На знаменитых в Питере Пяти углах, что образовались на пересечении Загородного проспекта, улиц Рубинштейна, Разъезжей и Ломоносова, стоит двухэтажный, вросший от времени в асфальт дом XVIII века с крутой высокой крышей. Он когда-то принадлежал моему дальнему предку, потомственному почетному гражданину, гласному Петербургской думы от питейных заведений — был и такой депутат в думе! — купцу первой гильдии Ивану Михайловичу Оленчикову, старшему брату моей прабабки А. М. Муриной-Оленчиковой.

В 60-е годы прошлого века на втором этаже здания размещалось местное почтовое отделение, а на первом была знаменитая в округе разливочно-рюмочная “Винница”, где собирались ворюги с Кузнечного рынка, бомжи с Витебского вокзала, обитатели многочисленных коммуналок окрестных домов с Лиговки, Марата, Разъезжей, Фонтанки. Здесь разливали в граненые стаканы портвейн “777” и пойло “Арарат”. К ним полагался шоколадный батончик-суррогат с “Надькиной” фабрики (кондитерская фабрика имени Н. К. Крупской), что располагалась на углу Марата и Социалистической. В 1944 году мы мальчишками бегали на этот угол нюхать шоколадный аромат, что разносил ветер.

Пятый угол притягивал к себе всех тех, кто не мог доползти до “Сайгона” или из-за непрезентабельного вида не смел там появиться. Среди “пятиугольников” встречались старые артисты из соседних театров. Можно было вспомнить былую роскошь, времена, ушедших друзей, помянуть, повздыхать, разбавляя “777” своими горькими слезами.

— Кто пел? Кто играл? В наше-то время…

Как-то с моими приятелями по областному Дому творчества мы шли, загруженные сайгоновскими пирожками, на Пятый угол спрыснуть очередную юбилейную ленинскую дату, что пышно прокатилась по стране. Денег было в обрез. Пустые желудок и кошелек способствовали веселому настроению души. Только с просторной Владимирской площади наша компания вырулила в узкую горловину Загородного проспекта, как мы услышали пронзительный непрерывный свист со стороны Углов. Навстречу нам по проезжей части бежал гражданин. Полы пиджака и пальто его развевались сзади. Рубашка и галстук были на боку. На мясистом носу забавно, с одной стороны на другую, прыгали круглые очки. Мужчина пытался водрузить их на место. Это плохо получалось. За ним бежал усатый постовой, выдувая филармонические трели из свистка. Мент свистом сбил дыхание, и его ноги выделывали какой-то экзотический эстрадный танец. Вдруг я узнал преследуемого — Виталий Павлович Полицеймако, артист из Большого драматического театра имени Горького. Несколько секунд — и я бросился к нему наперерез, схватил за руку, успел крикнуть: “За мной!” Мгновение — и проходная парадная, проходной двор на Рубинштейна, коридор в 23-м доме — и мы стоим в подворотне на Фонтанке.

— Ты кто? — спросил Полицеймако, вглядываясь в мою раскрасневшуюся рожу.

— Шура-Мура, — ответил я.

— Что за Мура?

И мне пришлось напомнить Виталию Павловичу давнее, как в годы войны в Кирове он учил одному стишку ленинградского мальчишку.

Так случилось, что Ленинградская капелла и БДТ оказались в эвакуации в тыловом городе. Жили в гостинице рядом с местным театром. Когда утром певцы капеллы шли на концерты с моей мамой, дирижером Елизаветой Кудрявцевой, не занятые в спектаклях артисты БДТ пасли и своих, и пришлых капелльских “голодранцев” В один из таких дней Полицеймако и выучил со мной стишок, который я вечером и исполнил под хохот артистов и певцов.

Жил да был на свете еж,

Он на щетку был похож.

У ежа с такой душой

Друг был закадычный —

Поросенок небольшой,

Но весьма приличный.

— Я да ты, да мы с тобой, —

Еж твердил, бывало,

— Целый мир перевернем,

И того нам мало!

Как-то в кухню он зашел:

В кухне пахло тленом.

И приятеля нашел:

Он давно под хреном.

— Ах! — воскликнул, слезы лья, —

— Как ужасны люди!

Лучший друг, почти свинья,

И лежит на блюде!

С той поры стал еж скромней.

Что за перемена?

И боится он людей,

И боится хрена.

А теперь скажу вам все ж

По секрету тихо…

Здесь я прикладывал палец к губам, как учил дядя Витя, и шепотом сообщал:

Это вовсе не был еж,

А была ежиха!

Виталий Павлович, слушая меня, трезвел на глазах, а в конце облобызал в ухо и попросил:

— Посмотри, нет ли “фараонов”!

Убедившись, что всюду тихо, вышел из укрытия и походкой делового, озабоченного человека пошел по Фонтанке, что-то мурлыча под нос.

Я вернулся на Угол. Мои друзья уже успели “принять на грудь”, а высокий, двухметровый парень объяснял окружающим случившееся. Полицеймако беседовал с приятелем в шалмане. Вдруг вспомнил, что должен быть в театре. А дисциплина у ГАТа (Георгия Александровича Товстоногова) была железная. Артист решил позвонить дежурному, даже придумал отговорку (“троллейбус с рельс сошел”), перебежал на другой угол, где у театральной кассы стояла телефонная будка. В ней названивала своему “Ромео” пикантная “Бриджит Бордо”. Виталий Павлович умолял, стучал двушкой по стеклу, коленопреклоненно стенал и наконец поднял будку с мадам и поставил дверцей к стене. Красотка сумочкой разбила стекло и завопила, как оглашенная, на все Пять углов. Остальное описано выше.

С тех пор я стал завсегдатаем БДТ. “По блату” (контрамарок Полицеймако) десятки раз смотрел “Эзопа”, “Гибель эскадры”, “Идиота”.

А высокий парень, что выпивал с артистом, оказался в дальнейшем литератором Сергеем Довлатовым.