Cмело уподоблю журнал поезду дальнего следования. Он летит во времени вот уже полвека. Этот воображаемый поезд перемещается и в пространстве. Перечитайте-ка текст “Каменной летописи Петербурга” на фасаде дома три по Невскому проспекту. Там сказано, что в бывшем особняке Шишмарева “с 1955 года находится редакция журнала „Нева””. Как бы не так! Уже не находится. Там витает лишь особенный дух журнала да, вероятно, скользят ночами по лепнине Большого зала тени знаменитых авторов и сотрудников, чьи имена, увы, уже канули в историю, если, конечно, не в Лету.

Редакцию “Невы” следует искать в соседнем доме номер один.

Там же и купе, о котором объявлено в заголовке. Здесь обитают четыре редактора, заведующих отделами публицистики, поэзии, “Седьмая тетрадь” и прозы.

Не побоюсь назвать их проводниками фирменного поезда “Нева”. А что? Думаю, никто не станет на это обижаться. Вон Н. С. Хрущев, тот самый, в которого американец Гарст, если мне не изменяет память, дружески кидал на своей ферме кукурузные початки, а сам Хрущев колотил ботинком по трибуне ООН, он же ведь называл газетчиков и вообще всех журналистов “приводными ремнями партии”. И ничего. Кстати, во время хрущевской оттепели журнал и возник.

Так вот, проводники… Это — в алфавитном порядке — Давыдов, Друян, Петров и Шпаков. На двери купе все они перечислены. Это же купе проводников. Купе на четверых. Оно небольшое. В нем бывает жарко и шумно, как в общественной бане, — это когда вовсю трезвонят телефоны и многочисленные авторы, они же как бы и пассажиры фирменного поезда “Нева”, нахваливают “проводникам” свои бесценные вещи, которые они тут оставили, якобы по забывчивости, месяц, полгода, год или два года тому назад, — романы, там, рассказы, очеркишки, повестушки, эссеюшки, статейки, рецензии, мемуары, стихи, а то и целые поэмы. Век не забыть, как в стародавние времена, когда в отделе поэзии правил незабвенный Всеволод Рождественский, один древний чудак отставник принес в журнал “Историю отечественной радиолокации” в стихах — живенький такой опус страничек эдак на сто. Редакция тогда вволю повеселилась. Впрочем, и сейчас Борис Друян частенько развлекает нас графоманскими виршами, почерпнутыми им из так называемого самотека, — я, например, от смеха лежу, другие “проводники”, сдается, тоже.

Друян — человек уютный и отзывчивый. Он всех старше и основательнее. Я чуть моложе. А самый молодой у нас Владимир Шпаков. Он обыкновенно влетает в наше купе иноходью удалого улана. Я ему завидую. Я же, припадая, как лорд Байрон, на правую ногу, вползаю в наш приют шаркающей кавалерийской походкой профессора Плейшнера.

Поскольку Борис Давыдов первый по алфавиту, он исполняет у нас обязанности старшего проводника и, пользуясь своим положением, склоняет иногда Шпакова к тому, чтобы тот сгонял на ближайшем полустанке за кипятком, и тогда мы дружно пьем “капитанский чай”, приготовленный по шпаковскому рецепту. Почему “капитанский”? Потому что мы с Друяном капитаны. Запаса, разумеется, правда, давно уже списанные в тираж, а Шпаков — старлей запаса, то есть без пяти минут капитан.

О Давыдове умолчу — как-никак старший проводник. И, замечу, большой резонер! И похож на Тургенева. Один пассажир, из киношников, обещал снять его в главной роли в своей картине про автора “Муму”. Давыдов, входя в образ, иногда репетирует. Причем на роль Полины Виардо неизменно приглашает нашу самую грамотную девушку, то есть корректора, Женечку Рогозину.

Ну, кино когда еще будет! Они, киношники эти, оч-чень медленно запрягают… И потом Давыдов к своей роли классика российской словесности подходит, на мой взгляд, слишком уж серьезно.

Вот был у нас бригадиром поезда (так я называю ответственных секретарей) Володя Фадеев, человек артистичный и с большим юмором. У журнала в ту пору хватало заморочек с цензурой. Подписав номер “у цензуревичей”, Фадеев обычно ликовал так, словно одержал великую победу в неравной схватке, и даже некоторым образом безумствовал. Помню один любопытнейший его дивертисмент. Он у меня в кабинете в бывшем особняке Шишмарева изображал гамбургскую портовую проститутку — я буквально икал и давился от хохота. И тут в дверь просунулось длинное узкое лицо Александра Евгеньевича Ходорова, ведавшего тогда литературной критикой. Он мне всегда почему-то напоминал взнузданного боевого коня. Мотнув головой, так, что, как мне померещилось, звякнули удила, Ходоров строго спросил, нет ли у меня Фадеева, и тут же его и увидел — прислонившегося к стене в позе гамбургской потаскухи. Ходоров от удивления закатил глаза под лоб и одновременно скосил их к переносице. А потом всхрапнул, хлопнул себя по лбу: дескать, забыл, зачем пришел, и умчался. А Фадеев тут же запел песенку — шлягер из репертуара Олега Газманова, я ее подхватил, и мы, взявшись за руки, закружились в нелепом танце под эту песенку (“А я девушек люблю, я их вместе соберу, вдоль по линии прибоя за собой их поведу”) и выкатились на лестничную площадку. И, конечно (так всегда бывает во время приступов спонтанного веселья), наткнулись на руководство в лице главного редактора Бориса Николаевича Никольского (он же — начальник фирменного поезда “Нева”). А Никольский был настолько погружен в свои нелегкие думы, что нас даже и не заметил.

Мы остановились возле дверей кабинета художника Бориса Федоровича Семенова, на тот момент, увы, у нас уже не работавшего, и я вспомнил один эпизод, с ним связанный.

В его финале была фотография — ее мы печатали десять лет назад, но тогда из подписи выпала фамилия виновника эпизода — писателя Юрия Андреева, одно время, если не ошибаюсь, главного редактора “Библиотеки поэта”.

Так вот, этот Юрий Андреев организовал у нас встречу журнальных и издательских работников с самим собой. Его активно поддерживал в этом начинании зам главного редактора “Невы” Ростислав Борисович Корнев.

Встреча была загодя анонсирована, все ее участники — заранее предуведомлены. А гвоздем программы значился капитальный доклад Андреева “Интересное в жизни — интересное в литературе”.

— Тоска, — сказал, помнится, по этому поводу завотделом публицистики “Невы” Юрий Зубов.

— Тоска, — уверенно подтвердил его догадку Б. Ф. Семенов, к которому мы с Зубовым заглянули. — Юра Андреев нас всех занудит. А что делать?

— Как “что”? — удивился Зубов. — Толя, дуй в гастроном.

— Правильно, — оживился Б. Ф.

Мне мгновенно передалось творческое воодушевление старших товарищей.

— Борис Федорович, — говорю, — а давайте “застолбим” журнальный столик у дверей Большого зала, чтобы его кто-нибудь не занял. Напишите крупными буквами на картонке, скажем, “секретариат”, нет, лучше — “референты”.

— Толечка, вы гений! — сказал Б. Ф. — А то, что вы принесете, мы перельем в бутылку из-под боржоми.

Конечно же, никто не осмелился сесть за “референтский” столик, на котором скромно красовалась бутылка минеральной воды и лежала толстая папка для бумаг. Граненых стаканов мы не поставили, ибо ожидалось, что перед началом “форума” всем предложат кофе в маленьких чашечках и эклеры.

Юрий Андреев повел речь о разных чудесных явлениях, о загадках природы и человеческой психики, а мы трое, проглотив кофе, чинно смаковали “минералку”, закусывая ее пирожными.

Нам уже стало совсем весело, когда докладчик с таинственным видом чародея заговорил об экстрасенсах, ясновидящих и телепатах. Б. Ф. тут же в связи с этим рассказал анекдот про одного телепата, который ехал в автомобиле и у него спустило колесо. Он решил: “Вот я сейчас потелепачу, и вон у того столба меня будет ждать мужик с колесом”. Но у того столба никакого мужика не оказалось. “Ничего, — подумал телепат, — я еще потелепачу, и у следующего столба наверняка появится мужик с колесом”. Доехал до столба, а мужика-то и нет. “Странно, — удивился телепат. — Придется еще потелепатить”. Потелепатил. Подъезжает к третьему столбу, и из придорожной канавы выскакивает диковатого вида взлохмаченный мужик, трясет перед собой пустыми руками и с отчаянием в голосе орет: “Ну, нету, нет у меня колеса!”

Зубов же поведал нам о том, как он в бытность свою первым помощником капитана теплохода “Новохованск” во время стоянки в Гибралтаре пошел с боцманом покупать соску-пустышку для внучки этого боцмана. Долго ходили, разглядывая вывески и витрины, а спросить у кого-то не решались: иностранных языков не знают. И вдруг увидели что-то вроде аптечного магазина. Зашли. Продавец приветливо улыбается. Боцман пытается жестами изобразить, что ему надо. Продавец не понимает. Боцман тогда сует палец в рот и чмокает, как младенец. Продавец изумляется, пожимает плечами, разводит руками, а потом, все еще изумленный, выносит резиновую надувную женщину. Оказывается, они попали в чуждый советскому сознанию магазин “Интим-шоп”.

А я после этого спел охальническую частушку Михаила Дудина:

Председателю колхоза

Не житье, а благодать:

Выйдет за угол, насерет,

И деревни не видать.

И тут Р. Б. Корнев, председательствовавший на “форуме”, заметил, как мы веселимся, и погрозил нам пальцем, а смышленый Саша Лурье тоже захотел вдруг стать “референтом” и быстренько к нашей компании присоединился…

Однако воспоминания увели меня в далекое прошлое, а истинно деловой мужчина, говаривал Наполеон, должен более рассуждать о настоящем.

А настоящее — вот оно, наш журнал. Не только “проводники” в нем представлены, но и остальные участники бесконечного пробега фирменного поезда “Нева”.

Могут спросить: откуда взялось это “купе на четверых”? Из песни — вот откуда, пятьдесят лет назад звучавшей по радио чуть ли не ежедневно:

Купе на четверых,

А устроились в нем

Шестеро друзей,

Шестеро друзей…

В наше купе набивается гораздо большее число пассажиров. А согласно простенькому сюжету песни, шестеро друзей едут после окончания вузов “по распределению”, к местам своей будущей деятельности. Заканчивается песня мажорно:

Каждый думу, думу думает в пути

О победе, о победе впереди, впереди-и.

Правильная думка у наших ребят:

Знания и сила победят.

Мы тоже в этом не сомневаемся, сидя в своем купе. Была бы нашему поезду “зеленая улица”.