый к первым вылетам. Конспекты, зачеты, контрольные, пересдачи, вступительные олимпиады и еще Бог весть что приводили к депрессивно-маниакальному состоянию учеников, учителей и родителей. Но сложнее всех приходилось вернувшимся со сборов олимпиадникам: им требовалось справляться не только с текущими заданиями, подготовкой к экзаменам, но также сдавать все накопившиеся за время их отсутствия на занятиях “хвосты”, и невзирая на дипломы и медали, поблажек им не было. Разумеется, в этой ситуации мое общение с Богданом могло ограничиваться лишь требованиями программы подготовки к сочинению. Так я думала.

В один из ласковых вечеров середины мая Андрей решил оторвать меня от недопроверенных диктантов, изложений и тому подобного, чтобы не упустить самое начало цветения сирени. День-два, и момент упущен, в буйстве расцвета эмоции сильны, но потенциал уже ниже, и магия чувственности не так ощутима. Он ждал меня у подъезда: красивый и веселый, как языческий бог. В птичий гомон, царящий вокруг, вопли мобильного телефона вписались вполне органично. Перебросившись с кем-то парой фраз, Андрей стал несколько серьезней.

— Аня, я очень извиняюсь, но давай поднимемся к тебе минут на десять.

— Что-то случилось?

— У тебя Интернет работает?

— Ты же сам его подключил навечно.

— Точно. Можно теперь этим воспользоваться и отправить письмо? Это срочно, и времени много не займет.

— Конечно. Пожалуйста. Только я останусь здесь. Не хочу туда сейчас.

— Спасибо, ты не успеешь заскучать. — И он исчез в сумраке подъезда, а я осталась ждать на уютной скамеечке в скверике нашего двора.

— Анна Анатольевна, вы тоже решили прогуляться? — Богдан появился неожиданно, как индейский следопыт.

— Тоже?

— Ну да, вы, наверное, тоже сейчас устаете.

— Конечно. Так же, как вы.

— О, точно, я одурел от конспектов. Схожу в гости. К хорошему человеку. Если не выгонит.

Внутри меня стало жарко, потом холодно и снова жарко.

— Богдан, как его имя?

— Павел. Думал, вам известно.

— Расскажи о нем.

— Вы знаете его не меньше меня.

— Неправда.

— Что вы еще хотите знать? — Он смотрел на меня напряженно, внимательно, такой взгляд был у Андрея, когда я рассказывала ему о своих “фантазиях”.

— Все.

— Ну, этого не знает даже он сам.

— Ты хорошо понял, о чем я прошу.

— И вы готовы?

— Да! — Я торопилась: в любой момент мог появиться Андрей. Почему-то мне казалось, что сейчас его встреча с Богданом не желательна. — Дай мне его адрес.

— Е-mail?

— Да.

— У вас не получится.

— Не надейся, справлюсь.

Он усмехнулся как-то странно, как будто обреченно. Достал из кармана исписанный листок.

— Ну, хорошо. Тут заодно стихи, посмотрите, может, неплохо получилось.

На обратной чистой стороне листка он нарисовал несколько значков. Протянул бумагу мне, еще раз пристально посмотрел прямо в глаза, и мне показалось, что в меня вливают раскаленный металл.

— Все! “Нета” не будет трое суток, — услышала я откуда-то издалека его голос.

— Анна! Что-то случилось? Ты чуть не потеряла сознание. — Андрей нежно обнимал меня.

— Нет, нет — это очень свежий воздух, — прошептала я, торопливо пряча в кармане джинсов клочок бумаги.

VIII

Среди снежинок, проносящихся мимо, царапающих лицо и ладони крохотными обжигающими коготками, можно было не разглядеть дорогу и вообще сбиться с пути этим темным рождественским утром, когда улицы еще пусты и город неузнаваем в своей похожести на все города мира, где в декабре идет снег. Впрочем, заблудиться можно и днем в ясную погоду, если толком не знаешь цели своего пути и всю жизнь бредешь наугад. Однако для двоих путников, один из которых давно ждал встречи, а другой наконец принял ее неизбежность как необходимость, ничто не могло, да и не посмело бы стать препятствием. Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Белые хлопья рушились на их непокрытые головы, таяли, превращаясь в потоки, растворяли в себе и огонь, и металл, и прах бесконечных дорог.

— Идем, — наконец проговорил взрослый.

Подросток молча кивнул в ответ. Еще пару мгновений, и две фигуры были уже неразличимы в белесой кутерьме.

Богдан не произнес ни слова, даже не усмехнулся, увидев битое стекло и рассыпавшиеся по полу шестеренки. Он взял веник и совок из рук Павла и долго сосредоточенно выметал мусор, как будто в уборке, производимой им в этом доме, крылся сакральный смысл. Павел же стоял, прислоняясь к стене, скрестив руки на груди, наблюдал, и только периодическое вздрагивание губ выдавало нарастающее в нем нетерпение. Наконец следы разбоя были устранены.

— Сварить вам кофе? Моим родителям нравится, как я это делаю, а они очень привередливы.

— Много болтаешь. Вари, если все найдешь сам. Флэшку взял?

— Разумеется. Но лучше мне сначала кое-что объяснить, рассказать вам.

— Я и не рассчитывал обойтись без твоей трепотни.

Богдан вынул из нагрудного кармана и протянул Павлу флэшку, облепленную бумажкой с нацарапанной надписью “Ловец”.

— Это название игры.

— Ага. А я думал: твоей диссертации.

Богдан обиженно взглянул на Павла:

— Если бы вы действительно считали все это фигней, вряд ли я шел бы варить вам кофе.

— Пожалуй. — И Павел отвернулся к компьютеру.

Вскоре на кухне послышалось недовольное ворчание разбуженной кофемолки, а на экране компьютера появились слова:

Во тьме подземелья томится душа,

Разорвана в жалкие клочья.

И клочья друг к другу стремятся, мешать

Лишь буду, желая помочь им.

Их жажда любви иссушает, и страх

Порой обращает их в льдины.

Они и не ведают в страждущих снах,

Что были когда-то едины.

Что будет с душою, когда, обретя

Друг друга, сольются все части?

И будет ли счастлива впредь, как дитя,

Иль будет, как демон, несчастна?

О, странные души, пришедшие вновь

Играть не по-детски в игрушки.

Вам служит приманкой людская любовь, —

Ее вы кладете в ловушки.

Павел пару раз перечитал показавшиеся ему любопытными строки, набранные крупно, чтобы занять всю страницу, и погладил послушную мышь с целью изучения следующего документа. Вначале он обнаружил групповой портрет: на него смотрели Богдан с двумя такими же подпорченными интеллектом подростками, миловидная разумная девушка и Анна — женщина, которую он видел ночью во сне или не во сне, и не только сегодня. Женщина, которую он любил всю свою жизнь.

— Богдан! — Павел, против обыкновения, с трудом сдержался, чтобы не вложить в этот вопль все обрушившиеся на него чувства.

— Простите, все готово. Вот наш кофе. И тосты тоже. Вот.

— Кто это?

— А, это мы. Мои одноклассники. Мы вместе игрушку придумывали. А снимок остался в документах. И стих. Почему-то не стерлось, когда я…

— Кто эта женщина?

— Наша учительница литературы — Анна Анатольевна. Красивая, правда?

— Правда, — Павел в упор смотрел на Богдана.

— Это случайно осталось. Материалы к нашей школьной газете: стихи, снимки. К программе игры…

— Стоп! Будем считать, что твоя гнусная ложь на данном этапе удобна нам обоим, пока я точно не знаю правил твоей игры.

— Ну я же говорил, что мне сначала нужно рассказать.

— Ты меня утомил. Как тебя терпит твоя учительница?

— С трудом, конечно, но у нее нет пока выбора.

Павел усмехнулся:

— И у меня, похоже. Давай ближе к играм.

— Ну, это своеобразный квест.

— Не стрелялка. Уже легче.

— Мысль, идея основана на том, что мироздание подчиняется функции фрактала.

— То есть?

— Какого фрактала?

— В твоем понимании.

— Типа философию игры изложить?

— Ага, философию типа.

— Фрактал обратимый, развернутый. К тому же начальная точка — она же конечная. Как бы все ни изменялось, ни развивалось, переплеталось, в каждой следующей точке скрыта вся информация предыдущей. Таким образом создается иллюзия множественности взаимопроникающих, близких по сути, но неидентичных миров. Пока я понятно говорю?

— В рамках способностей.

— Возьмем два рядом находящихся мира, они как бы отражения друг друга, но в несколько искривленных зеркалах — в мироздании вообще нечасто встречаются прямые и плоскости. Ведь так.

— Ну, допустимо с некоторой натяжкой.

— В результате один и тот же объект может иметь несколько различные свойства. Или: в одном из отражений проявляются его свойства, наиболее подходящие данному миру, а в другом…

— Понятно. Дальше.

— Ага. Ладно. Поскольку каждая точка содержит в себе всю имеющуюся информацию, то и о пустоте тоже. То есть где-то возникают дырки — пустые точки.

Павел медленно повернул голову в сторону говорящего:

— Дискреты?

— Ну, да. И есть объекты, которые легко их обнаруживают и гуляют сами по себе и по всем мирам, где хотят. Коты, например. — Богдан погладил Ронхула, прыгнувшего с подоконника в кресло.

— О, у меня дома точно такой же — Редька. Он что, близнец вашего?

— Возможно. Дальше.

— Но есть и люди, прошедшие первый уровень. Они в той или иной степени сознательно находят эти ворота и перемещаются внутри миров по мере надобности. В соответствии своей миссии.

— Цели и средства?

— Игрок первого уровня — game. Это дичь с английского.

— Спасибо, я в курсе.

— Да? Классно. Понятно, единственная задача гейма-дичи добраться до следующего уровня невредимым. Но пути, какой бы ни был выбран, в каждой точке содержится ловушка. Первый тип ловушек… Рассказывать?

— Разумеется.

— Ладно. Гейму в них, в ловушках, комфортно, спокойно и безопасно. Кажется. Но постепенно создается ощущение зависа, из которого только два выхода: дождаться конца игрового времени, ну, или — резак. Но во втором случае программа может сбиться, пока сбивается. Теперь ловушки второго типа: гейма в них качественно молотит, выходов из них почти нет, очень мало, — чаще через самопожертвование, но зато происходит все довольно быстро, и, возвращаясь в начальную точку, персонаж приобретает некоторый полезный опыт. Третий тип — самый опасный и мерзкий. Сначала создается иллюзия полного благополучия, то есть прохождение этих ловушек кажется игроку наиболее логичным и выгодным — он обогащается во всех смыслах, и чем дальше пользуется, то есть проходит по этому типу, тем меньше шансов найти другой. Вокруг гейма начинают группироваться именно эти ловушки. Но самое гнусное происходит в конце, когда, казалось бы, открывается следующий уровень, персонаж разрывается надвое и разбрасывается по двум мирам первого уровня. Теперь задача игрока не только найти нужный путь, но и как бы отслеживать оба объекта и в конце воссоединиться с самим собой. Вот тут и происходят странные вещи. Какой-то постоянный сбой в программе.

— Объект не желает подчиняться?

— Да. Отвергает сам себя. Откуда вы знаете?

— Проследил логику жанра.

— А? Логику?

— Дальше.

— Если игрок не справляется с задачей — его становится четыре.

— И далее — степень двойки?

— Да.

— И приобретаемый опыт бесполезен.

— Да. Тогда я перейду к четвертому типу?

— Пожалуй. Он — последний?

— Пока последний. Здесь гейма преследует ощущение неустроенности, неудовлетворенности вечным решением, казалось бы, малоразрешимых вопросов. Но они заставляют игрока шевелить мозгами и очень быстро перемещаться в нужном, единственно верном направлении. Я вас еще не утомил?

— Ты ведь не закончил.

— На первом уровне встречаются игроки второго уровня. То есть для них это уже следующий уровень с новой миссией — загонщики. Их задача — сопровождать гейма в ловушки. Они, понятно, тоже встречаются четырех видов.

— Загонщики?

— Да. Не более чем по два на тип ловушки.

— То есть всего восемь для одного уровня?

— И одного мира. Миров может быть много.

— А загонщики шляются между ними?

— Вообще-то да. И тут тоже бывают сбои.

— Я уже понял.

— Загонщику нужно сопровождать своего гейма, не позволяя другим, так сказать, коллегам его переманить, лучше самому новых найти. Кроме того, ему требуется не просто загнать наибольшее количество геймов, но и сделать это быстрее соперников. Кстати, воссоединение персонажа удваивает очки загонщику. Следующий уровень — ловец. Он моделирует ловушки и частично управляет загонщиками. Кстати, свобода выбора гейма не ограничивается.

— В смысле гейм свободен в своем выборе?

— Да. Я не совсем понятно выразился?

— Ничего, я привыкаю. Ловцов два?

— Да.

— А кто в единственном экземпляре? Единый, так сказать?

— Программист, конечно. Он может играть в эту игру или в любую другую, на каком захочет уровне.

— В качестве любого персонажа. Кто несет ответственность за сбои в программе?

— Я же говорил: фрактал обратим, в любой момент роль программиста может взять на себя загонщик или даже гейм. Это, между прочим, путь в обход. Единственный.

— Чтобы играли в твою игру?

— В нашу, если вы мне поможете.

— Да.

Павел внимательно изучал содержимое флэшки.

— Позволь, кое-что подправлю.

— Я на это и рассчитываю. Если не менять сути, все остальное — ваше.

— А по сути?

— Потом, возможно.

— Запомни, что сказал. Ага, ну я так и думал. О, Господи! Да тут любая программа заглючит. По русскому у тебя “два”?

— Нет, “три”.

— Сильно завышено.

— А вы тоже учились в нашей школе. Я знаю, видел вашу фамилию.

— Угу.

— Теперь мы — лицей.

— Что-то изменилось?

— Статус.

— Двоечники стали троечниками?

— Нет, математики программистами.

— Кто у вас сейчас директор?

— Наина Глебовна Наумова.

— Информатику читает?

— Вычислительную математику.

— Ну, конечно, что же еще. Все. На сегодня хватит. Исправь грамматические ошибки в описании.

Лицо Богдана сморщилось, будто он укусил лимон.

— Редактора поставь.

— Да он мне каждое слово подчеркивает. Почти.

— Ну, я это и имел в виду.

— О, нет. Легче придумать программу, чтоб сразу все слова печатались правильно.

— Ага, и вставь ее себе…

— Куда?

— Туда, где у тебя мозги! На забирай. Я себе все перекачал.

— И снимок?

— А как же! Чтобы твою учительницу получше запомнить.

— Зачем?

— Приду к тебе на родительское собрание требовать справедливого отношения.

— Ну, нет. Туда даже мои предки не ходят.

— Еще бы! Срам такой! Иди на фиг, русский учи.

— Когда зайти-то можно?

— Встретимся.

Оставшись наконец в одиночестве, Павел еще раз открыл папку с “Ловцом”. Снимок был качественный. При увеличении фрагмента почти не распадался на пиксели.

— Ну, здравствуй, рождественский подарок. Скоро все будет готово. Нужно только исправить ошибки. Но сначала выспаться. Наконец-то выспаться.

И, не убрав с монитора изображения темноволосой женщины с кошачьими глазами, Павел рухнул в постель.

Идея мальчишки, объясняющая поведение дискретов, была настолько наивна, что походила на правду. Павел поделился ею с Виктором.

— Где ты откопал этого гения?

— Я? Между прочим, он — автор нашего голубого блюза.

— А? Так это твоя сказка про златовласку? Что ему от тебя-то нужно? Не стихи же в твою честь сочинять. Не приведи Господи.

— В ученики набивается.

— Вот как? Стало быть, сам нашел. Круто. А тебе давно пора.

— Он еще школьник.

— Так их, наверное, и нужно с детсадовского возраста набирать, пока…

— Что пока?

— Не обработали их пока. Чего ржешь?

Павел не стал объяснять Виктору ни причин своего смеха, ни того, что его связывало с юным Богданом: у них и без того было много о чем поговорить и что сделать.

— Кстати, — веселился Виктор, — ваш с Сашкой эротический танец окончательно сорвал крышу всей компании. У Катьки нервное расстройство — она теперь блюзы без смеха слышать не может, а Соловьев по всему миру ищет геев-программистов тебе в друзья.

— Пусть сам ориентацию сменит, а мы посмотрим.

— И эдакое страшилище ты собираешься?..

— Нет, поищи ослика. Вить, держи подарок ко Дню защитника отечества. Сканер полностью отлажен. Можешь пространство гнуть, можешь радикулит лечить и своих тинэйджеров на откровение раскручивать.

— Ни фига себе фиговина.

— Грубо.

— Это мягко. Я тебе тоже подарок ко дню рождения припас. Разработки группы Соловьева. Потрясающие сволочи. Весьма любопытно. Хотя ничего нового. Для тебя. — Виктор протянул Павлу флэшку.

— Неужели они рассчитывают поймать нас на собственном плагиате? — Павел от души веселился, просматривая предложенные материалы.

— Ну, вообще-то мы могли бы воспользоваться законом о защите авторских прав.

— Слушай, мое самое ценное и любимое право — делать свое дело, ни от кого не защищаясь, а остальное — суета сует.

— Валить тебе пора отсюда, Пашка.

— “Да, да, благодарю, я собираюсь…”

Он действительно собирался, так как прекрасно понимал, что жить относительно спокойно, как раньше, ни ему, ни Виктору уже никто не даст. Слишком много было разработано ценных небезопасных проектов, чтобы не получить лестное предложение еще раз. И этот раз может оказаться последним во всех смыслах. Павел легко работал независимо от признания заслуг, оплаты и прочих благ, просто ради интересной темы, но он не мог и не хотел тратить свои силы на игры взрослых мальчиков: стрелялки и боевики никогда не были его любимыми жанрами. Вопрос, куда бежать, тоже в общих чертах для него был решен: другой город, а тем более государство только усугубило бы проблему, и не только его собственную. Да и есть ли в этом мире место, где преклонить голову? Оставалось решить как. Пока не кончилось игровое время. Прекрасно отдавая себе отчет в том, что начинает мыслить категориями навязанной ему компьютерной игры, Павел не только не захотел отказаться от работы над ней, а напротив, решил воспользоваться ею: с одной стороны, как прикрытием, а с другой — как возможным средством ухода. Виктор “пожаловался” соловьевской компании, что у Пашки на старости лет снесло башню и он увлекся с тинэйджерами программированием игрушек, забросив все свои разработки. Это было настолько неприкрыто и детски наивно, что сработало, и Павел выиграл еще пару месяцев.

За это время они с Богданом весьма продвинулись в своих затеях. Геймы низшего уровня, застрявшие в ловушках первого типа, теперь могли решать свою судьбу самостоятельно, не опасаясь программных глюков. Но при повторной попытке персонаж обрекался на прохождение нескольких муторных кругов начального уровня, количество которых определялось стилем игры. При этом оба — и Павел, и Богдан — начали понимать, что не только работа над сложной своенравной программой объединила их. Было еще что-то вызывающее потребность в постоянном общении столь малопохожих людей. Можно было найти массу объяснений: и то, что у Павла были более мощные, чем дома у Богдана, компьютеры, и он любезно предоставлял школьнику возможность пользоваться ими в учебных целях, и то, что Богдан уже вполне мог, хотя бы минимально, заменить вечно занятого Виктора, тем самым приобретая статус ученика. Суть от этого не менялась. Они нуждались теперь друг в друге на каком-то ином, более высоком уровне. Иногда, если позволяло время, эти странные друзья вели долгие философские беседы, и Богдан, как завороженный, слушал своего учителя и с удовольствием, даже со страстностью, спорил с ним, и Павла нисколько не удивляли недетская мудрость и рассудительность юного собеседника. Единственное, о чем они больше не говорили, это о школе, в которой учился Богдан, и об Анне.

Но потом обстоятельства изменились. Богдану нужно было на некоторое время уехать на заключительные туры олимпиады по математике, у Павла же появилась возможность, точнее, возникла необходимость поторопиться с приведением в порядок своих личных дел. Умные, догадливые люди из закрытого столичного института наконец-то сообразили, что двое незаурядных, мягко говоря, ученых их элементарно дурят, не желая подчиняться обстоятельствам. А стало быть, нужно прекратить это постыдное дуракаваляние любыми возможными способами, ассортимент которых мог быть сколь угодно широк, если того требовали интересы государства. Как ни парадоксально, но Виктору, превосходно разбирающемуся в адской административно-номенклатурной кухне, удалось в очередной раз убедить Соловьева в своей полной непричастности к безобразиям Павла: он-де сам поверил всем этим розыгрышам и готов послужить на благо царя и отечества. Еще какое-то время Виктору удавалось прикрывать Пашку и оправдывать его нежелание сотрудничать различными нелепыми причинами, но это уже была агония.

Теплым, почти летним майским вечером, в самом начале цветения сирени, когда природа замирает в ожидании буйства и возможны любые сюрпризы — от ливней до заморозков, Виктор, встревоженный, как предгрозовое небо, явился к Павлу.

— Я вчера видел Гнедина.

— Кого?

— Ты знаешь мою память, я не мог ошибиться. Правда, теперь он Васильев.

Гнедин учился на пару лет раньше по их же специализации и был лучшим на своем потоке. Дважды победитель международных студенческих олимпиад по физике, он мог не задумываться о месте работы после выпуска: крупнейшие университеты мира предлагали ему свое сотрудничество. И он сделал выбор, лет через десять после окончания учебы. Он уже собирался уехать, но вдруг исчез. Через некоторое время пошли слухи, что молодой ученый, отмечая свой успех, оказался несдержан и какой-то пьяной компанией был тривиально избит до потери памяти. Друзья пару месяцев посещали его в больнице, но потом он был переведен в закрытую клинику, и что происходило в его жизни дальше, уже никто достоверно не знал. Поговаривали, что он не выжил.

— Ты говорил с ним? — голос Павла был абсолютно спокойным, только складка между бровей стала глубже.

— Да. Как с Васильевым. Он мог бы первое время быть твоим руководителем. Как старший по званию.

— Даже так?

— Васильев занимается тем же, чем и ты. С некоторых пор. И продвинулся почти вплотную к тебе. А начальник его не Соловьев.

— Вот как? Уж не Александр ли Филиппович?

— Он самый. Генерал. Паша, тебе много осталось?

— Не более чем на месяц.

— Менее.

— Понял. Значит, менее. Витя, я думаю, нам лучше разругаться вдрызг прямо сейчас. И тебе больше не приходить сюда. Никогда.

— Тебе не нужна помощь?

— У меня есть Богдан.

— Не боишься за него? Странно, что они до сих пор не воспользовались случаем…

— Они не могут. Не имеют доступа. К третьему миру.

— Что?

— Ты понял.

Они некоторое время смотрели друг другу в глаза. Потом Виктор резко повернулся и пошел вон из дома Павла. В дверях он остановился. Спросил, не оборачиваясь:

— Ты наркотой не балуешься?

— Что?

— Проверяй карманы почаще и ящики.

— Спасибо.

— Прощай. — И Виктор, оставив в прихожей на столике телескопическую серебристую ручку-указку, вышел в закипающий цветами сирени май.

Павел прекрасно понимал, что много лет назад объявленная на него охота достигла той стадии, когда гончим, неоднократно бравшим и терявшим след, вот-вот ударит в ноздри живой пряный запах вожделенной добычи, и они, одурев от бесконечной гонки, ни разу не принесшей удовлетворения, будут способны на многое, даже ослушаться хозяина. Он не имел права подвергать опасности никого, кто был ему дорог и был рядом. Поэтому Виктор навсегда покинул его дом, поэтому Павел ушел из университета, тяжело расставшись с ничего не понимающими и оттого расстроенными и даже негодующими коллегами и студентами, поэтому он резко прервал всю свою переписку. Братья его давно жили за пределами страны и, в общем, находились вне зоны досягаемости любых недоброжелателей Павла. Другие близкие еще лет десять назад поселились в той самой деревне, в которой он постигал искусство жить. Этот населенный пункт обладал тремя чудесными особенностями: его не было на карте; он имел несколько названий; а добраться до него можно было только с помощью местного жителя, если, конечно, таковой отыщется вне данного поселка.

Дед, отбыв в неизвестном направлении, оставил своим родственникам замечательный дом, в котором удобно разместились мать Павла и сестра, вышедшая замуж за местного батюшку. На данном этапе оставалось только двое близких ему людей, с которыми имело бы смысл прерывать общение, если бы охотники вообще могли учуять их существование. Пока необходимости не было. Однако нужно спешить, ибо у Павла не будет выбора в случае… Есть связи, которые мы не в силах разорвать, как бы ни вынуждали обстоятельства, как бы это ни было необходимо для спасения тех, кто дорог. Казалось бы, с Анной все было просто: они даже не общались — лишь знали о существовании друг друга, но именно это и вызывало у Павла большую тревогу, чем открытые встречи с Богданом, вернувшимся пару дней назад с олимпиадных сборов. Парень практически поселился в доме Павла. И это было удобно. Одному нужно срочно заканчивать работу, другому готовиться к выпускным экзаменам и вместе ломать голову над сложнейшей программой, которая странным образом оказалась частью темы Павла. Или тема была частью этой программы — он теперь не знал точно. Зато он хорошо понимал, кем для него был Богдан. Но все-таки, будучи пока еще человеком вполне реального мира, Павел желал уточнения некоторых деталей.

— Родители в курсе твоего нового места жительства?

— Им это сейчас в некотором смысле даже выгодно.

—То есть?

— Они не здесь. Уехали.

— Нельзя ли полюбопытствовать?

— У них все слишком удачно сложилось, чтобы упускать такую возможность.

— Тебя оставили одного?

— Почему одного? К тому же у меня теперь есть шанс скоро присоединиться к ним, по крайней мере территориально. У меня, возможно, будет грант.

— Оксфорд?

— Да, это ж как наша школа. Там, кстати, есть наши.

— Я уже понял. Все стационары вычислены. Можешь взглянуть на карту.

— Yes! А здесь что?

— Деревня.

— Простая деревня? И все?

— Не все. И не простая. Покруче твоего Оксфорда.

— Это там жил ваш дед?

— На сегодня информации достаточно.

— Павел, Анна взяла ваш e-mail. Она готова.

— Рано!

— Но она не станет ждать.

— Ладно. Тогда тебе точно сегодня лучше оставаться здесь.

— И Ронхулу тоже.

Жаркий, почти летний день, какие иногда выпадают в середине мая, как счастливый лотерейный билет, обещал превратиться в душноватый, благоухающий сиренью вечер. Так бы, наверное, и было. Но… О, Всевышний, начальная точка фрактала, породившая сама себя, тем самым создавшая все сущее, включая, естественно, нас, вручил нам так много даров, что мы не в силах с ними разобраться и только в критической ситуации с изумлением и счастьем вдруг обнаруживаем, что способны управлять этим миром и другими мирами, окружающими нас. Что по собственному желанию можем открыть любую дверь в любое время, правда, с некоторыми неожиданными побочными эффектами типа погодных катаклизмов. Но какая это мелочь в сравнении с прочим могуществом, которое почти сродни акту творения.

Небо, которое еще час назад было идеально голубым, как экран только что включенного монитора, вдруг без всякого предупреждения в виде перистых облаков стало буровато-свинцовым, надулось, лопнуло, искрясь, с диким грохотом, и на мир обрушился ливень, который вполне мог удивить даже Ноя. Молнии минут двадцать кроили пространство, танцуя под африканские ритмы где-то у черта на рогах гремящих тамтамов, и вдруг все утихло, и неестественно белыми тяжелыми хлопьями повалил снег. Он мгновенно придавил своими мощными лапами успевшие зазеленеть кроны деревьев, газоны и гроздья сирени. И в этой тишине только три серые вороны удивленно пожимали плечами и тревожно перекаркивались, методично расхаживая по свежевыпавшему снегу, как будто старались его затоптать.

Узрев почти рождественское буйство за окном, Павел выжидающе взглянул на Богдана, и тот тактично удалился на кухню, сопровождаемый Ронхулом, греть ужин.

Как бы мы ни научились владеть собой, какими бы ни обладали феноменальными способностями: духовными или физическими, например, левитацией, или умением высушивать мокрую одежду жаром собственного тела на ледяном ветру, как бы ни умели сохранять спокойствие и внешнюю невозмутимость, есть чувство, уравнивающее всех: и сильных, и слабых, и добродетелей, и злодеев. При одном условии — если оно подлинное. Ничто на свете: ни приближающийся лай гончих, ни рожки загонщиков не могли сейчас смутить и отвлечь Павла. Он гипнотизировал монитор. И у него получилось. “Вам письмо”, — промурлыкала кошачья морда, нагло разлагаясь на пиксели, и следом за тем появилась дрожащая, как от напряжения или волнения надпись: “Павел, отзовись. Анна”. Он успел набрать: “Анна, осталось недолго!” — и отправить этот вопль во все миры, к которым нашел доступ, прежде чем монитор, вспыхнув, как от гнева, погас. А вслед за ним погрузились во тьму дом, улица и весь город, и только снег еще поблескивал, тая, прощаясь с миром, в этой своей ипостаси, под майской луной, развернувшейся во всей своей полноте на пронзительно синем небе.

— Три дня “нета” не будет, — услышал Павел у себя за спиной.

— Это стоит большего. Осталось только наладить защиту внешнего мира.

IX

Меня больше не радовали ни долгожданное майское тепло, ни птичий сейшн, ни фейерверк цветения. Я хотела домой, к серому ящику, к компьютеру, в котором так мало поэзии и почти ничего нет от буйства возрождающейся природы. Но в нем сейчас заключался весь смысл моей жизни. Я кожей ощущала сквозь ткань даже не сам клочок бумаги, а несколько значков, нацарапанных на нем, — электронный адрес, принадлежащий ЕМУ. Эти значки согревали и… ласкали. Было приятно и немного стыдно, как от первого недозволенного поцелуя. Очередной бред разыгравшегося воображения. Надо бы взять себя в руки, пройтись пару кварталов, а там что-нибудь придумается. Я обязательно найду повод вернуться.

— Пойдем? — Андрей все еще держал меня за плечи. Он вопрошающе смотрел мне в лицо, и на какое-то мгновение мне показалось, что взгляд его стал напряженно-строгим и тревожным, а вовсе не насмешливо-приветливым, каким был обычно.

— Да, да.

— Ты чем-то взволнована?

— Нет. То есть да. Вечер такой чудесный.

— Нет. Не то. Тебя что-то беспокоит. Что-то произошло, пока меня не было.

— Все в порядке, правда. Слушай, ты отправил свое письмо? У меня почта работает нормально?

—Да. А ты сомневалась? Ты вообще ею пользуешься?

— Конечно. Это очень удобно. Я, например, родителям своих учеников могу просто отправлять оценки и другие сообщения. Мыло у всех есть.

— Бедные дети. Никакой свободы выбора.

— Какого выбора?

— Скрыть или не скрыть — вот в чем вопрос.

— Да ну тебя — это в их же интересах.

— Ну, конечно.

— Кстати, я забыла. Мне сегодня нужно разослать почту. Пока не поздно.

— Ему?

— Что?

— Павлу?

— С чего ты взял?

Андрей усмехнулся и заговорил со мной, как с капризным ребенком, который требует объяснения очевидных вещей, а потому ему говорят немного о другом:

— Мне показалось, ты беседовала с Богданом. Не делай этого!

— Не поняла?

— Ты не представляешь, что может произойти с тобой.

— Мне казалось, ты на нашей стороне?

— Я на твоей стороне! И только на твоей! И потому не думаю, что связываться сейчас с Павлом по мылу — хорошая мысль.

— Сейчас?

— И вообще!

— Почему ты говоришь это? Ты знаешь его?

— Я знаю таких, как он. Ты — личность, талант. Женщина… я не встречал ни умнее, ни красивее, ни, извини, страстнее…

— Андрей, что с тобой?

— Со мной? Я боюсь за тебя. Ты не представляешь, зачем нужна ему и что он сделает с тобой. Ты просто перестанешь быть!

— Что?

— Станешь его частью! Его придатком! Ребром!

— Пусть так и будет, если я и есть его ребро.

— Анна, вернись! Это ловушка! Ты идешь не туда! Ты достойна лучшего, иного!

— Я достойна его — Павла, как бы это ни воплощалось в моем существовании. У меня не было смысла в жизни без него. Без него все лишь суета сует.

Дома я сразу же бросилась к компьютеру. Достала и развернула листок. Стихи:

Во тьме подземелья томится душа,

Разорвана в жалкие клочья.

И клочья друг к другу стремятся, мешать

Лишь буду, пытаясь помочь им.

Я несколько раз перечитала четыре четверостишия, нацарапанные плохо отточенным карандашом, машинально исправила орфографические ошибки. Трудно было понять в конце, о каких душах идет речь: о странных или страшных. Ах, Богдан, все не случайно, даже твой малоразборчивый почерк. Значит, ты все знаешь. Или думаешь так же, как я. Или все это правда: и все мы лишь части, стремящиеся друг к другу. Половинки, четвертинки, изгнанные из рая и рыщущие по миру в поисках самих себя. Так вот в чем, Господи, смысл наказания? Вот как ты лишаешь нас разума? Вселенская шизофрения: разделяй и властвуй над собственными останками. Единый создавал мир по своему образу и подобию для единых, для созидателей. А они стали разрушителями, разделив добро и зло, препарировав жизнь и искусство, расщепив атом, записав многомерное пространство в двоичном коде. И ведут свое бренное существование от пункта “А” до пункта “Б”, от страдания к наслаждению.

— Я готова, Павел. Я согласна. Я — часть. И я счастлива ощущать себя твоей частью. Забери меня. Владей! Ибо все мое — твое! — Я твердила эти слова, как заклинание, глядя на монитор компьютера, который никак не желал связывать меня с собственным почтовым ящиком.

— Ваш провайдер временно занят.

Ваш телефон, помимо вашего желания, настойчиво хочет обрушить вам на голову какую-нибудь ерунду.

— Алло!

— Анька, давай скорей ко мне.

— Оль, я не могу сейчас. Что случилось? Что-то серьезное?

— Мой тарелку купил, спутниковую. Сегодня кино с твоим возлюбленным. Через полчаса начало. Поторопись. Придешь?

— Нет. Не могу.

— Вдруг повтора не будет. Упустишь такой шанс — локти закусаешь. Кино-то последнее — “Творение Господне”.

— Что?

— “Творение Господне”.

— Повтори.

— Ты чего, оглохла? Фильм называется “Творение Господне”!

— Спасибо, я поняла. Посмотри, пожалуйста, а лучше запиши. Пока.

Телефон, дорогой мне нужен “нет”. Павел, помоги! Ты можешь, я чувствую. Ты ждешь. Я ощущаю всем, что есть во мне, как тогда, в подземелье. ВСЕ МОЕ — ТВОЕ!

За окном, во дворе рванула молния, и ливень мгновенно рухнул Ниагарским водопадом. Я торопилась, печатала, отправляла — ничего не получалось. Компьютер глючил, провайдер измывался, телефон, слава Богу, молчал. “Павел, отзовись. Анна” — прошло. Прошло! Стало как-то неестественно тихо. Ах, да. Кончился дождь, и… И повалил снег. Крупными комьями, как тогда, в рождественскую ночь. Ну же, отзовись. Я успела прочесть дрожащие строки: “Анна, осталось недолго”, прежде чем мир вокруг меня погрузился во тьму.

X

Время, следуя терминологии охотников на зверя, — самый жестокий и неумолимый загонщик. По крайней мере, на своем трехмерном уровне. Если вам приходит в голову мысль убить время — считайте ее неудачной. Вы бесполезно потратите силы и не получите никакого удовлетворения, потому что ему абсолютно безразлично и ваше к нему отношение, и действия, которые, как вам может показаться, вы совершаете. Главное, чтобы вы двигались, и вы будете двигаться, даже во сне, так как еще при рождении в этом мире приобрели главный инстинкт загоняемого зверя — инстинкт постоянного бега. Движения во времени. Иногда вам кажется, что время работает на вас — иллюзия, глубочайшее заблуждение особи, чье самосознание не поднимается выше пупа (особь же непременно сочтет его главным органом Земли). Самое верное из того, что можно сказать о данном явлении, — это “наступает время”. Оно действительно наступает без разбору вам на пятки, на горло, в зависимости от вашей нерасторопности. Лучше не мешкайте, и если не в силах обогнать, то хотя бы идите с ним в ногу. Пока оно у вас есть. Ибо когда у вас нет времени, вы уже вне игры. Game over.

И Павел, и Богдан не тешились самообманом в попытках договориться со временем. Там, где не было вариантов, они разумно подчинялись и изо всех сил неслись вперед, меж развешанных флажков. Пока. Вероятно, это и есть способ выиграть время, насколько возможно.

Работа над игрушкой была в общих чертах завершена. Второй уровень получил дополнительные условия: физическая встреча загонщиков была маловероятна, если все же происходила, то они редко распознавали друг друга, в случае же узнавания — сильнейший уничтожал слабейшего, низводя его до уровня гейма, если они были представителями разных ловушек. При объединении сотрудничающих загонщиков у гейма в трех четвертях случаев не оставалось никаких шансов, а успешно сработавшая парочка, объединившись по желанию, попадала на третий уровень уже в статусе ловца. Задачи хозяев третьего уровня также несколько расширились. Им следовало либо не допускать встреч загонщиков, так как те могли поменяться с ними местами. Либо, наоборот, способствовать объединению своих подчиненных, тем самым заполучив в избранные ловушки максимально возможное количество геймов (по числу игроков низшего уровня) и подняться до четвертого этапа. Там основная задача: за первые несколько минут доказать программисту свое право на сотрудничество или замену. Программист по своему выбору может временно (или вообще) отойти от дел, препоручив их новоиспеченному сотруднику, иногда вмешиваясь в ход игры, если возникнет желание или поступит просьба. Либо прогнать конкурента. Битва программистов проектировалась гораздо более жесткой и жестокой, чем ловцов и загонщиков: один из них непременно низвергался до уровня физического уничтожения в игре, без права вхождения на определенное количество игровых циклов. Подразумевался еще пятый уровень, но, поскольку прохождение третьего и четвертого было уже весьма проблематично, он даже не разрабатывался — просто означал полное подчинение всей системы. Ему дали название “Непознаваемый”. На всех уровнях обнаруживались зафиксированные и блуждающие дыры — порталы, которыми игроки, если, конечно, в состоянии были их заметить, что весьма непросто, могли воспользоваться для перемещения между игровыми полями — мирами геймов и даже между уровнями, если сочтут для себя это нужным или возможным. Первое время пользование порталом приводило к некоторому разрушению окружающего игрового пространства, но защита внешнего мира была установлена, а игра отдана на тестирование подружке Богдана, которую Павел видел на снимке.

Наступило во всех удручающих смыслах этого слова время выпускных экзаменов, и Павел с удивлением для себя заметил, что, вопреки здравому отношению к жизни, ему не безразличны результаты, с которыми окончит свое обучение в прославленном лицее этот талантливый, но, увы, безграмотный парень. Он даже пытался организовать какие-то занятия русским языком, но, кроме взаимного раздражения, это не возымело никакого другого действия. И Павел пресек в себе развитие зарождающихся родительских амбиций, предоставив Богдану полную свободу выпутываться самому. Приговор оказался, однако, довольно мягким, а результаты выше ожидаемых: без троек и с пятерками. Впрочем, в сложившейся ситуации это имело мало значения и не влияло даже на самооценку.

Свободен я, и радостен, и юн,

Все позади, — я быть могу беспечен.

Грозит дождями городу июнь,

Но это вряд ли нам испортит вечер.

— Или вечность? Павел, как лучше?

— А когда у нас вечер?

— Завтра.

— Значит, вечность.

— Что? Уже завтра? До выпускного? Или после?

—Ты, думаю, сам знаешь ответ, — Павел насмешливо улыбнулся.

— Нет! — Богдан был явно расстроен.

— Не хочешь знать.

— Я просто боюсь, что не увижу вас больше таким. И ее.

— По правилам игры ты не должен привязываться. Позволять чувствам…

— А вы?

— Я — тоже!

— Но ведь…

— Что ведь? Разве не этого ты хотел еще прошлым августом?

— Я хотел только играть в собственную игру.

— И не учел, что твой партнер захочет того же?

— Но это уже не игра!

— А что?

— Это серьезно. И не говорите мне идиотскую фразу, что жизнь — игра, а мы все в ней актеры. Я не актер!

— А кто? Автор? Или режиссер? Ты, кстати, научился писать это слово?

— Да! Оно проверяется словом “режим”.

— Рад, что у тебя все по режиму. Мне где-то в твоих бумажках попадалось стихотворение “Соавтор”. Чьи это слова: “И мы уйдем из твоего романа совсем не так, как бы тебе хотелось”? И не ты ли убеждал свою учительницу, что нет добра и зла, а есть только точка зрения. Это касается всех разбиений.

— Хорошо. Я буду готов. К завтрашнему дню. Анна Анатольевна увольняется. В лицее вой и скрежет зубовный.

Павел напряженно вглядывался в пляску значков на мониторе и никак не реагировал на последние слова Богдана. Через некоторое время он произнес:

— Там было еще одно стихотворение.

— Какое?

— Не помнишь.

— Блюз?

— О, странные души, пришедшие вновь,

Играть не по-детски в игрушки.

— Я сам не понимаю, как это написалось. Оно само родилось.

— Неправда!

— Хорошо. Я все понял, когда увидел.

— Что?

— У нас с вами один и тот же кот. Только откликается на три разных имени. Правда, все на букву “Р”.

— Всего-то? Или ты опять ошибся, и код оказался написан с “т” на конце?

— Мы живем в одном доме: и вы, и я, и она. Совсем в одном. С учетом смещения, конечно.

Павел продолжал выжидающе смотреть на Богдана:

— И ты думаешь, что сообщил мне новость?

— У моих родителей тоже глаза одинаковые, похожие на ваши, только стальные. А у вас бурые какие-то или зеленые, не пойму.

— И что?

— Есть еще один человек с такими же глазами. Вы вообще с ним…

— Знаю. Наслышан. Есть и другие.

— Но они из другой игры.

— Из другого мира.

— Я не знаю.

— Что ты говорил Анне?

— Я ей только диски с фильмами носил. Вначале думал: есть риск, и она уйдет не туда, как уже бывало с другими. Но я просто не знал, что вы с ней однажды встречались.

— То есть?

— Она видела вас. Ваше отражение в стекле витрины.

— И дважды прорвалась.

— Мыло? Это уже второй раз? А первый как?

— Неважно. Скажи, тебе не было все это время противно просто использовать людей?

— Вначале я не совсем отдавал себе отчет. Игра казалась увлекательной. К тому же вы с Анной…

— Я не о нас.

— А вы об этом английском актере? Но он сам здесь ни при чем. Только его искусство. Это великолепное исполнение ролей.

— В том числе в твоем спектакле? Без собственного ведома? В качестве приманки? Это по меньшей мере непорядочно.

— Но он не из нашей игры.

— Тем более. К тому же откуда ты знаешь, к чему приведет вся эта затея?

— Он не приманка. Это скорее некий ориентир. Как зовущая песня, как символ, как… Что?

Павел смеялся:

— Меня веселит твоя детская попытка объяснить свой поступок. Ты вовлек человека. Очень мощного. И с этим придется считаться.

— Значит, это тоже закономерно. И есть какая-то связь, которую мы еще не уловили.

— Рад, что ты понял. Каждое действие требует ответственности, так как имеет продолжение не зависимо от нашего желания.

— Год назад это могло бы меня испугать.

— Что?

—Мы можем оказывать влияние на людей, даже не подозревая об их существовании, а они в свою очередь на нас.

— Фрактал обратим. Ты сам говорил об этом.

— Жаль.

— Что жаль?

— Вы с Анной. Это будет уже другой человек. И будет ли он счастлив там, наверху?

— Счастье всего лишь функция. К тому же периодическая.

— И ее нельзя изменить.

— Изменить можно всегда. Ибо нет ничего неизменного. Вещи, такие, какими ты видишь их в данный момент, как, впрочем, и мои слова, которые ты слышишь, миг назад и миг вперед — уже иные.

— Ага. А мысль изреченная есть ложь. Дурацкий парадокс, который разбивается элементарным доказательством из теории множеств.

— На твоем уровне.

— Да. Но игра идет тоже на моем уровне.

— Остается несколько часов.

— Успеем.

— Да.

Богдан очень хорошо смотрелся в классической тройке с белой рубашкой и галстуком. А печаль придавала ему оттенок романтичности — Соня должна заметить и оценить. Павел также приготовил свой френч, пылившийся в шкафу с Рождества.

— Вам идет. Очень. Жаль, она не увидит.

Из открытого окна со двора доносились переругивания ворон, столь не свойственные середине июня. Ронхул, или как там его на самом деле, дремал на подоконнике и вдруг вскочил, вздыбил спину и зашипел. Во двор въезжали какие-то важные машины.

— Все? — тихо спросил Богдан.

Павел не ответил. Он подошел к двери в ванную комнату, взялся за ручку, повернул ее, слегка потянул на себя, послышался мерный стук водяных капель. Заметив женщину, стоявшую у зеркала, Павел замер на пороге. Он знал, какое отражение увидит она, если он подойдет. Одно отражение. И резко захлопнул дверь.

— Не все, — спокойно произнес он.

— Нет! — заорал Богдан. — Вы закрыли портал!

— Есть и другие. В обход так в обход.

— Что? Что вы собираетесь делать? За вами…

— Пойти на твой выпускной. Ты ведь хотел? Не портить же тебе праздник.

— Не ценой жизни!

— Вообще бесплатно. Мы уйдем через твою квартиру, “совсем не так, как бы тебе хотелось”. Там ведь сейчас пусто. Даже кота нет. Веди!

Павел настроил сканер и, вцепившись в него, как в стилет, ухватил одуревшего Богдана за локоть, и они рванули в серый забрезживший проем в виде готической арки, неоштукатуренной, с торчащей по углам дранкой.

— Извините, папа не поставил дверь.

— Слава Богу, меньше преград.

— Тут осторожно, ремонт незакончен. Он никогда не бывал закончен, и длится всю мою жизнь.

— А ты думал, легко жить между мирами?

— Что? Понял. Вы думаете, папа? А мама?

— Не болтай много, а то не увидишь ни папу, ни маму.

Они очень торопились. Выпускной вечер должен был давно начаться, правда, официальная часть их нисколько не интересовала. У них вообще были другие заботы.

— Но, если вы встретитесь там, в лицее, все пойдет не так. Неизвестно, как. Вы уверены, что сможете…

— Боишься потерять очки?

— Мне плевать на очки. Стало плевать. Они, похоже, не имеют значения. А вы не такой, как остальные, которые до вас…

— Поэтому ты и просил помочь?

— Если честно, я не сразу въехал. Думал, будет прикольно.

— Загнать гейма его же собственными руками? Дитя, если бы ты, кроме английского, учил русский, мог бы заметить одну особенность. Это в английском слова “игра” и “дичь” — омонимы, а в русском есть однокоренное “дикий”, то есть неприрученный, неподчиняющийся.

— И что вы намерены делать?

— Ты сам предложил — в обход, через уровни.

— То есть?

— Сиганем через флажки и уведем в конце концов всю стаю.

— Вам придется взлететь.

— Лишь бы ты не оказался слишком тяжел.

— Я похудел.

Во дворе лицея и в вестибюле было уже почти пусто — все поднялись в актовый зал. На площадке мраморной парадной лестницы стояли две женщины — директор школы и учитель литературы.

— О, Павел, — послышался приветливый вкрадчивый голос Наины Глебовны. — Какая приятная неожиданность. М-да. Что раньше не заходил?

— Повода не было. Здравствуйте.

— Повода? За два с небольшим десятка лет? Не думала, что ты можешь идти у кого-то на поводу. Что тебе вообще нужен, м-м-нэ, поводок? Рвите его, мой друг. Тем более что он о двух концах.

— Гораздо больше.

— Тогда затяни, если вычислил всех. Анна, я подписала твое заявление — ты свободна.

Хрупкая темноволосая учительница даже не взглянула в сторону своего директора. Она смотрела на Павла, не скрывая ни восхищения, ни страсти. Медленно, как оживающая статуя, она стала спускаться вниз по лестнице, к нему.

— Прощайте, — прошептала она, быстро обернувшись, и снова стала не отрываясь смотреть на двоих, замерших у дверей. Чтобы не потерять ни минуты.

— До свидания, mon amiе, до свидания. Да, Богдан, поздравляю. Миссия выполнена — ты закончил школу. Успехов в Оксфорде и во всех остальных мирах.

Произнеся эти слова, Наина Глебовна заговорщически подмигнула обалдевшему выпускнику и стала подниматься вверх по мраморный лестнице в бельэтаж, напевая какую-то древнюю песню: “Не умирай, любовь…”.

Анна, потеряв равновесие, споткнулась (второй раз в жизни) на последней ступеньке, и Павел легко поймал и удержал ее от падения. На лице Богдана застыл ужас — он стоял, как парализованный, ожидая если не конца света, то крушения окружающего пространства, по крайней мере.

Она оказалась очень легкой, и мне было под силу, почти неся ее, полуживую, левой рукой, правой схватить Богдана за шиворот и вырвать из оцепенения, а заодно из стен лицея. Когда-то давно я уже открывал эти двери ногами. Во дворе полыхало, судя по всему, не первый час здание бывшей лютеранской церкви, и обойти пожар возможности не было.

— Справа от лестницы дверь в чулан, там — дырка в подвал, — прохрипел Богдан.

— Помню. Там — проход.

Путь в обратном направлении был тяжелее хотя бы потому, что двери в лицей открывались наружу, то есть теперь на нас. Вестибюль оказался погруженным во мрак и тишину, как будто все здание было безлюдным. На двери в чулан висел замок. Пришлось опять же воспользоваться ногами и просто высадить эту глупую преграду на фиг. Лаз в подвал, как ни странно, оказался свободен. “Во тьме подземелья томится душа”. Уже не томится, у нее уже есть цель и определены задачи.

— Я могу идти сам. Отпустите меня, — ломающийся голос Богдана, сорвавшись на фальцет, прозвучал в окружающей тишине резко и противоестественно.

— Я слышу голос труб, — вдруг ожила Анна.

— Нет, душа моя, Армагеддона не будет! То не трубный глас, а рожок загонщика.

И, не стесняясь Богдана, я прижал к себе эту живую женщину, которую любил уже очень давно, а теперь нашел после многолетних скитаний. Одиссей! Ты меня бы понял.

— Ну что вы, как в дешевом кино, — завопил Богдан.

— Ладно. Сейчас ты прав. Но не советую тебе вмешаться еще хоть раз!

Мы бежали по бесконечному туннелю, не ощущая за собой никакой погони, но это вовсе не означало возможность передышки. Я узнал дорогу: еще два поворота направо, потом очень длинный коридор, в конце которого нужно свернуть налево — там дверь в лабораторию. Факелы тускло освещали стены из дикого камня. Очень тесно — здесь должен идти один. Из глубины подземелья нарастал гул, и скоро стали различимы лай собак, визг тормозов и чахоточный кашель автоматных очередей. Вот она — спасительная дверь. В лицо ударил свежий ветер, наполненный запахами полевых цветов.

— Дед? — я машинально нащупал сканер в кармане пиджака.

— Я говорил тебе, здесь нет места для нас двоих. А ты к тому же не один и ведешь игру не по правилам.

— Правила изменились.

— Правила никогда не меняются. Есть первая точка отсчета — она же последняя. И наша функция — стремиться к ней.

— Это ошибка, как и любая попытка ограничения. К тому же была еще нулевая точка, но неверно считать, что все сущее начинается с нее — она несла в себе идею, единую и неразделенную.

— Ты взял за основу теорию этого неудачника Гегеля. Я так и думал.

— Нет. Только то, в чем он был прав. Идея есть первообразная и одновременно производная всех функций, поскольку несет в себе единство пустоты и множественности. Если тебе так хочется сказать мирозданию: на первый-второй рассчитайсь!

— Ты сам сказал о двоичном коде. И он сказал: “Я есть и альфа и омега”.

— Да, подразумевая все, что между.

— Даже числа делятся на четные и нечетные.

— Но это разделение весьма условно, и нет конечного числа даже для двумерного мира.

— Не думал, что обучал тебя демагогии.

— А я ожидал перемен.

Дед равнодушно оглядел Богдана и Анну, стоявших соответственно по мои правую и левую руки, так смотрят на бесполезный, по ошибке прихваченный во время переезда скарб.

— Ты должен был оставить мальчишку на третьем уровне, он его вполне заслужил. Ах, да — он нужен тебе как буфер, как проходная пешка.

Я молчал. И смотрел на деда. Прямо в глаза цвета подернутого патиной свинца, где-то я такие видел. И еще я не помнил, чтобы в прежней своей жизни старик был так несдержан и многословен.

— Я не пешка и сам решаю, куда и с кем мне идти, — послышался хрипловатый басок.

Но дед даже не удостоил взглядом говорившего. Он продолжал, презрительно скривив губы:

— Ты должен был явиться сюда единым. Она уже готова на все, стать частью тебя, потерять индивидуальность — редкое в подобных случаях самопожертвование. Обычно их приходится ломать. А ты все бросил к ногам тривиального человеческого чувства!

— Осознанная жертвенность подразумевает ощущение потери, — голос Анны вызвал удивление старика — оно отразилось на лице. Она, помолчав, продолжала: — Я же испытывала только счастье и радость. И мне кажется, под единением телесным и духовным создатель подразумевал немного не то, что вы навязываете своей программой. И уже два с небольшим тысячелетия пытаетесь втоптать в грязь, считая служением отказ от любви, от Божьего дара. Невозможно любить Бога, не любя себя и своего ближнего в нем, во всех проявлениях этой любви.

— Бог это понимает иначе. Он принес в жертву своего сына.

— Нет! Это люди пожертвовали человеком, сумевшим указать им путь, а Господь воскресил его и простил своих неразумных чад.

— Она говорит то, что мог бы сказать ты, придя один. Но вам не удастся переделать этот мир.

— Достаточно того, что мы поняли его по-другому. И я слишком люблю тебя, дед, чтобы лишать чего-либо. Ты останешься здесь. Или как захочешь. Нам всем найдется место, так как нет границ ни мирам, ни нашим воплощениям в них, ни возможностям. Я просто нашел новую скрытую переменную — она позволила ввести дополнительные персонажи.

— Идею Троицы ты слизал у Него.

— Это бы так и было, но нас гораздо больше.

— Что же ты не приволок всю армию?

— Не расстраивайся, дед, когда-нибудь мы соберемся все вместе на пиру. Армагеддона не будет.

Эпилог

Маленькая речка, еще почти ручеек, хотя уже и не исток, бежит, торопится, подпрыгивая на камешках, лопочет на своем водяном языке детскую песенку. Скорее к востоку по зеленым холмам, обогнув живописный городок древнейшего в мире университета, и дальше, к огромному странному туманному городу, чтобы, сменив имя, стать степенной рекой с характером истинной леди. Ты не заблудишься, не потеряешься среди площадей, улиц и улочек города, разбитого на две части — западную и восточную — или на три — концентрические, или на подземную, наземную и надземную. У этого города столько способов разделения внутри себя, что вряд ли можно разобраться в его системе счислений. Тебе все равно: твоя цель — Северное море, давно раскрывшее свои объятия.

Когда-то все это было только мечтой и вдруг стало отражением: моем в тебе, твоем — в моих глазах. Давай теперь послушаем вместе, о чем будут говорить двое, сбежавшие от лекций и шумных друзей, чтобы уединиться на твоем берегу.

Я знаю, что девушка сейчас скажет:

— Я так и не смогла пройти игру до конца. В ней, похоже, нет ошибок, противоречий, но она непроходима.

А юноша ответит:

— Но ты же здесь.

— Да. Но кто я? Загоняемый гейм или загонщик?

— Тестер.

— Кто?

— Тот, кто тестирует.

— Но этого персонажа там не было.

— Разве? А ты уловила суть фрактала? Любая точка несет в себе информацию обо всем сущем, и не только, просто каждый раз из множества вариантов мы выбираем один.

— Но тогда результат непредсказуем.

— Почему же? Создавай свой алгоритм. Свои правила.

— Нет, это ты объяснишь еще раз, но позже. Можно вопрос? О другом.

— Тебе все можно.

— Почему старик назвал тебя буфером?

— Ты слышала?

— Да. Мне Глебовна показала дорогу. Только у меня все время было ощущение, что я бегу за вами, но вне вашего времени.

— Это была защита. Помнишь лай и все такое?

— Нет, я ничего не слышала, ни звука.

— Ну, значит, тебя он тоже прикрыл.

— Так почему буфером?

— Знаешь, отчасти старик был прав. Можно быть просто мастером: художником, философом, программистом. Но если у тебя есть ученик, ты уже — учитель. Понимаешь?

— Не совсем. Мой школьный опыт…

— Ну, это совсем другое. Это не профессия. Это статус. Образ жизни, мышления. Это иная форма ответственности. Ученик как бы стоит между миром и учителем — он его продолжение в следующий момент. Опять запутал?

— Немного.

— Ладно. С учеником учитель обязан становиться сильнее и никогда не останавливаться.

— Ты ученик программиста?

— Да.

— А она? Анна — кто она?

О, милый мой ручеек, давай потише. Мне это самой очень интересно. Во что Адам превратил свое ребро? Во имя чего отказался от рая? И отказался ли?

— Она — поэт.

— Что? Зачем поэт программисту?

— Ты когда-нибудь слышала, как звучит Тора на иврите, Новый Завет на арамейском, сказания о Кухулине и друидские баллады на валлийском, Веды на древнеславянском?

— Это все программы?

— Да. По сути, точнее, по моделированию. Точки зрения разных авторов.

— Значит, она — автор?

Ты слышал это, милый ручеек? А я-то кто?

Последнее послание Павлу

Прощай, герой, мне так приятно было

Плести с тобой узор сюжетных линий.

Я страстно бы сама тебя любила,

Но ты предпочитаешь героиню.

Октябрь 2005 — январь 2006

Версия для печати