Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Нева 2007, 10

Стихи

                                                                        Глеб Горбовский
                                    
Глеб Яковлевич Горбовский родился в 1931 году. Поэт, прозаик. Лауреат Государственной премии РСФСР. Награжден орденом “Знак Почета”. Постоянный автор “Невы”.
                                    
                                    Остановись, мгновение!

Нет, некогда сходила благодать, —
любое из отпущенных мгновений
остановить! — и долго наблюдать,
не убоясь фатальных откровений.

Не то мгновение, когда я на войне
стоял под вражьим дулом карабина
или когда барахтался на дне
якутской речки, ухватясь за льдину...

Остановить хотел бы я тот мог,
когда, блуждая странником по свету,
я вдруг — непостижимое постиг:
что Бог — во мне, но что меня в Нем —
                                                                        нету...

                                    * * *
                                                                        Времена не выбирают...
                                                                        А. Кушнер

Был печенег когда-то лих,
и тетива стрелков тугая...
О, времена! Конечно, их
не выбирают — в них ввергают.

Мы все шумели, кто как мог,
когда пигмеи в переделке
на Спасской башне, под шумок —
перевели на Запад стрелки.

Свершилось! Выбрали. Живем.
Пусть — не с улыбкою — с гримаской.
И драгоценный хлеб жуем,
но далеко не каждый — с маслом.

То жили в четырех стенах,
теперь — без стен и крыши вроде...
Вот и пиши о временах,
когда от них — с души воротит.

                                    Поздние пейзажи

                                    1.

Развалины школы... Не замка.
И звезды от пуль на стене.
Воронка, а в сущности — ямка;
кровавая тряпка на дне...
А век Двадцать первый — восходит!
И солнце уходит за край,
и ненависть бродит в народе,
при жизни обретшего “рай”...

                                    2.

Заводская труба не дымит, а в цехах —
разбирают подонки станки впопыхах...
На дворе, слава Богу, царит не война,
а зловещая — хуже войны — тишина.
Над заводом слезится октябрьский дождь.
Притаился на клумбе — с протянутой —
                                                                        вождь.
В закутке проходной два смиренных бомжа —
разливают по кружкам “навар” не спеша...

                                    3.

Деревня, уцелевшая в войну,
кряхтя, но пережившая все “...измы”,
последние заколотила избы
и в мертвую огрузла тишину...
Никто не ждал, не поощрял беды,
густела тень от лип широкоплечих.
Шуршала мышь. И яблони беспечно
несли на ветках тяжкие плоды...

                                    4.

Была дорога, но травою заросла.
Петлял ручей, но высох, испарился.
Остался мост — подобие крыла
от самолета, что за тучей скрылся...
Я постоял на символическом мосту,
потом повлек свое тугое тело
от этой трезвой стороны — на ту
переметнулся, в грешные пределы.

                                    5.

На востоке синие просветы —
в тучах, опроставшихся над нами.
На конце душистой сигареты
съежилось опепленное пламя.
Почтальон крадется вдоль забора:
падает письмо в почтовый ящик.
На крыльце — обрывки разговора
прошлого — с нетрезвым настоящим...

                                    6.

Земли зазеленело тело:
лес отрясается от спячки.
За лесом — город оголтелый
зудит на теле, как болячка...
Столбы над ближнею дорогой;
на проводах — касатки-птицы.
И тянет сладко, как тревогой, —
дымком афганским от границы...

                                    Отсияло...

Поколено в лохматой траве,
ни цветка в монотонстве зеленом —
в сентябре с маятой в голове
я стоял, в эти травы влюбленный.

Отцвели... Но вернулось тепло,
и набухшая яростью зелень,
проломив воздуся, как стекло,
устремилась к единственной цели!

Доцвести, додышать, досиять,
долюбить и свернуться клубочком...
А весной распрямиться опять,
воспылав негасимым цветочком!

                                    На цветке

Не в камере — на берегу пологом,
над Волховом, где заросли ольхи,
мотаю срок, отпущенный мне Богом,
складирую в тетрадочку стихи.

О, я не только в них — элементарен
и, что поделать, чаще простоват...
Я, над рекою сидя, благодарен,
а за столом бываю — грубоват.

И, что поделать, нынче я — сиделец,
а был ходок за тридевять земель...
Пока душа в моем ночует теле,
я — на цветке душистом жизни —шмель!

                                    Кому — что

Любить осеннюю разруху:
ознобы, слякоть, лист гниющий —
претит твоим глазам и духу...
И это близко всем живущим.

Никто не ждет кончины лета, —
ждут урожая, пропитанья...
И только вздорные поэты
находят прелесть — в увяданье.

Жизнь для поэта — дуновенье,
поэзия — призыв к свободе!
А вздор зовется — вдохновеньем,
что не на всех живых — нисходит.

 
                                    Цветы запоздалые

 
Не вторгаясь в Ваши планы,
я несу, как прежде, Вам
нидерландские тюльпаны —
приложение к словам.
А слова, хоть и простые:
“Я люблю Вас, милый друг!” —
для меня они святые
и почти для всех вокруг...
А цветы — оттенков разных,
чаще — нежных, как твой взор,
обещают нам не праздник,
а душевный разговор.
...Я несу цветы для милой —
за ограду, за черту
и кладу их — на могилу,
к православному кресту.

                                    * * *
Слева — ворота железные,
справа — ворота дощатые.
Слева — реченья любезные,
справа — слова непечатные...

Вот и подумай, в которые
стукнуть замерзшей костяшкою:
в те, за стальными запорами,
или же — в эти, пустяшные?

...Стукнул. Сомненья растаяли:
лучше — в простые, где весело!
Слева — собака залаяла.
Справа — наметилась песенка...

                                    Вечерняя прогулка

Не все ль равно, останется меня
частица, или сгину без остатка, —
на шею не накину я ремня,
не изменю житейского порядка.

С деревьев — листья, волос — с головы.
Что — старость: затянувшаяся осень!..
Не все ль равно — “ура!” или “увы...”
Храбриться или петельку набросить?

Единственно, что держит на плаву —
не страх перед Создателем, не кара —
вечерняя прогулка по бульвару
да свет в окне, где я еще живу!

                                    Живой

Проснулся — ничто не болит.
Не слышно земной круговерти.
Наверно, небесный Синклит
грехи отпустил — перед смертью.

Неужто отдал я концы?!
Однако дышу, привереда.
И в сердце звенят бубенцы,
как будто на троечке еду!

Потом — шевельнул головой,
затем — просиял, не заплакал.
А все потому, что — живой!
А жить — интересно, однако.

                                    Отпускное

Отпускают вожжи и грехи,
отпускают вора из-под стражи...
Отпускаю в странники — стихи:
пусть побродят, упорхнув с бумажек.

Отпускают в небо голубей;
отпускают реплики хмельные:
отпустил — и сделалось хмельней,
И пружины лязгнули стальные!

Отпускают пулю из ствола,
отпускает муж жену на волю.
Отпускаю муху со стола:
пусть летит и постигает долю...

 
                                    * * *

Все, что мешало, парило мозги —
я раздробил с годами на куски.

И все ж осталась глыба из огня,
что выжигает душу из меня...

Нет, не унынье и не алкоголь —
они свою отмельтешили роль.

Остался пламенеющий итог
сомнения, что существует Бог.

Но я иду — в ожегах и в дыму —
навстречу вожделенному — Ему!

Версия для печати