Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Нева 2005, 3

День дурака

Николай Николаевич Ржевский родился в Ленинграде в 1939 году. Окончил горный институт в 1963 году. Кандидат геолого-минералогических наук, член-корреспондент Метрологической академии РФ. Автор 70 публикаций в геологических и геофизических изданиях. В литературном журнале печатается впервые. Живет в Санкт-Петербурге.

“День дурака” — художественный очерк из книги Н. Н. Ржевского “Простая история”, в марте с. г. увидевшей свет в издательстве “Журнал └Нева””.

 

День геолога сначала праздновали 1 апреля. Праздновали и мы, студенты Горного института, подшучивая над тем, что День геолога и День дурака празднуется в один день. Потом стали праздновать в первое воскресенье апреля. Но мы все равно шутили: “Умный в Горный не пойдет, умный Горный обойдет”. Вообще в поле, в экспедиции невозможно без юмора, подтрунивания.

Мы часто поддразнивали девчонок из параллельной группы, рассказывая им незамысловатый анекдот: “Приехали Тарзан, Джейн и Чита в Ленинград. Что делать? Тарзан говорит: └Пойду в цирк работать, буду там воздушным акробатом”. Джейн говорит: └Пойду в дом моделей, буду работать манекенщицей”. А Чита подумала, подумала и говорит: └А я пойду в Горный, буду там первой чувихой””. Девчонки страшно злились, называли нас гориллами, а мы отвечали: “Мужчина должен быть чуть красивее обезьяны: вонюч, кривоног и волосат. Чего вы от нас хотите?”

Шутки шутками, а Горный свой, а потом и работу мы все любили, и практически никто из нас не поменял профессии.

Прошли годы, и мы вышли на пенсию. В стране поменялась экономическая и политическая система. Практически произошла революция, перевернувшая все наши понятия. Но мы оставались верными своим традициям и нашему институту. И вот однажды, как всегда, в первое воскресенье апреля, уже пенсионерами, собрались мы на набережной Невы, у входа в нашу “альма-матер”, с бутылками и стаканами. С каждым годом нас становилось все меньше и меньше. В этот раз нас собралось всего несколько человек.

Мы не узнали нашу “матерь”. Институт стоял красивый, прибранный, покрашенный, какие-то флаги развевались у входа. Ну, просто ООН в миниатюре.

Глазели на эту красоту и даже забыли налить то, что с собой было.

— Во красота-то! А где же студенты?

— Да ты что, не знаешь, что ли? Студентов теперь через главный вход не пускают. Для них сделали другой вход.

— Как это — другой ? Черный? Теперь студенты в храм науки проходят “через заднее кирильцо? Через завсклад? Через товаровед?”

— Да брось ты со своим Райкиным. Вечно ты его то ли цитируешь, то ли передразниваешь. Не понимаешь, что ли? Для студентов сделали другой вход, а этот вход теперь — парадный, для начальства.

— А нас пустят? Мы же в прошлый раз проходили.

— Держи карман. Теперь везде турникеты, охрана, электронные карты, все студенты и преподаватели ходят в форме и с баджами.

— С какими бомжами?

— Ну, серость. Бадж — это такая типа визитной карточки с фамилией и фотографией. Ее вешают на грудь, чтобы все могли прочитать и обратиться как надо.

— Во дела! Я всех своих преподавателей знал в лицо, а уж однокурсников по потоку — само собой. И сейчас помню.

— Ну, рюмка не микрофон. Давай выпьем.

Выпили, посмотрели по сторонам. Пожалели Антея вместе с Гераклом и Прозерпиной. Чувствуем, одиноко им тут одним стоять. Раньше чуть не каждый студент их то погладит, то прислонится, то чиркнет что-нибудь на груди у Прозерпины. Фрунзаки в день выпуска всегда тельняшку на своего Крузенштерна натягивали, а на нашего Геракла разве найдешь что натянуть — великоват, вот мы и подшучивали над Прозерпиной. А теперь студентам, наверное, скучно.

Это озорство не мешало нам любить и уважать наш институт так же, как мы уважали своих профессоров.

Что это были за люди! На первой лекции наш математик нам предложил прочитать лекцию на английском, немецком, французском, польском — на выбор. Мы подумали, что он шутит, а потом оказалось, что он действительно знает эти языки. И не пять, а больше. Это его и спасло в лагере. Он там “натаскивал” по языкам и математике своих охранников, учившихся в вечерних школах. А они за это позволяли ему работать по специальности. Его на лесозаготовки направили. Бумаги, естественно, не было. Так он срез на дереве делал и на нем писал формулы. Мы и над ним подшучивали, но почитали.

Я, как сейчас, помню вступительные экзамены. Помню, как первый раз вошел в дверь института. Слева принимали документы, справа висели объявления. После экзаменов там, справа, в левом нижнем углу плаката, я нашел в списках свою фамилию. Вышел обалделым. Я получил три четверки и всего две пятерки. Был уверен, что не пройду. Но прошел, правда, на какую-то особую специальность, куда принимали только мужчин. На лестнице у двери, под Гераклами, у воды на гранитной набережной стояли счастливые и несчастные абитуриенты. Конкурс был небольшой по тем временам. В Ульянова-Ленина конкурс доходил до 25 человек, а на факультете полупроводников вообще был конкурс золотых медалистов.

С того дня все — наука, будущее — было связано для меня с этими величественными колоннами, мимо которых я ходил на лекции пять лет. Лучшие пять лет моей жизни. Мне даже думать не хотелось о том, что теперь эти стены осиротели. Их больше не “подпирают” сотни и тысячи спин студентов, они больше не слышат смех, шутки молодости, а молодость не впитывает в себя мощь и энергию великого зодчего. Ведь он для них все это строил, а не для начальства. В какую голову могла прийти мысль отлучить студентов от того, что для них строено? Да, трудно нам понять эту перестройку.

— А на нашу кафедру тоже теперь не пускают?

— Конечно. Но меня как-то провел профессор с кафедры политэкономии, правда, она теперь иначе называется, забыл как. Профессор меня запомнил, потому что я на кандидатском минимуме вступил с ним в спор по поводу геологической формы движения материи. Маркс с Энгельсом до этого не додумались, а академик Кедров додумался. Вот я и решил поразить профессора своими знаниями. Когда мы вышли в коридор ожидать отметок, я ходил гоголем. А когда вышел этот профессор и сообщил, что у всех пятерки и четверки, а мне комиссия выставила тройку, я чуть не подпрыгнул. К счастью, это никак не отразилось на защите диссертации. Кстати, на нашей кафедре почти ничего и не изменилось. И мебель та же. Только аппаратуры стало меньше. В наше время НИС работал, а теперь НИСа нет.

— Наверное, все компьютерами заставлено?

— Да ты что! С этим — напряженка. У меня племянник на нашей кафедре учится. Все время к нам на работу бегает что-то постучать на компьютере. Бездельник.

— У тебя все бездельники.

— Почему — все? Не все. Мы когда поступали, какой конкурс был?

— Пятнадцать человек на место.

— Вот то-то и оно, что пятнадцать. А теперь конкурса вообще нет. У меня сестра доцентом математики работала, правда, не в нашем институте. Ты не поверишь! Она на приемных экзаменах говорит одному бездельнику: “Возведите число в квадрат”. Знаешь, что он сделал? Обвел цифру квадратом!

— Да брось ты, это просто анекдот!

— Точно. Она года два мучилась с такими студентами. А куда денешься? Не примешь экзамен — некого учить будет, кафедру сократят. А когда начали платные студенты поступать и всё стали покупать — ушла. Не вытерпела. Позорище. Она говорит, что лет через двадцать, когда вымрут специалисты наших выпусков, работать будет некому.

— Да, вот уж точно образование “через задний кирильцо” в прямом и переносном смысле.

— А зачем тебе образование? Ты где сейчас работаешь?

— Вахтером.

— Вот видишь. Вахтеру образование ни к чему.

— А ты где?

— Билетером в СКК.

— И тебе не надо.

— А ты кем?

— Я еще “бомбить” могу.

— И тебе не надо.

— А ты кем?

— Я в бригаде, дачи строю.

— Ну, там-то вообще лучше никому не говорить, что ты кандидат геологических наук.

— Тоже мне, профессор! Раскукарекался. А сам-то где со своей докторской? В киоске сидишь и газетами торгуешь? Критикует тут всех. Давай лучше выпьем. Ты у нас доктор, вот и начисли всем поровну.

Выпили. Помолчали.

— Я, мужики, до газет работал сменным мастером газовой котельной. Вот это была работа! Я там и докторскую закончил.

— В какой такой котельной?

— Газовые котельные раньше использовались в некоторых домах и производствах вместо центрального отопления. То есть автономное отопление. Сначала там топили углем. Ну, с углем работа адская. Потом перевели на мазут. Получше, но тоже грязь кругом. А последнее время стали топить газом. Чистота! Только за манометром следи и вентиль крути. Вот и вся работа. А зарплата нормальная, как у мастера. По большому блату устроился. А потом провели центральное, и котельную эту закрыли.

— Да уж. Золотая жила у тебя была. Жалко. На газетах диссертацию не напишешь. Там зазывать надо, торговать, еще просчитаешься.

— Тут тоже по большому блату. Я целый год ждал вакансию. Да еще и “на лапу” дал кому следует.

— А ты где работаешь?

— Нигде. На пенсию живу.

— Да брось врать-то! Как это — на пенсию? На пенсию не проживешь. Я, когда оформлял пенсию, чуть со смеху не помер.

— А что так?

— У меня в пенсионной книжке указана средняя зарплата за год и начисленная месячная пенсия. Средняя зарплата у меня в тот год была около 14 000 рублей. Я халтурил на нескольких работах. А пенсию, знаешь, какую насчитали? 450 рублей! Я всю жизнь на государство пахал, а меня за госслужащего не посчитали. Госслужащие себе пробили до 75 процентов от зарплаты. На такую пенсию жить еще можно. Не густо, конечно, но на чай с булочкой и на лекарства хватит. А на мою? Вот и торгую газетами с тремя дипломами.

— Все мы такие, госслужащие. Но сейчас-то пенсия больше?

— Конечно. 450 — это базовая. Сейчас у меня с блокадной надбавкой около 1800. Но и на это не проживешь. Так что не верю я, что ты живешь на пенсию.

— Живу. Вернее, живу не на пенсию, но нигде не работаю, а развожу цветы.

— Цветами торгуешь?

— Нет, развожу. Я свою квартиру сдал, а сам переехал жить на дачу. У меня домик есть под Мгой.

— И зимой там живешь?

— А как же.

— Вот это пристроился. А если заболеешь?

— Ну, если заболею, так туда и дорога.

— Да, получается, что действительно нам наше образование ни к чему. Неучам-то сподручнее вахтерами работать.

— Но не все же ведь вахтеры. Вот Степан у нас все еще замом по науке. Верно, Степан? Ты у нас теперь один за всех!

— Да уж. Еще и за “того парня”! Толку-то что, что работаю? Финансирование сократили до минимума, денег хватает только на зарплату, на полевые работы денег нет. А что делать без материала? Вот и сидим, перелопачиваем старье. К тому же и зарплату задерживают по полгода.

Молодежь на нашу зарплату работать не идет. Смены нет. На ученом совете сидят одни старцы. Так что и здесь получается, что дураком быть лучше.

— Ну, то, что государство нас “кинуло”, это понятно. Нас и работа “кинула”. Но ведь у всех есть дети. Они-то куда смотрят, почему не помогают?

— А что дети, им самим не прокормиться. Правда, есть умельцы, которые хорошо пристроились, кто-то в бизнес подался, свое дело завел. Но ведь у нас как было заведено? Анекдот из армянского радио помните? “Кто такие сволочи? Отвечаем: сволочи — это родители, которые не кормят своих детей до пятидесяти лет”. Так что нам еще пахать и пахать.

— Слушайте, а может быть, мы еще тряхнем стариной и поработаем на геологию?

— Да ты что, кому нужна сейчас геология? Я помню, у нас министром был академик, а начальником управления — член-корреспондент, профессор. Он лекции студентам читал. А сейчас кто там министром сидит, я не представляю. Мне рассказывали, он прием посетителей проводит по телевизору. Ты сидишь в комнате перед видеокамерой, а он сидит в другой комнате и… Поговорили.

Однажды вышел на совет, или на коллегию. Стали ему про региональные геологические работы рассказывать, а он прервал и говорит: “Не будем тратить времени, у нас связь с регионами хорошая”. В общем, ни бум-бум. Какое уж тут развитие! Не промотать бы всё. Дело загубить ведь ничего не стоит. А потом восстановить разведку, поиски, добычу ох как нелегко. Где взять специалистов? Придется “варягов” приглашать. Вот они и будут учить нас, как надо работать, да еще и погонять будут нас поганой метлой.

— Жаль детей и внуков. А что мы можем? Это ведь только умные учатся на чужих ошибках, а дураки — на своих.

— Хорошо, если бы учились. Не видно что-то, чтобы учились.

— Хотели рынка и свободы — вот и получили. Ни тебе рынка, ни свободы. Какая уж тут свобода, если десятки миллионов живут за чертой бедности официально. Да и кто эту черту провел? На западе небось наш “богатей” с квартирой и машиной был бы тоже за чертой. Я, как сейчас, помню, как мы с ребятами по автомобильным свалкам шастали в Канаде да в Норвегии. Судно как зайдет в порт за провизией и топливом, так мы сразу и на свалку. Все тащили. Местные смотрят, удивляются. А потом привыкли. Некоторые даже начали сами с нашей помощью подрабатывать. Только судно подойдет, а они уже тут как тут с поношенными автопокрышками, аккумуляторами. Наберут по свалкам — и к причалу. Нам хорошо, не надо самим по свалкам бегать — далеко и накладно, автобус дорого стоит. И местным безработным хорошо — мелочь, а все заработок. Потом смотрим, а они уже и старыми автомашинами приторговывать стали. Через несколько лет они уже и магазинчики завели. Индустрия на нашей бедности. Стыдно было — ужас. А что делать? У нас на подержанный автомобиль несколько лет пахать надо, а там за один рейс можно было купить. Вот и рвались все в море. Сначала за экзотикой, а потом за шмотками и автомобилями. Зато дома на зарплату содержать автомобиль было вполне возможно. А теперь бак бензина стоит чуть не четверть пенсии. Налог — целую пенсию, а страховка аж две пенсии. Я выезжаю в год два раза. Весной — на дачу и осенью — с дачи.

— И тут в дураках остались. Наливай.

Выпили. Помолчали. Какой-то иностранец ловко щелкал затвором фотоаппарата, стоя у дубликата Кронштадтского футштока, прикрепленного к гранитному спуску к Неве.

Чудно. Сколько пленок нам засветили “люди в штатском”, когда мы тайком пытались сфотографироваться на фоне Невы в районе Горного. Нельзя! Секретные объекты: напротив — Адмиралтейский завод. Подлодки делает. А рядом — Балтийский, крейсера клепает.

А теперь? Фотографируй — не хочу! Никаких тебе секретов. А подлодка — вон она, стоит напротив, на противоположном берегу Невы. Правда, где-то написали, что это заказ то ли Филиппин, то ли Индонезии. А фрегаты для Индии стоят совсем рядом, на нашем берегу. Хороши!

Но в наше время крейсера лучше были. Мощные, широкогрудые, все в паутине антенн, пушек, ракет. Красота! А сколько радости и гордости было встретить такого красавца где-нибудь в Атлантике или в Тихом океане!

Вот ведь фотографирует и не знает, что самое знаменитое место не перед ним, а под ним — материковый дублер Кронштадтского футштока, третьего в мире после Амстердамского и Лондонского. Это начало всех геодезических и геофизических работ, нулевой отсчет Балтийской системы высот, принятой в СССР еще до войны. Правда, дошли до нас слухи, что и Главный футшток в Кронштадте кто-то то ли спер, то ли нарушил. А когда последний раз сравнивали его с дубликатом? Кто знает. И вообще, почему нас это должно волновать? Мы уже давно все на пенсии, да и высоты уже давно меряют со спутников. А все-таки интересно. От чего все эти спутники отмеряют свои высоты? Не от Луны же? Значит, и Кронштадтский футшток нужен, и дубликат ? Почему же за ними никто не приглядывает?

День уже перевалил за середину. Солнышко подошло к “Красину”, стоящему неподалеку у причала Балтийского завода. Вот уж истинный подарок нам. Многие работали “на северах”. Кто на Чукотке, кто на Таймыре, кто на Кольском. Для нас Заполярье — дом родной. А что такое ледовый караван, северный завоз, вмерзшие суда и ледокол, который “вытягивает” их из ледового плена, мы все знали не понаслышке. Вот он стоит, русский богатырь! Настоящий Ермак!

А студентов мы так и не увидели. Промелькнул один в красивой форме и исчез за поворотом.

Мы так жалели в свое время, что форму отменили незадолго до нашего поступления. У макаровцев, что учились рядом, форму оставили, фрунзаки вообще на одной с нами набережной — в форме, да еще и с палашами ходили. А мы, “горные орлы”, как обычные школьники. Зато у нас был свой Геракл. Теперь форму дали, а к Гераклу доступа нет. Хорошо, что хоть смотреть можно.

Мимо проносились автомашины. Набережная стала автомобильной магистралью с запахом бензина и маревом от выхлопных газов, нависшим над Невой. Наш трамвай номер 37, который подвозил до Горного без запаха бензина, снят вместе с рельсами за ненадобностью. Этими делами тоже, видимо, руководит крупный знаток, но не геологии, а транспорта.

Мы постояли, поругали, как положено, правительство и правителей, которые всегда достойны своего народа, и пошли, вспоминая свою молодость и геологическую жизнь.

У нового входа в Горный толпилась молодежь, наша смена.

Они казались нам совсем детьми. Мы то, конечно, в их возрасте были куда серьезнее! И учились мы, конечно, лучше!

Нева упрямо несла свои воды в залив. А она тоже была тогда другая? Лучше? Или просто чище, без того груза грязи, отходов и всякой нечисти, которой ее нагружают все больше и больше?

Только подумать, какой красавицей была бы наша Нева, если бы в нее не сливали столько грязи!

А наша прожитая жизнь? Зачем мы пришли в этот мир?

Чтобы работать, а потом быть обобранными и брошенными? Куда бегут эти молодые люди? Зачем торопятся? Чтобы через сорок лет стоять на набережной Невы у своей “альма-матер” и спрашивать себя: “а не мы ли те дураки, которых околпачивают более умные и удачливые?”

Мы посмотрели друг на друга, помахали на прощание нашему Горному и дружно засмеялись нашим общим мыслям.

Нет! Мы не дураки. У нас есть специальность, мы прожили долгую и интересную жизнь, мы наоткрывали для нашей Родины и для этих “желторотиков” столько месторождений, что никакой “новый русский представитель крупного бизнеса” не в силах разворовать все это богатство и за сто лет. А главное, у нас есть “мы” и эти “желторотики”, которые придут нам на смену и выметут всю нечисть. Сами мы уже этого сделать не сможем, староваты, а вот подсобить — подсобим.

У ворья нет ничего, кроме огромных денег, которые они распихали по всем дырам и дрожат за эти деньги и за свои шкуры. Понимание того, что друзья, молодая смена, работа, приносящая удовлетворение, и успех и есть главное в жизни, а не наворованные народные деньги, придет не скоро, а только на исходе ее, жизни. И вот тогда эти люди завоют от горя, от понимания того, что, уходя, они не смогут ничего с собой унести. Но будет поздно. Вокруг них будут пустота, жадные взгляды их “сподвижников”, еще не понявших, что их ждет впереди, и с нетерпением ожидающих своего куска от этого отравленного пирога, презрение и ненависть тех, кого они обманули и обобрали.

Им не остановить жизнь, как не остановить течение Невы. Они могут только нагадить в этой жизни себе и другим.

А Нева течет уже не одно тысячелетие и будет течь еще долго, перенося своими водами и мусор, и чистую воду.

Я уже давно понял, что в этом мире ничего не исчезает бесследно и не остается без ответа. За все содеянное придет соответствующая расплата. За грязную Неву мы и наши дети уже расплачиваемся болезнями, потерей радости общения с водой. Вычистим Неву — вернем здоровье, радость. Вычистим ворье — станем жить безбедно, вернем величие страны.

На душе полегчало от этих мыслей, и мы разошлись до следующего Дня дураков и до следующей встречи с нашей молодостью.

Версия для печати