Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Нева 2006, 9

Рассказы

Дмитрий Натанович Притула родился в 1939 году в Харькове. По образованию врач. Прозаик, автор нескольких книг, член сП. Живет в г. Ломоносове.

 

Батрак

Виктор Максимович увидел Антонину Петровну на автобусной остановке и рукой обозначил — подвезу. Нет, не вполне незнакомые люди, дачи неподалеку, но вот так конкретно, я — Виктор Максимович, а я, соответственно, Антонина Петровна — это уже в машине.

Ой, выручили, так выручили, а то будет автобус, нет, неизвестно, да еще иной раз рейсы сдваивают, так если и влезешь, так потом парься в этой душегубке. Вот спасибо так спасибо. Раньше сын возил на дачу, сам и работал, а три года назад женился, съехал к жене, теперь ему на дачу плевать, будет он тратить единственный выходной, чтоб свезти маманю на дачу: а не нанимался, ты вот что, маманя, завязывай ты с этой бодягой, лучше по парку погуляй, дешевле все покупать, чем удобрять наши малые черноземы и надрывать пупок все выходные. А я привыкла, все же два дня на свежем воздухе.

Аналогично, Антонина Петровна, аналогично. Тоже — много ли одному надо, рынок под боком, но не брошу, все сам строил, от первого бревнышка. А дочь с зятем и внучкой сюда не затянуть. Хотя на сборе урожая присутствуют. Особенно ягодного. У нас разделение труда: варенье и прочее изготавливает дочка, а мне на зиму подбрасывают.

Ну, ехать минут сорок. Кто да что? Много чего можно о себе рассказать. С другой-то стороны, о чем и говорить, если не о себе. Не о погоде же, верно? Она и так видно, что хорошая: накал лета, жара, две недели нет дождей, а пора бы.

Машина у вас хорошая, мягко идет, да, машина еще ничего себе, хоть и “Жигули”, и восемь лет, но покуда безотказная. Кормилица! Вечерами людей возите? Нет. Я вообще-то военный пенсионер. Прапорщик (вот! не стал изображать из себя офицера на пенсии, нет, прапорщик — да!), рядом с домом в подвальчике магазин, его так все и называют — “подвальчик”, так я вроде как экспедитор, ну, несколько раз в неделю мотаюсь туда-сюда, товар привожу. Товар не тяжелый, привез, разгрузил — свободен. Если внезапная поездка, вызывают — я рядом живу. Прибавка к пенсии. А что еще нужно, Антонина Петровна? Если не жаться из-за каждого рублика, если решена жилищная проблема (один в двухкомнатной квартире), если руки-ноги действуют, а голова помнит, какое с утра число, так что еще нужно, Антонина Петровна? Да если лето жаркое, да если тебе не сто лет, а только пятьдесят пять.

Ну, если Виктор Максимович о себе поговорил, то ведь Антонина Петровна тоже должна что-нибудь о себе рассказать, воспитанная ведь женщина. Вам хорошо, вы — пенсионер, а мне до пенсии еще три года кувыркаться, сейчас времена такие неровные, что заглядывать вперед можно на неделю, месяц, но не на три же года.

Значит, так. Она в отделе кадров при большой конторе, нет, не заведует, что вы, а дела производит, да, но что характерно, контора при администрации, так что платят нормально. Жилье как у вас, и тоже одна живу. А муж где? Ой, мы так давно разошлись, что я даже не помню, был ли он. Вспоминать не буду — настроение портится.

А у меня жена семь лет назад умерла. Слушайте, сорок три года и рак легкого. Слушайте, не старая ведь, сорок три года. Дружно хоть жили? Да, жили дружно. Очень жалею. Хорошая была женщина, не забываю, нет.

Да, но жизнь ведь идет, так, Антонина Петровна? Она ведь на прошлом не останавливается, она ведь продолжается. А почему? А потому, что она всех умнее: и познакомит, и удалит, если ты ей надоел, и все по своим местам расставит.

Странное дело: Виктор Максимович говорил и говорил и не боялся показаться болтуном.

Тут такое: эта женщина ему понравилась. За пятьдесят (правда, чуть-чуть), а стройная, волосы светлые, некрашеные, и, что удивительно, совсем без седины. Но что больше всего понравилось Виктору Максимовичу — глаза. Зелено-голубые и блестят. Да, и вот еще что — очень мягкая улыбка.

А внуки у вас есть? Нет, вздохнула, этих молодых сейчас не поймешь. Вроде бы у них все есть: и машина хорошая, и жилье, и магазинчик (косметикой торгуют). Хотим еще малость для себя пожить. Вот расширим магазин, а там будет видно. Сейчас многие деловые обходятся без детей. Вот вы жили для нас, а мы теперь для себя поживем. А может, и не получается, сами не говорят, а вламываться я не хочу.

Так и доехали. Ну, вот и мой дом. До свидания, Антонина Петровна. Спасибо, Виктор Максимович. В дом не звала. И это даже понравилось Виктору Максимовичу: только познакомились, и сразу в дом — это все же перебор.

Значит, в следующую субботу стойте на том же месте. Подвезу.

И подвез. И в этот раз Антонина Петровна пригласила его к себе — небось голодные, малость поужинаем. Это хорошо. А я даже бутылочку припас. Только вот машину куда-либо приткну.

Нет, хорошо так это посидели. Она пару рюмок приняла, и он несколько, и заклевали очень даже неплохо.

А вечер был ясный, солнце светило вовсю, небо было жаркое и выцветшее, и от этого вечера, от принятого и съеденного, а также от того, что против него сидит женщина, которая ему нравится, было у Виктора Максимовича какое-то даже переполнение счастьем. Нет, правда, даже и петь хотелось.

Ну, он так это и заметил: а не пора ли нам поближе познакомиться, исключительно для полноты счастья. Ну, если мужчина и женщина не противны друг другу, а они ведь не противны.

И тут Антонина Петровна удивила Виктора Максимовича, даже и сразила: а знаешь, мне это неинтересно, мне это не нужно. Нет, ты не обижайся, Максимыч, ты приятный мужчина, но мне это не нужно, нет, не сегодня, а я вообще без этого спокойно жила и живу.

Ну, Виктор Максимович засобирался — поздно уже. А знаешь, Антонина Петровна, давай я тебя в субботу с собой захвачу. Да и помогу маленько.

На такое предложение Антонина Петровна согласилась, и в субботу Виктор Максимович работал на ее участке. На свой даже и не заглядывал — все же пятьдесят пять, не мальчик двойную работу делать.

И уже в этот раз они не только выпили и закусили, но Антонина Петровна разрешила ему остаться на ночь, ты же, Максимыч, устал, вот и отдохни. То есть Виктор Максимович понимал так: ей это не нужно, но если человек хороший и поработал на тебя, отчего же не уступить в такой малости. Ну, если для полноты его счастья.

Она ему как раз понравилась своим спокойствием: и то сказать, не молодые же люди, чтоб орать, как в американских фильмах, и кувыркаться, что акробаты. Спокойные немолодые люди.

Между тем Антонина Петровна нравилась ему все больше и больше, и он постоянно хотел, если сказать точно, услужить ей.

Да, а был Виктор Максимович человеком рукастым, ну, то есть, он абсолютно все умел делать. И вот он отладил ей водопроводную систему и все починил, что нужно было чинить, и какую-то полку на кухне повесил (а без этой полки, уверял, ну никак).

Словом, так. Месяца два Виктор Максимович целиком был при Антонине Петровне. На свою дачу даже не заглядывал. Как бы махнул рукой: один раз живем, нравится ему эта женщина, так и пусть простаивает дача без него. Живой человек дороже дачи, так ведь? Уже и на неделе забегал к ней — а просто посидеть, соскучился.

Как-то даже намекнул, а что я прыгаю туда-сюда, что блоха. Может, и не прыгать? То есть так ему эта женщина нравилась, что хотел бы он все вечера быть при ней, то есть телек вместе посмотреть, побалакать, да и баиньки.

Но Антонина Петровна так это уклонилась, мол, много лет жила без мужчины, и давай, Максимыч, не ускорять события, сам же говорил: жизнь умнее нас, так не будем ее подгонять.

Все это так! Но какое дело: Виктор Максимович начал понимать, что они не совсем одинаково расположены друг к другу. Он бы с ней не расставался вовсе, а она — только когда нужны были мужские руки.

На даче повкалывать — это да, ужин и оставайся у меня, или что отремонтировать (дом без мужчины был запущен) — это тоже да. А если на дачу ехать не надо (сильный дождь), то ты, Максимыч, сегодня не приходи, иду к подруге, она заболела.

То есть у него проклевывалось понимание, что Антонине Петровне трудно жить без мужских рук, вот держит она при себе Виктора Максимовича. Ну, может, это у него от излишней обидчивости: вот он все более и более к ней располагается, то есть ему бы подольше понежничать, а она терпеливо ждет, когда же мужчина справит нехитрое свое дело.

И однажды Виктор Максимович с горечью сказал своему другу: я для нее батрак. Может, ей проще было бы деньгами расплачиваться, но знает, что я не возьму. Да, я батрак. И хоть нравится она мне, такой красивой и душевной женщины у меня никогда не было, но придется, видать, расставаться.

Для души — это одно, а если просто найти женщину — это уже вопрос житейский. То есть мужчина вполне еще может рассчитывать на постоянное лицо противоположного пола. Есть жилье, здоровьишко покуда не подводит, роста среднего, да, лысоватый, но ведь и возраст уже, белесый, тугой, что хорошо накачанный мячик. Главное же, напомнить, есть жилье и здоровье.

Я всю жизнь отбатрачил в армии, и еще в пожилые годы батрачить — это все же перебор. Но главное — обидно.

Это очень короткая история. А потому, что лето кончилось, урожай с дач собран, пошли дожди, и так-то, если разобраться, особой нужды в Викторе Максимовиче больше и не было.

Да, обижался. Да кто ж не будет обижаться? Более в нем нужды нет, ну, так обойдется и без Виктора Максимовича. Разве не обидно? Хоть ты Виктор Максимович, хоть не Виктор Максимович, а все одно обидно. Обижаться-то обижался, но и понимал Антонину Петровну — вот как оно. Жила много лет одна, а проживет и далее. А, говорят, некоторым женщинам в одиночестве жить спокойнее. И она вовсе стала уклоняться от субботних встреч: то к сыну надо съездить, то у подруги день рождения, это все понятно, женщина ведь человек изобретательный, особенно если ей существо противоположного пола не так уж дорого и ненаглядно.

Терпел сколько-то времени, а однажды, уходя от Антонины Петровны, пропел песню своего раннего детства: “Прощай, Антонина Петровна”, ну да, то самое — неспетая песня моя.

Нет, не то чтобы он навсегда уходил, нет, пару недель подождем, а вот потом уже будем жить так, словно бы летне-осенних встреч и не было.

Но! Ты думаешь: я сделаю так-то и так-то, а потом будет то-то и то-то. А жизнь-то проще нас! Ну, не так она проста, типа пареной репы или вареного яйца, но что она попроще наших планов, а тем более ожиданий, тут и говорить нечего.

Короче. Выждал Виктор Максимович две недели и пошел к Антонине Петровне вовсе попрощаться (ну да, расставаться вы расстаетесь, но поговорить-то надо. Поговорить-то надо, а как же!).

Звонит в дверь — никто не открывает. Вдруг слышит слабый голос: входите, дверь открыта.

Антонина Петровна лежит в постели бледная и, главное, шелохнуться не может. Представляешь, Максимыч, вчера всю спину прострелило. Шелохнусь или кашляну — кол в поясницу вгоняют. Ну, это радикулит, уверенно сказал он, у меня такое бывало. И не раз. Тепло, мази, и пройдет.

Так-то оно так, пройдет еще когда, а шелохнуться она не может сейчас. И Виктор Максимович напрочь забыл, что пришел он прощаться. Ну да, хоть он и батрак, но человека в беде бросать не привык. Спросил про лекарства, да, доктор сегодня был, соседка сбегала в аптеку.

Короче, Антонина Петровна лежала неподвижно две недели. Ну, ее лечили, это все понятно. Днем Виктор Максимович ездил по своим рабочим делам, но все вечера неотлучно был при Антонине Петровне.

Ну, приходила подруга, это все понятно — днем выхаживала. А самую трудную работу, перестелить постель, к примеру, оставляли Виктору Михайловичу. А перестелить — это как? Это взять Антонину Петровну на руки и, осторожно прижимая к себе, перенести на диван, а потом уже и обратно.

Однажды заметил, что Антонина Петровна обняла его, и он отличил, что это она не боль облегчает, но благодарит его. Ничего друг другу не сказали, но непонятным образом Виктор Максимович понял: что-то стронулось в Антонине Петровне, и он уже не нужный человек, не батрак, а кое-кто поболее.

Да, вот еще что: Виктору Максимовичу нравилось держать ее на руках: она такая легкая и беззащитная, что сердце его, рассказывал, буквально поднывало от жалости.

Потом она месяц пролежала в больнице, и, когда выписывали, сказали: вам нельзя наклоняться и поднимать за один раз больше двух килограммов.

Ездил в больницу, это понятно, а когда выписали, приходил каждый вечер. Ну, поужинают, телевизор посмотрят, Виктор Максимович что-либо поделает по дому (покуда хозяйка не может наклоняться и поднимать тяжести), и как-то оно так складывалось, что ему покуда удобнее вовсе сюда переселиться. А хотя бы до полного выздоровления Антонины Петровны.

Но однажды Виктор Максимович не пришел. День, два — нет Виктора Максимовича. Может, заболел. Позвонила — нет никого. Тогда она пошла в “подвальчик”, магазин, где работает Виктор Максимович.

Нет больше нашего Виктора Максимовича. “КамАЗ” раздавил его машину, что букашку. Без вариантов и восстановления. А Максимыча как раз сейчас хоронят. Мы бы все пошли, хороший был человек, но надо же кому-то работать.

И это все! Взяла такси, успела бросить ком земли на могилку.

К ней подошел друг Виктора (однажды они что-то ремонтировали на ее кухне). Виктор очень хорошо к вам относился. Она горько заплакала, а потом внезапно оборвала рыдания и улыбнулась застенчивой, как у девочки, улыбкой. Да, вот именно застенчивой улыбкой предпенсионной девочки.

А вы знаете, месяцы, которые мы были с Виктором, и есть лучшее время моей жизни. Я ведь всю жизнь, как и положено, о ком-нибудь заботилась. А обо мне не заботился никто. Вот только Виктор. И она снова, и уже безнадежно, заплакала.

Вторая жена

Ну, тут счет очень простой: если есть вторая жена, значит, была когда-нибудь и первая. А если б не было первой, то вторая жена называлась бы первой, вернее даже сказать, просто женой. Да, счет очень простой.

И все по порядку. Начинать надо, конечно же, с первой жены. Звали ее Тамарой.

Нет, надо еще на три года время отмотать. Именно три года назад семья купила квартиру и, соответственно, въехала в дом (третий этаж, дом-корабль, трехкомнатная квартира). Состав семьи: Тамара, муж ее Николай и их сын (имени его никто не знал, он здесь всего год и прожил, а потом женился и переехал к родителям жены).

И вот почему никто не помнит имени сына — это была какая-то нелюдимая семья, с соседями в контакт не входили, даже и не замечали их, казалось даже, что они сделали большое одолжение, переехав в этот, будем прямо говорить, вшивый и довольно-таки грязный дом — в подвале крысы. Да такие нахальные, что иной раз и по лестницам шустрят, а лестницы загажены и убираются не так уж и часто.

Чем занимается Николай, никто не знает. Если он чего-нибудь хозяин, то очень небольшой. Машина хоть и иностранная, но маленькая, и потом — будь он большим хозяином, купил бы квартиру не в таком зачуханном доме.

А так, пожалуй, он жил на вырост. Вот сейчас перекантуемся здесь, а когда поднасочатся денежки, купим что-нибудь получше.

Они переехали в Фонарево из города и смотрели, видать, на это жилье как на временный, почти маневренный фонд.

И в этом случае зачем с соседями здороваться, зачем их вообще замечать, если у нас жизнь будет улучшаться, а они навсегда останутся здесь.

Это относится, главным образом, к Николаю. Тамара, та была малость попроще, она все-таки отвечала на “здравствуйте” соседям по площадке. Работала Тамара, не работала, неизвестно. Утром, днем и вечером она выгуливала собак.

Об этом поподробнее. Одна собака, ухоженная, длинношерстная и рыжая, была любимицей, ее Тамара никогда не отпускала с поводка, зато вторая, пудель, но очень большой, черный, хвост калачиком, была существом вольным, носилась по кустам, держа, однако, хозяйку в поле зрения. То есть одна собака ценная и под постоянным контролем, а вторая — существо иного сорта и пусть бегает самостоятельно.

И вот однажды Тамара вышла с пудельком, без второй, поднадзорной собаки. Вот какое горе, ответила на удивленный вопрос соседки: под машину попала, и слезы. Почти родное существо, но не уберегли. Этот вольный, и ему хоть бы что, а та поднадзорная, и вот какое горе.

Да, а соседи замечали за Тамарой маленький недостаток — запашок по утрам. Женщина не молоденькая, а вполне средненького возраста — и запашок по утрам. Нехорошо. Хоть зажуй, выходя на прогулку. Но нет. А ей, видать, было плевать, что о ней подумают соседи. Выгуливала собак в домашнем халате, волосы не всегда мытые, косметики практически никакой. То есть худенькая неухоженная женщина вполне средненького возраста.

А после смерти любимой собаки Тамара усилила напор, и тут уж не в запашке дело, а уже речь стала помаленьку спотыкаться, и тут мнение соседей сложилось вполне: да, Тамара попивает.

Но однажды она пропала. Нет ее и нет. Пуделька рано утром и поздно вечером выводит Николай. А Тамары нет. Месяца три прошло, пока кто-то осмелился спросить: а где ваша жена? “Она болеет и в больнице”, — холодно и на ходу ответил Николай.

Общее недоумение — сколько же можно болеть (нет, болеть можно хоть всю оставшуюся жизнь), а только в каких это больницах в нынешнее время держат по три–пять месяцев. Если только в психушках. Всякое бывает, и больше приставать к человеку не надо, ему, может, и без нас тяжело.

Но! Через какое-то время приехали две женщины, подруги Тамары, сказали, вместе учились в институте, Николая они не застали и зашли к соседке — ну, дверь в дверь с Николаем и Тамарой. Они беспокоятся, что Тамара не звонит и никто не подходит к телефону, приехали узнать, все ли в порядке. Дождемся Николая.

Дождались. Николай встретил их не так уж чтобы приветливо. Коротко: Тамара утонула. Ездили в гости, Тамара выпила, проезжали мимо какого-то озерца, место малолюдное, хочу искупаться, я пытался спасти, но не смог.

Так женщины рассказали соседке Николая.

Ну, новая загадка для соседей: зачем же было скрывать, зачем кивать на больницу. А это он не хотел, чтобы мы его жалели, какое горе, хорошая была женщина, все такое. Нет, все равно непонятно.

И тут кто-то наиболее сообразительный твердо сказал: да он Тамару утопил. Даже, и это понятно, появились подробности: Тамара купалась, а Николай поднырнул и резко дернул ее за ноги. И все — ни следов, типа ссадин, ничегошеньки. Есть человек — нет человека.

И как-то в это сразу поверили, и вот почему. Взглянешь на Николая и сразу подумаешь — этот может. Всегда мрачный, круглый год в темных очках, мордастый, с усишками и сквозь человека соседского взглядом протекает, как сквозь место пустое.

Да, а время себе идет и идет. И месяцев через несколько к Николаю въехала женщина с ребенком и собакой.

Тут подробнее. Валентина. Красивая, блондинистая, лет на десять моложе Николая, мягкое, светлое лицо и приветливая улыбка. То есть так казалась, что она рада видеть даже незнакомого соседа.

Мальчик. Нет, сперва собака. Черная, рубленый хвост, огромная башка, шерсти нет вовсе. Всегда на поводке и даже, что большая редкость, в наморднике. То есть серьезная собака. Ну и, конечно же, воспитанная хозяйка.

Да, мальчик. Лет четырнадцати, малость рыхловатый и тоже (в маму) приветливый.

Так-то, вообще говоря, не очень большие изменения и произошли: вместо одной женщины появилась другая, вместо погибшей под машиной собаки на прогулку выводят другую, под машиной покуда не побывавшую.

Да, и плюс рыхловатый мальчик. Но и минус. Как только у Николая появилась Валентина, его сын вовсе перестал приезжать к отцу.

Да, а Валентина, видать, была женщиной общительной, и она подружилась с соседкой, ну, вот которая дверь в дверь. Ну, может, не так уж сразу и подружились, но забежать друг к другу и малость поболтать они могли. Да, а соседка при этом никаких расписок о неразглашении тайн не давала, это понятно.

Словом, так. Была Валентина замужем, нет ли, неизвестно. Жила с родителями и незамужней старшей сестрой в двухкомнатной квартире, то есть там была густая населенность, это важно подчеркнуть.

С Николаем знакома давно. Уж как они познакомились и где встречались, абсолютно их личное дело.

Тогда многое прояснилось: Николай, получается, любил другую женщину, а это, всякому известно, долго продолжаться не может (в смысле разом и жена, и любимая женщина), расставаться с Валентиной он, видать, не собирался и, как только подвернулся случай (а он обязательно подвернется, если ты его ищешь), дернул жену за ноги. Подождав немного, вытащил ее на сушу.

А дальше, нетрудно себе представить, все шло в законном порядке: милиция, следов на ногах нет, в крови алкоголь, тут загадок нет — женщина выпила, пошла купаться, хватанула огурца. Тихие похороны. Всё!

Понятна и мрачность Николая. Жена попивала, и он ее стеснялся. То есть счет простой: от одной женщины только огорчения, от другой только радость. Так и зачем, спрашивается, мучиться, когда можно только радоваться.

Понятно стало, почему Тамара попивала. Она или знала, или догадывалась, что у мужа есть другая женщина. Как-то уж жены об этом узнают, а кто не узнает, значит, и узнавать не хочет.

Произошло маленькое чудо — изменился Николай. Он стал приветливым и даже веселым. По утрам, спускаясь к машине, улыбался, а то и курлыкал под нос какую-нибудь песенку. Даже и пошутить мог.

Пример. Стоит человек на площадке и курит (дома не разрешают — дети малые), так Николай спросит: дыхательной гимнастикой занимаетесь? Да, это шутка.

К ним стали приезжать друзья, шумно отмечали дни рождения. То есть постоянную тишину в квартире сменило веселье.

И что же получается? А получается хоть и новая, но вполне счастливая семья. И все помаленьку стали забывать Тамару. Тем более жильцы в доме часто менялись.

Правда, напомнить надо, сын Николая так ни разу и не приехал. Видать, не мог смириться, что место мамы заняла какая-то чужая тетка. А молодой еще, не понимает, что папа — нестарый покуда человек и он не может всю оставшуюся жизнь тосковать по утонувшей жене.

Но счастье, и это каждому известно, не бывает долгим.

Однажды они, видать, как-то очень хорошо отнеслись друг к другу, в смысле понежничали, и Валентина вдруг сказала мужу: ну, какими люди все-таки бывают недобрыми, представляешь, они говорят, что ты свою жену утопил.

Пожалуй, добрые люди, а хоть бы и соседка, почти подруга, просветили ее не вчера и не сегодня, но она, как всякая любящая жена, не поверила и этим нелепым слушком мужа не огорчала.

А тут, видать, подошел какой-то особый момент близости и даже неразрывности, ну, она и сказала, в том, пожалуй, смысле, что вот ты добрый, а другие люди какими бывают злыми, и чего они только ни напридумывают.

Ну, и как же я ее утопил, это даже интересно? Она-то, конечно, не сомневалась, что муж ни в чем не виноват, и потому сказала: а ты ее за ноги дернул, ну, какой только бред не приходит в злые головы, так ведь?

И тут Николай повел себя самым непонятным образом. Мог ведь сказать: она утонула, а я и не заметил — дремал на песочке под солнышком, а когда хватился, Тамары уже не было. И подробности вспомнить (хоть и тяжело, конечно), как искал жену под водой да как ему помогала случайно подошедшая супружеская пара. И продолжалась бы дальше спокойная, а может, даже и счастливая его жизнь с Валентиной. Нет, не понять, ну кто тебя за язык тянул.

Нет, даже и не нужно подробности вспоминать, а скажи коротко, но твердо: нет, я ее не утопил. И все! Лети дальше счастливая жизнь до последней остановки, желательно, разумеется, одномоментной.

Перед тобой всего-навсего жена, а не священник, и что это тебя потянуло каяться? Вперед забегая, священник отпустил бы грехи, а жена не отпустила.

Нет, человека понять невозможно. Видать, тоже чувствовал момент неразрывной близости и рассказал, как было дело. Да, пожалуй, надеялся, что жена у него такая, что отпустит все грехи. Ошибка!

Нет, Валя, я Тамару не топил. Я, Валя, не убийца, а трус. Я хотел ее спасти и подплыл к ней, но она, безумная от страха, вцепилась в меня. Я отбился, но больше близко не подплывал. Она утянула бы меня. Хотел ухватить ее за волосы, но они у нее короткие. То есть он сделал только одну попытку, а больше — побоялся. И это понятно: тонущий, когда он в последнем страхе, непременно ухватится за спасителя и утянет его за собой.

Это как? Кто-то бросается на амбразуру, но он молоденький, и, помимо жизни, ему нечего терять. А кто-то, постарше, ждет, когда амбразурный пулемет заткнут каким-то иным способом: у человека, к примеру, трое детей, и он думает прежде всего о них.

Мог бы и Николай сказать: а я думал о тебе и не хотел собой рисковать, но это была бы совсем никудышная ложь.

Все! Разговор закончился, да на этом, собственно, закончилась их счастливая семейная жизнь.

Пропало веселье, и Валентина стала постоянно грустной. Нет, Николай не убийца, никого за ноги не дергал, он просто не очень смелый человек. Так она говорила соседке.

Нет, не понять этих людей. Никто твой язык клещами не прихватывал. А Валентина! Ты ведь живешь в нашем боевом времени, а не в каком-нибудь позапрошлом веке, ну, поуговаривай себя, он не трус, просто он постоянно помнил, что есть я и он мне очень нужен. Ну, поуговаривай себя, это же так просто!

Но она все время была печальной, а Николай, как в прежние годы, стал мрачным, и, понятно, никаких шуток про дыхательную гимнастику — а трави себя хоть до позеленения, мне на это тьфу и растереть.

Куда-то пропала у меня любовь, а без нее я жить с человеком не могу. Ну, месяц, ну, год, но не всю оставшуюся жизнь. На возражения, что все люди почти поголовно терпят, ответила: да, люди почти поголовно терпят, а я не могу.

А дальше коротко и совсем уж неправдоподобно. Можно спросить: что сейчас вопрос номер один? Жилье. Вот вопрос номер один на все времена.

Вообще-то говоря, получается не история о второй жене, но исключительно сказка. То есть так: муж оказался трусом, я не могу труса любить и потому жить с ним не буду.

Да! Однажды Валентина с сыном и башкастой собакой возвратилась в родительский дом. Где, надо напомнить, высокая народонаселяемость. Отец, мать, старшая сестра (незамужняя, а за сорок и, значит, без надежды к кому-либо законно отселиться) и Валя с сыном. Плюс башкастая собака. Нет, правда, тут даже и загадка: отец, мать плюс старшая дочь — в одной комнате, а в другой Валентина с сыном. Или же все наоборот: сестры неразлучны, а у отца с матерью своя комната. Ладно, это их дело, уже невыяснимо. А некоторое время жила вполне нормально: у сына своя комната, у них с Николаем своя и общая гостиная. Все! Вопрос закрыт.

Николай остался один в трехкомнатной квартире. Рано утром и поздно вечером выгуливает пуделька. В субботу к нему приезжает сын. На день привозит дедульке внучку.

Версия для печати