Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Нева 2006, 12

Бегство из гетто

С чего начинается родина? С обмана, — отвечают марксисты и либералы. Для первых родина — это ширма, под прикрытием которой обделывает свои делишки буржуазия. Для вторых (для самой буржуазии) родина — это ширма, под прикрытием которой обделывает свои делишки некое антропоморфное “государство”. И все-таки я, безродный космополит, дерзну возразить: родина, эмоциональное отождествление себя с каким-то народом дарует человеку три важнейшие иллюзии, без которых он обречен на беспросветное уныние, — это иллюзия могущества, иллюзия красоты и иллюзия бессмертия. Ибо примерно этими иллюзиями и создаются нации. Кто красивее? Кто долговечнее — вот те главные роковые вопросы, из-за которых народы будут еще долго истреблять друг друга.

Недавно сначала в Америке, а затем и у нас в интеллектуальных кругах наделала шума книга Юрия Слезкина “Эра Меркурия: Евреи в современном мире” (М.: НЛО, 2005). Еврейский вопрос Ю. Слезкин помещает в контекст настолько широкий, что он почти утрачивает свою пикантную специфику. Общая схема его примерно такова: народы делятся на аполлонийцев и меркурианцев — одним покровительствует заведующий скотоводством и земледелием благородный Аполлон, другим — шустрый и жуликоватый Меркурий. Первые обеспечивают “базис”, вторые — “надстройку” общества, и едва ли не во всех уголках земли при каждом аполлонийском народе имеются собственные евреи, которые носят свои экзотические имена с таким же достоинством, с каким владыки базиса носят свои. Серьезное недовольство возникает только тогда, когда у наиболее эмансипированных меркурианцев появляется желание войти в аполлонийское общество. В которое их принимают с объятиями не настолько широко распростертыми, как им хотелось бы.

Тогда-то наиболее оскорбленными себя и начинают ощущать отнюдь не самые сирые и убогие, но прежде всего те, кто имел наилучшие шансы хорошо устроиться, — именно для них невыносимо ощущать себя людьми второго сорта пускай в одном, но очень важном пункте — национальном. То есть именно в том, в котором люди обычно черпают свои важнейшие иллюзии. Можно было бы, конечно, предложить им быть поскромнее, но бог не создал человека скромным, он создал его по своему образу и подобию…

Вот такой-то конфликт и назрел к началу XX века. Выйти из нестерпимого для пассионариев унижения можно было разными путями: можно было завести собственный аполлонийский клуб (сионизм), можно было дойти до полной самоотверженности по отношению к тому престижному хозяйскому клубу, куда тебя не пускают, то есть сделаться аполлонийцем из аполлонийцев, но можно было попытаться и разрушить этот клуб. Это, в свою очередь, можно было сделать двумя путями: объединить все клубы (народы) в один — путь коммунизма — или, напротив, разложить все престижные национальные общности на атомы — путь либерализма. И вот тогда-то во всех общественных движениях, направленных на разрушение традиционных укладов (и в первую очередь своего, еврейского), евреи оказались едва ли не самой активной национальной группой.

Национальное аполлонийство реагировало просто — ненавистью, ограничениями, а в самых крайних случаях попытками уничтожить хотя бы национально выделенную часть своих противников. С коммунистическим же аполлонийством, в теории считавшим нации временным пережитком до их слияния в одну, все оказалось гораздо сложнее. Ленинская национальная политика была задумана с большим умом. “Наш”, “пролетарский”, лагерь должен был быть предельно монолитным, “их”, “буржуазный”, — максимально раздробленным; поэтому в чужом лагере все национальные движения следовало максимально стимулировать, — в своем — максимально подавлять; однако делать это так, чтобы зарубежные “националисты” до поры до времени не догадались, что их ждет.

Но невозможно ведь уничтожать патриотически настроенных представителей собственных национальных меньшинств и большинств так, чтобы чужие этого не заметили. Приходилось в пропаганде все национальное поддерживать — на деле же выжигать каленым железом. Сталин, правда, с самого начала был склонен ставить на самую сильную лошадь — русскую, но, заклейменный званием великорусского шовиниста, отступил практически до начала войны, когда вновь решил ставить не на новомодную интернациональную выдумку, а на проверенную веками и испытаниями национальную сказку.

Тогда-то и завершилось медовое двадцатилетие евреев и советской власти: советская власть начала расшатывать иллюзию общей судьбы русских и евреев, больше воспевая классических аполлонийцев как действительно наиболее могучих и не акцентируя отдельно взятые подвиги и страдания аполлонийцев ленинского призыва. И оказалось, что страдания важнее, чем подвиги. Холокост пробудил национальное чувство в самых что ни на есть беззаветных комсомольцах-добровольцах, казалось бы, окончательно ассимилированных как в пролетарском интернационализме, так и в его будущем физическом теле — русском народе. А тут наконец подоспела и вторая важнейшая компонента национальной идентичности — возможность гордиться подвигами своего народа… Героическое возрождение Израиля на древней Земле обетованной вывело сионистскую грезу в серьезные конкуренты русско-пролетарскому коктейлю. Быть может, еще и можно было бы как-то примирить две эти сказки, но Сталин желал монополии. Удар по “космополитам” все равно надолго породил бы взаимное недоверие между аполлонийством и меркурианством, если бы даже советская власть вновь вернулась от политики кнута к политике пряника. Но она предпочла не переманивать сомнительных, но, напротив, отделить их от наиболее надежных…

Результат мы все видели сами, а кое-кто испытал и на себе. И хуже всех снова пришлось тем, кто в одностороннем порядке вообразил себя полноправным членом хозяйского клуба. И какие же способы прорыва из гетто Ю. Слезкин рисует как наиболее удавшиеся из четырех главных — бегство в интернационализм, бегство в русскую культуру, бегство в либерализм или бегство в собственную аполлонийскую историю?

Интернационализм, очевидно, приказал долго жить — он, по-видимому, вообще нежизнеспособен, поскольку неясно, каким образом он может воспроизводиться в веках. Ведь интернационалисты не составляют какого-то древнего влиятельного ордена, а чтобы такой орден мог возникнуть, они должны приобрести все признаки нации: грезу о собственной избранности, единые внешние признаки вплоть до языка и ритуалы, позволяющие отличать своих от чужих, дабы вступать в брачные союзы преимущественно друг с другом и воспитывать в детях это же предпочтение… Какие-то признаки этого ордена намечаются, пожалуй, разве что в самой высокой бизнес-элите, но слой это до крайности узкий и едва ли способный к существенному расширению. Либерализм тоже не в силах создать самостоятельный социум, ибо не может существовать такое общество, которое прямо бы воспитывало в своих членах неприязнь и недоверие к себе. Либеральное меркурианство может жить и процветать лишь при каком-то аполлонийстве, которое станет обеспечивать физическое выживание в веках. Удачный пример — сегодняшняя еврейская община на берегах Гудзона, приносящая Америке огромную пользу на всех верхних этажах той пирамиды, которой издавна уподобляют систему разделения общественного труда. Похоже, эта община по-своему даже патриотична по отношению к аполлонийской Америке, — что не мешает ей издали любить и поддерживать Израиль, сделавшийся родиной некоего нового просвещенного аполлонийства. Возможно, не будь советская власть такой ревнивой, нечто подобное могло бы сложиться и у нас в России. Впрочем, оно отчасти и сложилось, но уж в очень мизерных и на глазах иссякающих размерах.

Бегство евреев в русскую культуру в ее утопической, чисто духовной форме тоже не может воспроизводиться особенно долго, особенно в сугубо либеральной версии: я-де люблю русский язык, русскую литературу и ненавижу русское государство, люблю поэму “Медный всадник” и ненавижу предметы, которые она воспевает, — на такой совсем уж неземной, отрицающей свои истоки и свое собственное физическое тело сказке тоже долго не продержаться. Другое дело — те евреи, которые ощущают своей родиной Россию, невзирая на все прошлые и неизбежные будущие осложнения, но они в большинстве своем мало чем отличаются от обычной русской интеллигенции, соединенные с еврейством главным образом чувством личного достоинства да общей болью. Дети же их, а особенно внуки практически уже ничем не отличаются от русских.

Впрочем, за пределами главной Земли обетованной еврейская греза, похоже, иссякает всюду. В 1940 году, пишет Ю. Слезкин, в смешанных браках состояло 3% американских евреев, а к 1990 году их доля превысила половину. Политика пряника все-таки оказалась эффективнее политики кнута, соблазн сильнее угрозы.

Сегодня в российских городах происходит становление “кавказского” и “среднеазиатского” меркурианства, наиболее продвинутые представители которого стремятся войти в аполлонийское общество. Можно отнестись к ним построже, заставляя сдавать такие экзамены на нравственность и хорошие манеры, которые способны выдержать лишь избранные аполлонийцы; но можно быть и поснисходительнее, памятуя, что даже и малосимпатичный прагматик все-таки лучше, чем благородный разрушитель.

История европейского еврейства подталкивает ко второму варианту.

Однако вековая история бегства из гетто российского еврейства заставляет задуматься о проблеме, грозящей сделаться еще более масштабной. В последние годы обитателями некоего гетто на обочине “цивилизованного” Запада начинают ощущать себя уже не евреи, а русские. При этом намечаются ровно те же способы разорвать унизительную границу, которая ощущается ничуть не менее болезненно даже в тех случаях, когда она существует исключительно в воображении (человек и может жить только в воображаемом мире). Первый способ — перешагнуть границу, сделаться европейцами из европейцев, в преданности западной культуре превзойти немцев и американцев. Второй — объявить границу несуществующей, существуют, мол, единое человечество, общечеловеческие ценности. Третий — провозгласить свое гетто истинным центром мира, впасть в экзальтированное почвенничество. И четвертый, самый опасный, — попытаться разрушить тот клуб, куда тебя не пускают.

Евреев, как мы видели, сумел умиротворить только пряник. Но что-то, к сожалению, не видно мудрецов, которые приложили бы эти уроки к русским…

Версия для печати