Валерия Викторовна Морозова родилась в 1983 году в Сестрорецке. Работает библиотекарем. Автор сборника стихов “Не без „не“” (СПб., 2003). Живет в Сестрорецке.

* * *

На редких лужах лед просел.
Асфальт звенит под каблуками.
Без ясной цели, но упрямо
шагаю лентою шоссе.

Пунктиром белым полоса.
Пустая солнечная трасса.
А по бокам в осеннем трансе —
окоченелые леса.

* * *

Замру, как заячий испуг,
в душе по-детски плача:
какая маленькая — вдруг —
моя большая Дача!
Далекий отзвук топора —
шаги былого блага.
Лесная мятная жара —
плашмя на дно оврага.
Легли пылинками года,
в которых от начала
планета Дача никогда
в колодце дна не знала.

* * *

Как они в два тона пели —
на подъем и на паденье —
эти красные качели
с перекошенным сиденьем!

Все не то. Крыжовник, бочка.
Крыша рыжая — не наша.
Только ручка от совочка —
с ним играл трехлетний Саша.

Не забыть — и не забыться.
Где была я? чем жила?

У крыльца в траве мокрицей —
звезды битого стекла.

* * *

Облепили церковь ели
и ломают по кускам;
в хвойный склеп давно осели
белокожие бока.
В своде купола ворона
ладит черное гнездо.
Как по сговору — хоронят
беспризорный божий дом.
На периферии слуха
умирает волчий вой.
Безымянная старуха
бьется об пол головой.

Август

Кто-то трогал чужую калитку,
кто-то пса моего напугал
и рассыпал фальшивые слитки,
синий ливень пролив на луга.
Разберитесь, чья кровь на рябинах?
Кто в рассветную блеклую стынь
сеет золото в серую глину
и ломает сухую полынь?

Двое

Мы знались по-звериному:
держась одной стези,
доверия — на минимум,
ни врозь и ни вблизи.

Никто не стал за главного,
никто не сдал права;
но каждый раз как заново
срывались покрова.

А вынырнув из омута,
гасили страсть в телах,
а свет гасили в комнатах,
впуская грусть и страх.

Две фразы как отточены,
прощанье как побег.
…А к ночи вдоль обочины
весна доела снег.

 

Лось

Вырубка леса — вырубка рук,
поднятых против.
Лось подбирает губами кору,
торс в повороте.

В полуболоте выполот ход,
вспорот по моху:
тайнопись лежек, петляний, охот,
топот и похоть.

Лестница леса крутится вбок,
лось ищет лаза.
Плещется, плача, коричневый бог
в омуте глаза.

 

* * *

Иногда что-то будит меня в Ленинграде,
иногда что-то будит во мне Ленинград.
Я пою о войне на блокадной эстраде,
подпевает из фото невыживший брат.

Я пою; не своя заворочалась в венах,
не своя — и не спасшая брата она,
ленинградская кровь; но как третье колено
я не выйду уже из блокадного сна.

Ленинград Людоедства, это дикое ДеДство;
жить бы дальше, не зная, как с этим живут.
Брата нет; иногда — эти сны, как последствие,
держат слабо, но держат меня на плаву.

Эта вечная темень — и неба, и кожи,
и желаний, и хлеба — о нем не в словах;
умер брат, легший спать и не снявший сапожек, —
сняли мы, в январе обменяв на дрова.

 

Фотостих

…Мы уйдем, чередою в альбомы вложив
это время, где каждый был счастлив и жив,
где ни рук не отнять от холодных перил,
где не вспомнить, что каждый кому говорил.
И на клеточках кадров, где мир — негатив,
мне чужими глазами себя — не найти.