Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Нева 2005, 12

Шпион его величества

Роман. Публикация, вступительное слово С. Серикова

Ефим Курганов родился в 1957 году в поселке им. Кирова Донецкой области. Закончил филологический факультет Тбилисского университета. В 1988 году в Пушкинском доме защитил кандидатскую диссертацию. Работал на отделении славистики Хельсикского университета, с 2005 года преподает русскую литературу в Сорбонне (Париж). Автор ряда литературоведческих книг (“Литературный анекдот пушкинской эпохи” (Хельсинки, 1995), “Анекдот как жанр” (СПб., 1997), “Опояз и Арзамас” (СПб., 1998), “Достоевский и Талмуд” (СПб., 2002) и т. д.). Живет в Париже.

ШПИОН ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА

Посвящается Норе Штукмейстер

Все, без исключения, персонажи — вплоть до
самых эпизодических, — фигурирующие в настоящем
повествовании, — реальные исторические лица.
Практически все описанные события имели место,
а если не имели, то вполне могли бы его иметь.

Это — книга-реконструкция.
Я попробовал, в меру своих возможностей, представить,
каким мог бы быть профессиональный дневник
шефа русской разведки в 1812 году.
Содержание этого гипотетического дневника
восстановлено строго по источникам.

Е. К.

ПОДЛИННЫЙ СЕКРЕТНЫЙ ДНЕВНИК ВОЕННОГО СОВЕТНИКА
ЯКОВА ИВАНОВИЧА ДЕ САНГЛЕНА

Яков Иванович де Санглен (1776–1864), или иначе Жак де Санглен, прожил долгую, насыщенную cобытиями, бурную жизнь, которая просто просится в роман или даже в целую серию романов.

Он был весьма плодовитый и довольно популярный в свое время русский публицист и философ (“Об истинном величии человека”, 1814), критик (“Шиллер, Вольтер и Руссо”, 1843) и издатель (журналы “Ученые ведомости”, 1805; “Аврора”, 1805–1806), сотрудник известных журналов “Московский телеграф” (в начале 1830-х годов) и “Москвитянин” (с 1845 года), переводчик (“Отрывки из иностранной литературы”, 1804), романист (“Жизнь и мнения нового Тристрама”, 1830; “Рыцарская клятва на гробе”, 1832), историк и теоретик военного дела (“Краткое обозрение воинской истории XVIII века”, 1809; “Исторические и тактические отрывки”, 1809). В разные периоды своей жизни он отдавал дань разным литературным жанрам.

Де Санглен с 1804-го по 1807-й год преподавал в Московском университете немецкую словесность, читал там курс по военной истории и тактике, наконец, получил в 1806 году звание профессора-адъюнкта военной истории. Впоследствии он получил звание военного советника и дослужился до действительного статского советника.

Однако прежде всего это был шпион, виртуоз сыска, это был человек, фактически создавший структуру русской тайной полиции: де Санглен организовал разветвленную агентурную сеть и активно занялся ловлей шпионов (1812–1816). Эти несколько лет, собственно, и составили основу репутации Якова (Жака) де Санглена.

В современной истории Московского университета о нем сказано слишком сжато, но выразительно и точно: “В будущем всесильный управляющий делами в министерстве полиции, который начинал скромным учителем немецкого языка при университете”1.

Де Санглен был живым и интересным собеседником

А. И. Герцен писал впоследствии, что “болтовня Санглена” есть “живая хроника за последние 50 лет”, отмечал, что в нем есть “большая живость, своего рода острота и бездна фактов интересных”2 . В третьей главе “Былого и дум” он назвал его “старым вольтерьянцем, остряком, болтуном и юмористом”.

А вот весьма показательный фрагмент из “Воспоминаний” Т. П. Пассек: “Положение это (начальника тайной полиции. — Сергей Сериков) давало ему возможность знать пропасть событий и анекдотов того времени… Де Санглен рассказывал энергично, рельефно, — живой, остроумный, с огромной памятью, он представлял собою живую хронику”3.

Как видим, де Санглен был яркой, забавной и остроумной личностью, но современники, по свидетельству ряда мемуаристов, побаивались его даже и тогда, когда он был уже частным лицом и давно находился в отставке. Так, по словам Ф. Ф. Вигеля, автора известных “Записок”, де Санглен наводил на окружающих страх4 .

Вообще атмосфера страха и тайны до конца окутывала личность де Санглена. Это была та невидимая завеса, которая фактически отделяла его от остального общества.

Де Санглен неоднократно исполнял личные поручения императора Александра Павловича.

Он заведовал Особой канцелярией при министерстве полиции, осуществлявшей те функции, что позднее были названы “контрразведкой”. Н. И. Греч, при всем том, что он в высшей степени недоброжелательно относился к де Санглену, свидетельствовал в своих мемуарах: “Александр не доверял никому, даже своему министру полиции, и Санглен служил ему соглядатаем. Вечером и ночью посылал за ним по секрету и спрашивал, что делается в министерстве”5 . Это важное показание, сделанное недругом нашего героя.

Итак, Яков (Жак) де Санглен был личным шпионом императора Александра I.

А в 1812 году этот потомок французских эмигрантов возглавлял с марта месяца воинскую полицию Первой Западной армии, а с апреля этого же года под его начало была отдана высшая воинская полиция при военном министре, то есть в его ведении фактически находилась вся разведка.

Де Санглен оставил интереснейшие “Записки”, которые через двадцать лет после его смерти были напечатаны в журнале “Русская старина” (1882 — 1883)6 .

Этот обширный мемуарный свод охватывает целых четыре царствования — времена Екатерины II, Павла I, Александра I и Николая I.

Напомню характеристику “Записок”, которая была сделана современным исследователем: “Его (Я. И. де Санглена. — Е. К.) жизненный и литературный путь завершился записками — ценнейшим литературным и историческим документом, по сие время не изданным полностью и не проанализированным сколько-нибудь внимательно с литературной и психологической стороны”7 .

“Записки” де Санглена, хотя отдельно и не анализировались и не изучались, что весьма прискорбно и совершенно несправедливо, но специалистами по русской истории XVIII и XIX столетий они тем не менее непременно учитывались и учитываются, ибо обойти их исследователю на самом деле просто невозможно.

Обидно только, что в нашу эпоху репринтных изданий “Записок” де Санглена почему-то никто так и не удосужился перепечатать. Но еще прискорбнее следующее.

Практически до сей поры из сферы внимания специалистов по русской истории начала XIX столетия почему-то начисто выпал один чрезвычайно важный текст (во всяком случае — в печати об этом сведений, насколько мне известно, никогда не появлялось).

Когда на склоне лет де Санглен стал работать над своими мемуарами, то события своей богатой приключениями жизни он восстанавливал по тайному дневнику, который вел на протяжении нескольких десятилетий.

Причем наиболее интересные подробности так и остались погребенными в дневнике, ибо не было никакой надежды, что они могут быть обнародованы. Однако даже если бы такая надежда и была бы тогда, Санглен как благородный человек все равно бы ею не воспользовался.

Все дело в том, что император Александр I взял в свое время с него слово, что он никогда не обнародует тайны, связанные с его служебной деятельностью. А в сферу последней входили не только поиск и разоблачение вражеской агентуры, но и розыск для утех императора девушек особой красоты.

Санглен сдержал данное императору обещание: в его интереснейших записках, строго говоря, не открыта ни одна тайна, связанная с работой на посту директора русской военной полиции.

Историк М. П. Погодин задал Санглену множество вопросов, касающихся событий 1812 года. Ответив только на ряд из них, Санглен писал М. П. Погодину 18 ноября 1861 года: “Вот все, что я мог вам сказать, на остальное наложил император Александр I вечное молчание, и я исполню его волю до конца жизни моей”8 .

Прошло почти двести лет — дневник военного советника де Санглена можно наконец-то печатать.

Настала пора вытащить его из архивных недр (вообще в провинциальных музеях России хранится немало сокровищ) и сделать всеобщим достоянием: дневник этот, несомненно, того заслуживает.

Читателю теперь представляется редкая и даже, пожалуй, исключительная возможность узнать, как строилась в Российской империи в начале XIX столетия работа тайной полиции.

В основу настоящей публикации легли записи военного советника Я. И. де Санглена за апрель — май 1812 года, представляющие собой, как мне кажется, совершенно связный текст, который обладает своим единым внутренним сюжетом.

* * *

Весной 1812 года выдалось чрезвычайно тревожное, важное и необыкновенно ответственное время для российской разведки.

Наполеон Бонапарт готовился к предстоящей грандиозной войне и одновременно предпринимал все необходимые меры, чтобы его планы противником были обнаружены как можно позднее.

Кроме того, император Франции пытался реорганизовать свою резидентуру в герцогстве Варшавском, чтобы она действовала с максимальной эффективностью — ему нужны были как можно более точные сведения о численности, составе и дислокации российских войск.

Наполеон за месяц до начала боевых действий послал в Вильну с особой разведывательной миссией своего генерал-адъютанта графа Луи Мари Жака Амальрика де Нарбонна (1755 –1813). В качестве адъютантов к последнему были прикомандированы профессиональные французские агенты.

Сначала эта троица инспектировала французские разведывательные службы, расположенные в герцогстве Варшавском, а затем она прибыла в Ковно (Каунас), откуда уже отправилась в Вильну (Вильнюс), ставшую к тем дням чуть ли не дипломатической столицей Европы (во всяком случае, там собрались представители основных сил антинаполеоновской коалиции).

Три дня (с 6-го по 8-е мая 1812 года), проведенные графом де Нарбонном в Вильне, — один из ключевых эпизодов в череде тех лихорадочных событий, что непосредственно предшествовали войне. Строго говоря, можно сказать, что этот визит явился прологом к Отечественной войне, явился преамбулой войны.

Как реагировал начальник высшей воинской полиции Российской империи де Санглен и его сотрудники на демарши императора Франции, его дипломатов и агентов — все это и еще многое другое можно будет наконец-то теперь понять после ознакомления с предлагаемой частью совершенно уникального документа, принадлежащего перу человека, который в рубежном, трагическом 1812 году возглавлял русскую военную разведку.

Не будем забывать при этом, что Яков Иванович де Санглен не просто с апреля 1812 года руководил русской военной разведкой — он создал ее, причем смог сделать это буквально за два месяца до начала Отечественной войны.

В определенном смысле это был самый настоящий подвиг, потребовавший от де Санглена не только огромной мобилизации внутренних сил всей его личности, но и особенной гибкости и остроты ума, а также самого что ни на есть незаурядного сыскного таланта.

Во всем этом читателю сейчас предстоит возможность убедиться.

Дневник Я. И. де Санглена — это не только важный исторический, но при этом еще и захватывающе интересный культурно-психологический документ.

СЕРГЕЙ СЕРИКОВ,

кандидат военно-исторических наук, хранитель

Томского областного исторического архива

г. Томск,

10 августа 2005 года

ВИЛЬНА
АПРЕЛЬ — МАЙ 1812 ГОДА
(9 АПРЕЛЯ — 19 МАЯ)

Дети славы, пробудитесь,

Встаньте, встаньте, ополчитесь,

К вам отечество гласит,

Брань вокруг вас, брань горит!

Алексей Мерзляков

Апреля 9 дня. Десятый час утра

Квартирую в доме купца Савушкина, на Немецкой улице, дом нумер семнадцатый. Занимаю две весьма поместительные комнаты: одну я оборудовал под спальню, а вторую, особенно светлую, с окном, занимающим полстены, — под кабинет. Камердинер мой Трифон, сопровождающий меня во всех поездках, помещается в особой каморке, опрятной и удобной, примыкающей к этим двум комнатам.

Часть привезенных из Санкт-Петербурга книг Трифон уже успел разложить по полкам. Но работы тут предстоит ему еще немало: три объемистых тюка стоят пока не распакованные.

Хорошо, что, зная меня, Трифон перво-наперво вытащил сочинения Шиллера.

Признаюсь, я чрезвычайно люблю Шиллера (особенно знаменитую драму его “Разбойники”). К тому же я лично знаком с автором, чем ужасно горжусь. О данном факте я упоминал уже в трактате своем “Фридрих Шиллер”. В пору работы своей в Московском университете, я тиснул сей трактатец в выходившем при университете журнале “Аврора” (1805, № 1–2. Впоследствии было и отдельное расширенное издание: Шиллер, Вольтер и Руссо. М., 1843, — Позднейшее примечание Я. И. де Санглена).

Но сегодня ни Фридриха Шиллера, ни кого другого я читать не могу, ибо никак пока не могу привыкнуть к здешней обстановке и вообще немного страшусь ожидающей меня неизвестности — слишком важные задачи стоят передо мной.

Но, может, на сон грядущий и перелистаю все-таки хотя бы пару страниц из обожаемых “Разбойников”, сочинения поистине бессмертного, наполненного благороднейшими мыслями и чувствованиями.

С “Разбойниками” я никогда не расстаюсь и уже не первый год вожу их с собой всюду, куда бы меня ни забросила судьба. Можно сказать, что это моя настольная книга. Я изучаю по ней душу человеческую. Заведывая особой канцелярией в министерстве полиции, я каждый день свой заканчивал чтением сего творения Шиллера.

Апреля 9 дня. Шестой час вечера

C 11-ти утра и до 12. 20-ти часов дня я все фланировал по дорожкам городского сада, потом ходил осматривать замок (это так называемый Верхний замок, а еще есть Нижний замок — оба на Замковой горе — и Кривой замок, тот, что на Холме Трех Крестов), потом обедал в крошечном трактирчике на Немецкой улице и опять без устали ходил и совсем не устал, отнюдь — был бодр как никогда. Гулял по Ботаническому саду, расположенному у подошвы Замковой и Трехкрестовой гор.

Меня поразили церковь и монастырь бернардинцев (святых Франциска и Бернарда), их грандиозные готические строения, от великолепия коих замирает дух.

Совершенно восхитительны ворота Аушрос (в переводе с местного наречия — ворота Зари). Их фасад украшен грифонами. В верхней части ворот монахи-кармелиты соорудили часовню.

Был в костеле святой Терезы и монастыре кармелитов, в костеле святой Анны, в костеле Святого Духа и доминиканском монастыре, несколько лет назад превращенном в тюрьму — туда сажают всех недовольных императорским режимом, патриотов, ратующих за независимость Литвы.

Забрел в кафедральный костел (говорят, на его месте прежде стоял храм языческого бога Перкунаса), гулял около арсенала и размышлял, предавался некоторым воспоминаниям, думал о том, как все тут у меня сложится, высчитывал, в какую же сторону качнется в ближайшее время моя карьера — вверх или вниз, однако ни к какому определенному выводу до сих пор так и не склонился.

Чувствую пока во всем полную неопределенность, но рассчитываю на лучшее, на то, что наконец-то удастся мне выхватить козырную карту, хотя отличнейшим образом понимаю, что врагов, среди коих есть и сильные мира сего, у меня множество и что одолеть их не так-то будет просто.

Однако настроен я на победу, а не на поражение. Тем не менее любое решение судьбы, каким бы оно ни было для меня, приму спокойно: не умру от неудачи и не погибну от счастья. И при этом сдаваться и опускать руки при всех обстоятельствах ни в коей мере не собираюсь.

А пока еще раз поразмыслю и попробую представить, чего же все-таки сейчас мне можно ожидать?!

Прекрасно помню, как осьмнадцатого марта сего года меня призвал к себе государь Александр Павлович (за день до этого его величество за симпатии к Бонапарту отправил в ссылку своего государственного секретаря — Михайлу Михайловича Сперанского; операцией сей руководил я, но об этом как-нибудь после).

Приватная встреча наша происходила не в первый раз, но тут беседа между нами была совершенно особого свойства. Вообще она явилась полною неожиданностью для меня. Признаюсь, я даже был обескуражен ее характером и самим ее тоном, хотя и понимал, что после отставки и ареста Сперанского, учитывая мою роль в этом деле, меня ожидают несомненные перемены. И все-таки я был изумлен состоявшейся беседой, и вот почему.

Обычно государь, призывая меня, расспрашивает или же дает поручения, но в тот сырой и мрачный петербургский мартовский день все было совершенно иначе.

Как только я вошел, Александр Павлович без обиняков сказал, что, видимо, мне скоро предстоит расстаться с Особой канцелярией при министерстве полиции, которой я заведовал тогда.

Заметив мой недоумевающий взгляд, государь сразу же пояснил:

— Послушай, Санглен, наверное, ты догадываешься, что близится война с Бонапартом и я намерен прикомандировать тебя к Первой Западной армии, к главнокомандующему оной генералу от инфантерии графу Михаилу Богдановичу Барклаю-де-Толли (с 1815 года получил княжеское достоинство; с 1815 года произведен в генерал-фельдмаршалы, — Позднейшее примечание Я. И. де Санглена). Не согласился бы ты возглавить при нем высшую воинскую полицию?! Полагаю, что это сейчас поважнее будет Особой канцелярии при министерстве Балашова! Нынче надо не разбойников ловить, а шпионов искать.

Я, не раздумывая, согласился.

Во-первых, предложениями государя я не привык разбрасываться, и, кроме того, Александр Дмитрич Балашов уже некоторое время тому назад стал мне совершенно в тягость, как и я ему, впрочем: как-то постепенно мы опротивели друг другу, и сильно опротивели.

Все дело в том, что министр Балашов слишком стал ревновать ко все более возраставшему вниманию государя ко мне. Вообще как будто между нами пробежала черная кошка. Работать вместе нам становилось все сложнее, даже просто невмоготу. И вот еще по какой причине Балашов был мне неприятен. Министр, несмотря на то что был взращен в военном мундире, имеет в себе многое из самого низкого подьяческого типа. Постыдное его лихоимство знает вся Россия. Он брал и берет немилосердно, где только можно; брал и как обер-полицмейстер, и как петербургский военный губернатор, и даже как министр полиции.

Император Александр Павлович нисколько не удивился тому, что я сразу же согласился (он прекрасно был осведомлен об отношении ко мне Балашова).

Государь понимающе улыбнулся и многозначительно добавил, при этом внимательно, даже пронзительно оглядывая меня:

— Но только имей в виду, Санглен, что прежде чем возглавить высшую воинскую полицию, тебе придется ее сначала создать, ибо пока она существует лишь в моем плане, лишь на бумаге. Но бумага уже есть, и ты ее получишь одним из первых. И немедленно. Не мне тебя учить, но не забывай только, что это секретные документы.

Прощаясь, государь император вручил мне два секретных указа (они были подписаны им еще 27 января сего года): “Образование высшей воинской полиции” и “Инструкция директору высшей воинской полиции”. И сказал:

— Ознакомишься на досуге. Но читай внимательно — листочки сии, надо думать, тебе еще сгодятся. Потом обсудим с тобой все. Будет что непонятно, спрашивай. Захочется дополнить, тоже говори.

Такая вот была встреча, озадачившая меня, но надо признать — приятно озадачившая.

Придя домой, в свою петербургскую квартирку, я тут же ознакомился с обоими документами и даже вызубрил их наизусть.

Между прочим, в пункте 13-м первого указа были довольно точно определены требования, предъявляемые к шпиону (нужно будет их довести до сведения моих молодцов из особой канцелярии — например, покажу поручику Шлыкову, да и самому принять к сведению):

“Лазутчики на постоянном жалованье. Они рассылаются в нужных случаях, под разными видами и в различных одеяних. Они должны быть люди расторопные, хитрые и опытные. Их обязанность есть приносить сведения, за коими они отправляются, и набирать лазутчиков второго рода и разносчиков переписки”.

Ознакомившись с секретными указами, врученными мне государем, я пришел к следующему умозаключению:

— Собственно, я готов возглавить высшую воинскую полицию. Мне кажется, что эта работа вполне по мне. Но посмотрим, как все еще сложится. государя в любом случае не подведу.

Апреля 9 дня. Десять часов вечера

И вот я наконец-то в Вильне, такой тихой и пустынной после суматошно-великолепного Петербурга.

Постепенно осматриваюсь, приглядываюсь, знакомлюсь (ходил даже в жидовский квартал — чрезвычайно любопытно; вообще, жидовская Вильна — это как бы целый город в городе), потихоньку подыскиваю себе людей, что дело отнюдь не простое, регулярно заслушиваю и читаю отчеты здешних полицейских чиновников.

Бумаг уже успело скопиться у меня достаточно. Что же будет дальше?! Необходимо их как-то привести в порядок. Необходима канцелярия, но она будет, всенепременно будет. На этот счет можно не беспокоиться.

А пока я прежде всего вживаюсь в город. Он все еще мне чужой, непонятный, но надеюсь, что это ненадолго.

Сойдусь тут с разными людьми, и город, я уверен, станет для меня своим.

Трифон вытащил из не до конца разобранных вещей моих потрепанный альманах “Талия” и сборник баллад Фридриха Шиллера — оба издания были приобретены мною еще в бытность студентом Лейпцигского университета. Это моя реликвия, но дело даже и не в том. Баллады Шиллера восхитительны, в них чую я дух истинного романтизма. Впрочем, у меня есть еще один постоянный источник вдохновения. Ловя шпионов, разгадывая политические заговоры, я живо помню тайны готических романов, до которых еще с гимназических лет, проведенных в Ревеле, являюсь большим охотником.

И сейчас у меня на столике лежит раскрытый томик “Удольфских тайн” великой и несравненной Анны Радклиф. Но сия писательница на самом деле зачастую только пугает читателя: страшные тайны объясняются ею весьма тривиально.

На самом деле гораздо более мне близка готика ужаса Мэтью Грегори Льюиса, автора знаменитого “Монаха”.

Леденящие кровь преступления, столь мастерски описанные Льиюисом, бодрят меня, освежают, заставляют мысль работать острее, четче. Притом Льюис великолепнейшим образом учит распознавать козни людские, различать под благороднейшей наружностью страшные пороки.

Однако “Монах”, увы, лежит еще не распакованный в одном из тюков. Читаю модную, но скучноватую для меня Анну Радклиф. Но как только представится возможность взять в руки буквально сочащийся кровью текст “Монаха”, розыск шпионов пойдет значительно быстрее, непременно — не сомневаюсь, даже убежден в этом.

Англичанин Льюис в скором времени явно поможет российской короне арестовать еще не одного агента Бонапарта.

Апреля 10 дня. Седьмой час вечера

Главнокомандующий Первой Западной армии генерал от инфантерии граф Барклай-де-Толли уведомил меня, что в ведении отданной под мое начало высшей воинской полиции находятся все полицейские участки от австрийских границ до Балтики.

Все это так, однако собственный штат моего ведомства пока что недопустимо малочислен.

Вся канцелярия моя состоит, собственно, из одного, буквально сегодня назначенного, губернского секретаря Протопопова. Он человек дельный и, главное, такой, коему можно безраздельно доверять, что важно, ибо через его руки постоянно будут проходить бумаги государственной важности.

Хорошо еще, что я, после той мартовской беседы с государем, смог себе вытребовать из министерства полиции Розена, Шлыкова и Лешковского.

Это, надо признаться, нелегко далось — министр Александр Дмитрич Балашов (до назначения министром полиции был обер-полицмейстером Москвы, а потом и Петербурга; впоследствии — генерал от инфантерии, губернатор Орловской, Тамбовской и Рязанской губерний, член Государственного и Военного советов. — Позднейшее примечание Я. И. де Санглена) ни за что не хотел их отдавать (и правильно делал, что не хотел: это отличные полицейские чиновники; правда, не слишком умные, но расторопные, опытные и весьма исполнительные).

Майора Лешковского я тут же отослал в Гродно (он чуть более самостоятелен), а полковника Розена и поручика Шлыкова оставил пока при себе, в Вильне (в июне 1812 года, с началом боевых действий, Розен был отправлен мной в район Динабург — Рига. — Позднейшее примечание Я. И. де Санглена).

Совсем не безуспешно налаживается сотрудничество мое с полицмейстером Вильны Вейсом, а также с майором Бистромом. Они меня вывели на некоторых из здешних французов, кои вызывают, как они говорят, особое подозрение.

Прежде всего я познакомился с графом де Шуазелем и аббатом Лотреком: именно эти, по утверждению Вейса и Бистрома, наиболее опасны для нас.

Граф и аббат таятся, держатся настороже. Но, слава Богу, аббат от природы болтлив, и я надеюсь, что со временем он неминуемо проговорится. Я несколько раз уже наведывался и к одному, и ко второму.

Из здешних поляков наибольший интерес для нас представляет граф Тышкевич. Он, полагаю, предан Бонапарту душой и телом, но из него слова лишнего не вытянешь.

А вот сынок его горяч и нетерпелив — я уже приказал Розену пригласить его в трактир, угостить вином и непременно “разговорить”. Думаю, что результат будет. Представили меня и камергеру Коссаковскому. Известно, что он горой стоит за Бонапарта, но впечатление оставляет человека переменчивого, легко увлекающегося, да и к мадере слишком уж привязан. Не думаю, что его возьмут в заговор, не доверятся по причине явного камергерского легкомыслия и пристрастия к крепким напиткам.

Другое дело — его юная племянница. Говорят, страсть как хороша и при этом ярая бонапартистка, отнюдь не думающая скрывать своих убеждений, а еще утверждают, что она отличная наездница и стреляет из пистолета без промаха.

Живет она в Варшаве, но из разговора с камергером Коссаковским я вдруг вывел, что она скоро прибудет в Вильну, должно быть, в гости к любезному дядюшке.

Но дядюшка, конечно, только повод, это ясно как божий день.

Юная графинюшка, полагаю, прибудет сюда в ожидании бурных политических событий, которые не замедлят себя ждать. Да, надо будет не упустить случай и сразу же по ее прибытии завязать с ней знакомство.

Вообще глубокая закономерность коренится в том, что в здешних краях появится известная своими бонапартистскими симпатиями графиня Коссаковская.

Чувствую, что неровен час — и наша тихая, скромная Вильна сделается в скором времени центром мирового шпионства и мировой дипломатии.

Сторонников Бонапарта уже в ближайшие дни, без всякого сомнения, понаедет сюда немало. Коссаковская — это первая ласточка.

Что ж, будем готовиться к встрече, господа!

Всенепременно будем!

Агенты императора Франции должны оказаться в заготовленной для них сети. Ни один не должен уйти.

Необходимо срочно набирать людей, коим можно будет поручить слежку за “гостями”, ибо силы местных полицейских и малочисленны, и, кажется, не очень надежны.

Апреля 11 дня. Одиннадцатый час утра

Пока никаких особенных событий. Тихо, но мне тишина всегда внушает опасность — я немного ее по многолетней привычке побаиваюсь.

Французы тут все как один попрятались: без необходимости не появляются, не фланируют, вообще избегают дневных перемещений, предпочитают сумерки.

А вот коренное население города и не думает скрывать горячих симпатий своих к Бонапарту. Приходится признать, что его явно и несомненно ждут, а нас столь же явно не хотят.

Однако не стоит заранее отчаиваться. Я уверен, что ежели дело вести умеючи, то сторонников российской короны навербовать можно будет немало, надо только очень захотеть.

Моя главная забота сейчас заключается в том, чтобы найти опору в жителях Вильны, чтобы постоянно выискивать личностей, кои готовы работать с нами, а таковые, несомненно, найдутся, в этом я не сомневаюсь.

Виленский полицмейстер Вейс настоятельно советует мне как можно скорее наладить связь с жидовским кагалом.

Он рассказывает, что банкирские дома, принадлежащие жидам, имеют свою отлично налаженную сеть агентов и курьеров. Этот механизм, как утверждает полицмейстер, работает совершенно бесперебойно, в отличие от нашего гражданского управления.

Помимо прочего, говорит полицмейстер Вейс, жиды за последние столетия столько тут натерпелись от поляков, что в отместку им, без всякого сомнения, готовы помогать нам, рассчитывая, видимо, встретить в российском императоре более справедливости.

И этот момент нужно использовать. И более того: его никак нельзя нам упустить — мы должны иметь в здешнем крае хоть какую-то силу поддержки. Нужно всячески искать тех, кто недоволен сложившимся положением вещей, и переводить их на свою сторону.

Слова Вейса нужно серьезнейшим образом обдумать, сделать необходимые выводы и тут же предпринять решительнейшие шаги.

Апреля 11 дня. Десятый час вечера

Майор Лешковский из Гродны прислал донесение, обстоятельно и очень толково составленное (да, недаром я вызвал его сюда из Санкт-Петербурга). Собственно, это целая записка. Полагаю, что в скором будущем она весьма мне пригодится.

Вот что в общих чертах сообщил мне майор Лешковский.

Район Гродны и прилегающих местечек расположен по обеим сторонам реки Неман и ее притоков.

В городе проживает значительное число представителей польской шляхты, владельцев обширнейших и богатейших поместий. Большинство из них настроено крайне враждебно по отношению к российской короне.

Целая сеть раскинутых по Гродненской губернии масонских лож находится, в основном, в подчинении у поляков. Деятельность всех этих лож проходит в рамках активной антирусской пропаганды.

Все эти факты имеют для нас, конечно, весьма печальное значение. Если что для нас и хорошо в Гродне, так это жиды, коим в здешнем крае принадлежит почти исключительно вся торговля (есть у них в Гродне и своя типография, довольно значительная; вообще, выходит множество книг).

В Гродненской губернии никто не встречал русских как своих избавителей. Лишь жиды каждого местечка, лежащего по дороге, где проходили войска, выносили разноцветные хоругви с изображением нашего государя.

И это еще не все. Гродненское купечество собрало значительные суммы для вспомоществования российской армии (шеф корпуса жандармов А. Х. Бенкендорф, тогда бывший полковником и стоявший со своей частью недалеко от Гродно, вспоминает: “Мы не могли достаточно нахвалиться усердием и привязанностью, которые выказывали нам евреи”. — Позднейшее примечание Я. И. де Санглена).

И это не все. Учащиеся жидовских школ, кои называются ешиботы, почитай каждодневно доставляют мне сведения о всех обретающихся здесь французах и об подозрительных собраниях, устраиваемых шляхтой.

Донесение майора Лешковского я тотчас же передал Барклаю-де-Толли ввиду его исключительной важности.

Апреля 12 дня. Одиннадцатый час ночи

Получил письмо от бывшего сослуживца своего (П. И. Б.) по министерству полиции.

Прежде всего он сообщает, что апреля девятого дня взамен отставленного Сперанского государственным секретарем был назначен вице-адмирал и литератор Александр Семенович Шишков (занимал эту должность до 1814 года, с 1814 года — член Государственного совета, в 1813–1841 годах — президент Российской Академии, в 1824–1828 годах — министр народного просвещения. — Позднейшее примечание Я. И. де Санглена).

Подписание указа о назначении нового государственного секретаря произошло в апреле девятого дня в девять часов утра.

Еще П. И. Б. уведомляет меня, что сюда едет министр Александр Дмитрич Балашов, и причем не один, совсем не один.

Судя по раскладу, Вильна уже в ближайшие дни и в самом деле станет местом, где соберутся наиболее яростные и наиболее последовательные враги Бонапарта.

Вот что по дружбе поведал мне милейший П. И. Б.

Апреля 9-го дня в два часа пополудни, после молебствия в Казанском соборе, государь Александр Павлович, сопровождаемый молитвами во множестве стекшегося на пути его народа, выехал из Санкт-Петербурга. Императора сопровождали: принц Георгий Ольденбургский, герцог Александр Виртембергский, канцлер граф Николай Румянцев, граф Нессельроде, граф Кочубей, обер-гофмаршал граф Н. А. Толстой, государственный секретарь Шишков, генералы барон Беннигсен, Аракчеев и Фуль, генерал-адъютанты А. Балашов, П. Волконский и другие.

Особенно неприятно мне скорое появление тут Балашова, так же как неприятно скорое появление другого генерал-адъютанта — Волконского (впоследствии стал генерал-фельдмаршалом, начальником Генерального штаба и министром Императорского двора. — Позднейшее примечание Я. И. де Санглена).

Князь Петр Михалыч Волконский давно уже близок к государю: он состоит при его особе еще с 1797 года — почитай, пятнадцать лет уже.

Князь был послан в 1807–1810 годах в заграничную командировку с секретным заданием составить описание устройства генерального штаба армии Бонапарта.

И я поехал вместе с Волконским. Он уговорил меня уйти из Московского университета. И я действительно ушел и был прикомандирован к его штабу (он ведал тогда военным министерством) в чине майора, бросив науки и начав заниматься сыском.

Правда, во Франции мы решительнейшим образом поссорились — князь никак не мог перенести моего успеха в высшем парижском обществе, где я был принят совершенно как свой. Но все началось с одной истории, которая, увы, в значительной степени озлобила Волконского против меня.

Поначалу поездка наша продвигалась весьма успешно. Мы работали сообща и собрали массу сведений. Вообще я был воодушевлен, ведь это было первое мое шпионское задание. Но вот что произошло потом.

Как-то и меня, и князя пригласил к себе на обед комендант Парижа.

За столом речь зашла об Аустерлицком сражении. Волконский, со свойственной ему заносчивостью и горячностью, неосторожно начал утверждать, будто Аустерлицкое сражение русскими вовсе не было проиграно.

Все французские генералы, бывшие на обеде, тут же стали опровергать мнение князя, который не мог подкрепить никаким доказательством высказанное им, однако продолжал крепко стоять на своем. Это патриотическое упрямство взбесило французского гусарского генерала, коего звали, сколько я помню, Ruffin (Руфин).

Генерал сказал в запальчивости: “Dans le bulletin sur la journйe d’Austerliz il est dit : l’empereur de Russie йtait entourй de trente sots, йtiez vous, mon prince, du nombre?” (В бюллетене об Аустерлицком сражении сказано, что император России был окружен тридцатью дураками; не были ли и вы в их числе, князь?).

К моему крайнему удивлению, князь покраснел как рак и молчал, уже не пытаясь ни защищаться, ни менять свое мнение. Тогда, дабы вывести свое начальство из создавшегося весьма щекотливого положения, я встал из-за стола и сказал: “Chez nous. Quand on invite les franзais a diner, ce n’est pas pour leur dire des choses dйsagrйables” (Если у нас приглашают французов к обеду, то отнюдь с тем, чтобы говорить им неприятности).

Храбрый мой ход произвел впечатление на всех присутствующих. Генерал Руфин миролюбиво отвечал мне: “Bravo, m-r le major! on voit bien que le sang franзais coule encore dans vos veines” (Браво, господин майор, сразу видно, что в ваших жилах течет еще французская кровь).

К концу инцидента комендант Парижа, который, как мог, успокаивал князя Волконского, подле него сидевшего, закричал: “Du champagne! Buvons a la santй du major russe et la paix sera faite. Nos empereurs sont amis, leurs sujets doivent l’иtre aussi!” (Шампанского! Выпьем за здоровье русского майора, и мир будет заключен. Наши императоры, друзья, и подданные их должны быть тем же!).

Веселье восстановилось, как будто ничего и не было. Глупая патриотическая выходка князя как будто была забыта.

С этого дня я был приглашаем на все парады, ученья, балы. А вот князь Волконский случившегося с ним на моих глазах конфуза простить мне так и не смог: отношение его ко мне становилось со дня на день хуже. И это уже, видимо, навсегда.

В какой-то момент он заявил, что более в услугах моих не нуждается, что я могу вернуться уже в Санкт-Петербург и что он аттестует меня императору наилучшим образом.

Перед моим возвращением князь передал со мной письмо к государю. Впоследствии я узнал, что оно содержало форменный донос на меня.

Однако по приезде моем Александр Павлович решил заслушать мой устный отчет (Волконский в это время еще обретался во Франции) и сказал потом, что вполне доволен мной. Я был прикомандирован к графу Аракчееву, который стал после Волконского военным министром.

Как бы то ни было, я не забыл, что именно генерал-адъютант Волконский изменил мою судьбу. Не знаю, стал ли бы я заниматься шпионской деятельностью, ежели бы не он. При всей нашей нынешней холодности отношений, я не могу этого не признать.

В свите государя, отправившейся в Вильну, находится множество иностранцев: пруссак барон Штейн, корсиканец Поццо ди Борго, швед Армфельт, британский агент Роберт Вильсон, немец генерал-майор Винценгенроде, эльзасец Анштетт (сын страсбургского адвоката, дипломат) и множество других. И все они, без исключения, — заклятые враги Бонапарте.

Сообщил мне П. И. Б. и официальную версию сего “переселения народов”, коей верить нельзя, конечно.

В день отъезда его величества граф Николай Петрович Румянцев, канцлер, пригласил к себе французского посла графа Лористона и передал ему от имени государя сообщить Наполеону следующее.

Его Величество в Вильне, так же как и в Петербурге, остается его другом и самым верным союзником (son ami et son alliй le plus fidиle), что он не желает войны и сделает все, чтобы избегнуть ее, что его отъезд в Вильну вызван известием о приближении французских войск к Кенигсбергу и имеет целью воспрепятствовать генералам предпринять какое-либо движение, которое могло бы вызвать разрыв.

Не знаю, кто поверил сим словам, может быть, что и никто, а может, один лишь канцлер Румянцев, конечно, европейски образованный, но политически довольно-таки наивный, принял за чистую монету дипломатический ход нашего государя.

Как бы то ни было, но хочу на будущее записать собственное свое предположение, что нечто важное приближается, и произойдет оно тут, в тихой и казавшейся мне поначалу столь сонной Вильне.

Апреля 14 дня. Седьмой час вечера

В два часа дня гром орудий и звон колоколов возвестили жителям Вильны о прибытии императора Александра.

В шести верстах от Вильны императора встречал военный министр и главнокомандующий Первою Западною армиею генерал от инфантерии граф Барклай-де-Толли.

Я был в свите главнокомандующего, помещаясь подле полковника Арсения Андреевича Закревского (впоследствии генерал-лейтенант, министр внутренних дел, финляндский и московский военный губернатор. — Позднейшее примечание Я. И. де Санглена), начальника артиллерии Первой армии генерала Кутайсова и дежурного генерала Кикина.

В предместье Вильны, что прозывается Антоколь, его величество ожидал виленский магистрат, а также все городские цехи со знаменами и литаврами. Приметил я, что с особым торжеством встречал государя жидовский кагал, и он заметил это, что было видно по несколько изумленному выражению лица государя.

Население заполнило не только улицы и площади Вильны, но и холмы, окружающие Антоколь, башни костелов и крыши домов.

При этом радости, как мне показалось, было не очень-то и много, а все больше любопытства и озабоченности. А вот жиды, помещавшиеся отдельно, явно изливали свой восторг бурно и искренне: и невооруженным взглядом было видно, что они именно радовались приезду российского императора.

Апреля 15 дня. Одиннадцатый час ночи

Сегодня император Александр Павлович принимал в Виленском замке духовенство и представителей городских властей, а также профессоров местного университета, магистрат, купечество, а также и жидовский кагал.

Затем Государь в сопровождении главнокомандующего генерала от инфантерии Барклая-де-Толли, а также генералов Беннигсена, Аракчеева и генерал-адъютантов Балашова и Волконского производил смотры войскам и с этой целью ездил в Вилькомир, Шавли и Гродно.

Генерал-адъютанты Волконский и Балашов, кажется, смотрели на меня весьма кисло и, может быть, даже с неодобрением. Я также глядел на них не слишком радостно, но при этом отнюдь не робея и совершенно не смущаясь, без малейшего подобострастия.

Да, это непросто иметь в числе своих недоброжелателей двух генерал-адъютантов императора, двух его любимцев. Вся моя надежда — на мудрость государя, на то, что он понимает истинную цену своих любимцев.

После обеда государь Александр Павлович призвал меня и подробнейшим образом расспрашивал о настроении умов в Виленском крае, о том, находятся ли под наблюдением сочувствующие Бонапарте, о деятельности военной полиции при Первой Западной армии, о том, помогает ли нам население и о том, в какой мере можно опираться на местных полицейских чиновников, насколько можно доверять им.

Вечером граф Барклай-де-Толли давал ужин в честь императора.

Я был в числе приглашенных. Сидел напротив министра полиции Балашова и обратил внимание, что государь периодически взглядывал на нас двоих с любопытством и слегка улыбаясь при этом.

Мне даже иногда казалось, что Александр Павлович как будто иногда подмигивал попеременно то мне, то Балашову. На ужине был и мой давний знакомец — старый, многоопытный интриган Густав Мориц Армфельт.

Он изменял всем, кому только это было возможно. Сам шведский барон и друг шведского короля, он в году, кажется, 1794-м был обвинен в государственной измене и бежал в Россию. В 1801 году возвратился в Швецию, а в прошедшем году опять вступил на русскую службу: Александр Павлович назначил эту старую, облезлую лису председателем комитета по финляндским делам, иначе говоря, верховным правителем Финляндии. Не многовато ли? Барон Армфельт играл ведущую роль в интриге, завершившейся арестом и ссылкой государственного секретаря Сперанского. Видимо, по этой причине его величество и покровительствует ему.

А теперь Густав Мориц пожалован в графы Российской империи и назначен ни больше, ни меньше — членом Государственного совета (граф Армфельт умер в 1814 году в чине генерала от инфантерии. — Позднейшее примечание Я. И. де Санглена).

Такого мастера урвать себе кусок пожирнее я в жизни не встречал, но умен и проницателен он несомненно.

Апреля 16 дня. 10 часов утра

Вчера около одиннадцати часов ночи вместе со здешним полицмейстером майором Бистромом, полковниками Розеном и Лангом, как всегда неразлучными, мы отправились в бордельку пани Агаты Василькевич, дамы радушной, не по возрасту кокетливой и утомительно болтливой. Но издержки характера пани Агаты приходится принимать с полнейшей покорностью. Все дело в том, что ее заведение одно на всю Вильну. Нет сомнения, что дом пани Василькевич нужен попросторнее. Надо будет об этом озаботиться.

Выбеленная узкая комнатка с шелковой кушеткой в первую минуту оттолкнула убогостью. Но чувство это мгновенно улетучилось едва я увидел девицу, которую подвела мне пане Василькевич. Откуда взялась в этой дыре такая тонкая, такая нежная красота!

Узкое бледное лицо, оттененное длинными, загнутыми ресницами, выражало трогательную невинность, глаза, огромные, светлые, как апрельское небо над Вильной, смотрели спокойно и ласково.

В ней не было и капли обычного кокетства, но тем неожиданнее была страстность ее объятий и ловкая умелость ласк. Я провел с ней несколько лихорадочных часов.

Девица была находкой, о которой стоило незамедлительно сообщить Александру Павловичу. Император всегда отлично вознаграждал меня за подобные услуги.

Уповаю на щедрость его величества.

В нынешний момент я ведаю высшей воинской полицией при Первой Западной армии.

Сотрудничать с графом Барклаем-де-Толли приятно и легко.

Он человек умный, быстро понимающий чужую мысль и несомненно честный. Правда, государь сказал мне однажды, что стране нашей нужны интриганы не менее, чем люди честные.

Однако вот что я иногда думаю. Конечно, хорошо быть не под Балашовым, но руководить воинской полицией при Первой армии, и это после Особой канцелярии при министре полиции все-таки не мелковато ли это для меня, и тем более в сей самый момент, когда Российская империя просто наводнена шпионами?! Все дело в том, что в Вильне пока до обидности как будто ничего не происходит — местные французы таятся.

Не могу забыть злорадной улыбки на лице министра полиции Балашова, когда он узнал, что я, начальник его Особой канцелярии, вынужден теперь заниматься, как он полагает с высоты своего министерского кресла, в общем-то делами довольно ничтожными.

А ведь еще недавно Балашов мучился острой завистью и не уставая плел интриги, потому что государь давал мне приватные поручения, совершенно с ним не сносясь.

Но надеюсь недолго будет торжествовать этот плешивый мерзавец. Александру должна прийтись по вкусу найденная мной девица, и тогда поглядим.

Да и так ли уж корыстны мои планы?

Теперь, когда Бонапарт грозит приблизиться к границам Российской империи, Александру Павловичу особенно нужны верные люди. Вот через услаждение государя приближение к царствующей особе людей, верных престолу, и произойдет.

Так девица пани Агаты и послужит интересам империи.

Но тороплюсь. Государь ждет меня к полудню.

Апреля 16 дня. В 10-м часу вечера

Как я и предполагал, государя заинтересовала моя находка.

Аудиенция началась с обсуждения последних политических событий и предположений о возможных передвижениях армии Бонапарта. Александр Павлович стал расспрашивать меня о сотрудниках моей бывшей канцелярии, интересовался, можно ли их использовать для собирания сведений о передвижении французских частей. Я, естественно, отвечал, что мои молодцы не подведут.

Разговор незаметно перешел на мое происхождение. Император прямо спросил, не сочувствую ли я Бонапарту. Вопросы государя навели меня на мысль, что Александр Павлович прощупывает почву. Сердце подсказывало, что промысливается новое назначение, новая должность.

Потом государь стал интересоваться моим виленским житьем, не особенно ли скучаю я тут после Санкт-Петербурга.

Тут я и поведал ему о вчерашней находке, обнаруженной в скромном домике пани Агаты. Рассказ о девушке Александра не оставил равнодушным.

И мы договорились, что сегодня к пяти часам дня я приведу девицу пани Василькевич к себе, в комнаты, снимаемые у купца Савушкина, и уйду, а государь явится в начале шестого вечера.

По окончании аудиенции я кинулся к Агате Казимировне. Но дама неожиданно заартачилась и, хотя я ей сулил солидный куш, никак не соглашалась отпустить девицу ко мне на квартиру.

Увидев, что уговоры мои не действуют, я вынужден был намекнуть, кому предназначается сегодня сия юная особа. И тут Агата Казимировна сдалась мгновенно. Более того, она церемонно расшаркалась и решительно отказалась от вознаграждения.

Перекусил я в трактире Янушкевича, что на Доминиканской улице. Надо привыкнуть к нечистоте местных трактиров, как и к их прескверному кислому вину (говорят, впрочем, что все сказанное не имеет ровно никакого отношения к славному в здешних краях трактиру Кришкевича, в коем я пока не был).

Выйдя из трактира, поспешил я назад к Агате Казимировне. Меня уже ждали. Девушка была в шерстяном белом капоте. Головка ее была закутана на восточный манер в голубую мягкую шаль, так что видны были только приветливо улыбающиеся глаза. Тайна ей очень шла.

Минут через двадцать мы уже подходили к дому купца Савушкина.

Я молниеносно отпер дверь и вручил ключ своей спутнице. Через минуту я был на улице.

Вернулся я к себе в семь вечера. Дверь была не заперта. Государь сидел у стола и что-то писал. Питомицы Агаты Казимировны уже не было.

При моем появлении Александр Павлович тут же отложил перо, встал и с чувством пожал мне руку.

— Девица твоя поистине прелестна. Признателен тебе за необыкновенно удачную находку, Санглен. Да, ты просто создан для сыска. Имей в виду, я буду всегда об этом помнить. И знай, что я не люблю быть неблагодарным.

Слова государя бальзамом пролились на мое сердце.

Мы еще поговорили с полчаса, потом я проводил его величество в Виленский замок.

Вернувшись к себе, я разбирал бумаги, читал донесения местных полицейских чинов, но, как припоминаю, не очень-то был способен понять, заключенный в них смысл.

В эти минуты я способен был думать только о том, изменит ли мою судьбу сегодняшний визит государя.

Мне показалось, что его величество чувствовал и выражал искреннюю признательность ко мне. В общем я очень надеюсь на благотворные перемены, и весьма скорые.

В сем благодушном настроении отправляюсь исполнять храповицкого!

Апреля 17 дня. После четырех часов пополудни

Проклятый Балашов! Встречаю его повсеместно в городе. Ясно чувствую, что его напряженный ненавидящий взгляд, как штык, упирается мне в спину.

Болезненную зависть его стал примечать и государь и даже как будто забавляется этим. В присутствии своего министра полиции Александр Павлович не упускает случая демонстративно выказать мне свое расположение.

Разделяй и властвуй. Император, надо полагать, опасается чтобы министр полиции и директор высшей воинской полиции жили в ладу. Такой союз представлял бы собой серьезную силу.

Потому он не только рассорил нас, но и пристально следит, чтобы мы не примирились. Сегодня я получил тому доказательство.

Балашов квартирует в доме Лавинского, гражданского губернатора здешнего края. Сразу по приезде он прислал мне ласково составленную записку, предложил встречу. Желая не обострять отношений, я немедля явился на его зов.

Балашов принял меня радушно, старался показать, что обиды забыты. Я ни на грош не верю этому хитрому греку, но примирение было в его интересах, да, собственно, и в моих.

Наш разговор состоялся часов в одиннадцать утра, мы уговорились, что непременно увидимся на следующий день.

Обедал я у графа Барклая-де-Толли.

Главнокомандующий Первой армии и он же по совместительству военный министр со всем своим штабом разместился в Виленском замке. Супруге его почему-то был отдан целый этаж. На этой женской половине и был устроен обед, церемонный и скучный.

Надо сказать, что граф Барклай-де-Толли, известный храбростью и неустрашимостью на поле боя, панически боится жены своей.

Эта сухая, плоскогрудая немка говорит тихим, свистящим голосом, который действует на графа пуще любой канонады.

Я не раз наблюдал как в присутствии жены длинное узкое лицо главнокомандующего еще пуще вытягивается, превращаясь в короткий пробел между двумя массивными бакенбардами.

Все основные назначения в Первой армии во многом определяются графиней. Но прежде всего она отбирает адъютантов, и немцев и русских, и держит их под своим покровительством и контролем. Они и составляют ее двор. Они в полном составе и присутствовали на обеде.

За столом я оказался рядом с дежурным генералом Кикиным. Его круглое, всегда готовое к улыбке лицо почему-то не вызывает у меня доверия.

Были на обеде состоящий при особе государя генерал от кавалерии барон Беннигсен и генерал-майор Винценгероде. Первый мне показался до невозможности заносчивым и, кажется, изрядным интриганом. Но мало ли в свете заносчивых генералов. Удивляюсь я другому.

Император Александр Павлович изгнал с глаз долой всех убийц своего несчастного отца — благороднейшего российского императора Павла Петровича. А вот Беннигсена он упорно держит при своей особе. Между тем именно генерал Беннигсен был тем, кто нанес последний удар по телу императора Павла — добил его. И ведь все об этом знают (на острове Святой Елены Наполеон говорил: “Генерал Беннигсен был тем, кто нанес последний удар: он наступил на труп”. — Позднейшее примечание Я. И. Санглена). Поразительно, как он умеет сохраняться на плаву!

В общем, генерал от кавалерии Беннигсен решительно и сразу мне не понравился. А вот к генерал-майору Винценгероде я сразу же почувствовал особое расположение: видно, что это человек необыкновенной храбрости и благородства.

В русской службе он с 1797 года. В 1802 году был пожалован генерал-адъютантом императора Александра Павловича, но потом вернулся в австрийские войска, в коих служил прежде. Однако в этом году, в виду возможной войны с Бонапартом, добровольно прибыл к нашему государю (впоследствии дослужился до генерала кавалерии. Именно он, а не Денис Давыдов, руководил в 1812 году партизанской войной. Вообще проявил себя храбрецом и патриотом нашей империи. Прослышав, что Наполеон собирается взорвать Кремль, он взял белый флаг и явился в Москву, намереваясь упрашивать французов не взрывать Кремль. Но у него отобрали белый флаг и арестовали. Генерала Винценгероде отбил потом один из его партизанских отрядов. — Позднейшее примечание Я. И. де Санглена).

По завершении обеда мы с графом Барклаем уединились в кабинете. Мне было сообщено, пока неофициально, о будущем моем назначении. Государь намеревается поручить мне всю высшую воинскую полицию при военном министре, то есть сделать министром военной полиции. Накануне войны должность эта немаленькая.

Глядя в бледные, как шотландские озера, глаза графа, я вспомнил улыбающиеся глаза в голубой шали. Ладонь моя все еще хранила ощущение ее волшебного плеча.

Теперь под мое начало отойдет и городская полиция Вильны. Надо приказать сделать список всем жителям, особо обозначив тех, которым не следует слишком доверять.

Граф как будто собирался дать мне несколько разъяснений, касающихся моей будущей работы, но неожиданно сам себя прервал вопросом, чрезвычайно удивившим меня:

— Вы сегодня видались с Балашовым?

Я, не в силах скрыть изумления, спросил у Барклая (кстати, разговариваем мы всегда только по-немецки):

— Как вам это стало известно, граф?

— Мне рассказал государь. У меня сегодня была с ним аудиенция в двенадцать.

Досада! Итак, за мной следят. Следят за профессиональным шпионом, который слежки и не заметил. Я стал мысленно перебирать возможных доносчиков. И быстро нашел ответ — губернатор Лавинский, в доме у которого остановился Балашов.

— Государь недоволен вашей встречей с Балашовым, — монотонным голосом произнес князь. — И настоятельно просил передать вам прекратить с министром Балашовым впредь всякие сношения, и это во избежание монаршего гнева. Передаю слова государя de texto, — подытожил главнокомандующий.

Я поклонился в знак согласия.

Все было ясно как божий день.

Итак, мы с Балашовым обречены на продолжение вражды.

Делать нечего. Придется повиноваться. Значит, мы с ним завтра не встретимся, и он вконец озлится на меня.

Но что Балашов делает в Вильне? И что будет тут делать в дальнейшем? Возможно, Государь намерен давать ему какие-то параллельные поручения.

Мне стало ясно, что Александр Павлович будет и дальше разжигать нашу обоюдную ненависть.

Нужно быть начеку. Государь любит играть своими шпионами, быть хитрее и проницательнее их. Он любит их стравливать, как владелец псарни своих собак.

Обо всем этом я размышлял, возвращаясь домой от графа Барклая-де-Толли.

В пять назначена была встреча с поручиком Шлыковым, человеком дельным, расторопным, сметливым. Он неизменно доставлял ценные сведения.

Я знал его еще по министерству полиции и, перейдя под начало военного министра, просил прикомандировать ко мне.

Ужинал я у графа де Шуазеля, страстного поклонника Бонапарта.

Граф скрытничал, остерегался сказать лишнего, но я все-таки сумел из него кое-что вытащить. Несколько имен, несколько возможных нитей.

Камергер Коссаковский, его прелестная племянница и граф Тышкевич с сыном.

С графом Коссаковским я уже знаком. Он показался мне легковесным острословом и слишком страстным поклонником южных вин.

А племянница его? О, эта женщина давно занимает мои мысли. Я наслышан о ее изысканной красоте.

На дворе — глубокая ночь. Меня клонит в сон. Завтра аудиенция у императора Александра. Государь ждет подробного отчета о работе воинской полиции и настроениях в Вильне.

А с Балашовым теперь начнется неминуемая война. Все сначала.

Министр полиции, конечно, не простит мне, что я завтра не явлюсь к нему на условленную встречу. Не простит и будет прав.

Но выхода нет. Я не могу ослушаться государя.

А ведь Балашов не так еще давно был моим благодетелем и покровителем — никак не могу забыть этого.

В начале царствования императора Александра он был сделан исправляющим должность петербургского военного губернатора. Я его помнил по юности своей в Ревеле, где он при императоре Павле был военным губернатором.

Явился я к Балашову в Петербурге, и он сразу же предложил мне служить при нем — я возглавил иностранное отделение.

В 1809 году открылось министерство полиции, и Балашова назначили министром. Он попросил мне написать устав министерства, и сей устав был утвержден государем без малейшей поправки. Вскоре я был сделан правителем Особой канцелярии при министре полиции. В этом звании я с Балашовым жил в добром согласии, как вдруг явились обстоятельства, совершенно от меня не зависящие.

Натурально, что я старался все заготовляемые для государя доклады писать сообразно тому, как говорил мне Балашов. А он говорил мне: государь любит, чтобы доклады были как можно более сокращены, переписаны четкой рукою и на хорошей бумаге.

Один раз министр сказал мне с видом явного неудовольствия: “Только ваши доклады сходят, а прочие, из других департаментов, я привез назад”.

Чрез некоторое время объявил он мне, возвратясь от государя: “Поздравляю вас — и ироническая улыбка явилась на устах его, — государь приказал вам исправить доклады прочих департаментов”.

Хотя я и видел, что мне предстоит беда, то есть неминуемая ссора с министром и благодетелем моим, но делать было нечего, и самолюбие не позволяло пренебрегать докладами.

Однажды Балашов с величайшим неудовольствием сказал мне: “Государь приказал мне брать вас с собою в Царское Село, чтобы вы, в случае неисправности, поправляли доклады других департаментов”. И прибавил еще сердито: “Только ваши доклады и хороши”.

С сего времени я уже всегда ездил с министром в Царское Село.

Но это еще не все. В декабре 1811 года, пополудни в 6 часов, вошел ко мне дежурный офицер с докладом, что меня желает видеть Зиновьев. Я думал, что это друг Балашова камергер Зиновьев, снабжавший министерский стол фруктами, и велел ему отказать. Дежурный воротился и объявил, что Зиновьев утверждает, будто имеет крайнюю нужду до меня.

Входит низенький, тоненький человек, который требует говорить со мной наедине. На вопрос мой “С кем имею честь говорить” он отвечал: “Я камердинер его величества”. Я ввел его в свой кабинет, где он вручил мне записку. Можно представить себе мой испуг — то была рука императора.

Через несколько дней Зиновьев явился опять. Он пришел с объявлением: “Государь вас ожидает”. — “Я только прощусь с женою и детьми”, — сказал я.

Зиновьев ответил мне: “Сделайте милость, никому о том не говорите. Государь именно это запретил”.

Однако я не послушался, ибо был убежден, что Балашов жаловался на меня государю. Я страшился ареста.

Под предлогом переодеться я пошел к жене и просил ее не беспокоиться. “Вероятно, на меня донесли, — говорил я ей, — может быть, куда-нибудь ушлют, но я увижу государя и буду просить об отправлении всех вас ко мне”.

Мы сели с камердинером в сани, и нас повезли к маленькому подъезду. Повели меня по множеству лестниц. Наконец Зиновьев ввел меня в небольшую комнатку, в которой стояли комоды и шифоньеры, и просил меня тут обождать. Нигде не было свечей — темнота наводила на меня дурные предчувствия. Я все более утверждался в мысли, что буду отправлен.

Наконец сквозь щель двери в другой комнате проявился свет — зажглись свечи. Дверь отворилась, и император стоял передо мною. Я поклонился.

Государь с удивительно милостивою улыбкой сказал мне: “Entrеz, je vous prie”.

Я вошел, император сам притворил дверь и сказал: “J’ai desirй faire votre connaissance, pour vous demander quelques renseignements sur des articles, que je ne puis bien concevoir, et que vous devez connaоtre”.

Я подумал: “Не полагает ли император по фамилии моей, что я француз?”, и отвечал: “Государь! Я русский и на отечественном своем языке изъясняюсь не менее свободно, чем на французском”.

Государь засмеялся и сказал: “Очень рад, ведь и я русский. Будем говорить по-русски”.

Погодя немного, он продолжал: “Вы имели, я думаю, случай заметить, что я вашими трудами доволен”.

Я поклонился.

Государь заметил: “Я хотел бы получить некоторые разъяснения. Вот в чем состоит дело. Министр полиции Балашов жаловался мне на вас, но я хорошенько не понял, что, собственно, произошло”.

Я отвечал: “По долгу моему я часто делаю представления господину министру, которые не всегда принимаются с тою благосклонностью, какой бы требовала чистота моих намерений. Но в точности мне неизвестно, в чем состояла жалоба господина министра”.

Начиная с этой встречи, государь стал мне давать приватные поручения. Тут мы с Балашовым окончательно разошлись: благосклонности ко мне императора Александра Павловича перенести он никак не мог.

Апреля 18 дня. Два часа пополудни

Завтракал с майором Бистромом в трактире, который держит некто Кулаковский на углу Немецкой и Доминиканской улиц. Отличное заведение: чисто, вкусно и при том недорого.

Майор утверждает, что граф Коссаковский водит странные знакомства. Я приказал Бистрому установить наблюдение за домом камергера.

Вернувшись после завтрака к себе, я принялся разбирать свою корреспонденцию: ее скопилось предостаточно — три дня у меня не было ни малейшей возможности прикасаться к письмам, не считая, конечно, тех записочек, которые приносил мне императорский камердинер Зиновьев.

Копаясь в своей почте, ничего особенно ценного я, в общем-то, не обнаружил. Мое внимание привлекло только свеженькое донесение поручика Шлыкова.

Там было отмечено, что буквально каждый день, от пяти до шести, у графа де Шуазеля неизменно собирается одно и то же общество: аббат Лотрек, граф Коссаковский и граф Тышкевич.

Постоянно к ним присоединяется одна дама (судя по фигурке, чрезвычайно молоденькая), но кто она, нет никакой возможности узнать: дама входит в дом де Шуазеля, будучи плотно закутанной в голубую шаль.

Я тут же отписал Шлыкову, приказывая в точности узнать следующее: когда заговорщики (а это, несомненно, были заговорщики) станут расходиться, то необходимо проследить, куда направится дама, и немедленно сообщить мне.

В пять часов у меня встреча с государем.

Апреля 18 дня. После десяти часов вечера

Мы встретились, как и уговаривались, у Замковых ворот.

Государь был в духе, подробнейшим образом расспрашивал меня о полученных донесениях, весьма заинтересовался сообщениями поручика Шлыкова, подчеркнул — очень важно узнать, кто же эта дама в голубой шали.

Когда мы подошли к кафедральному костелу, государь остановился, резко повернулся ко мне и сказал:

— Любезнейший Яков Иванович, буквально сегодня я получил уведомление от берлинского обер-полицмейстера Грунера, что в Вильне уже несколько месяцев как скрываются французские офицеры, шпионы, их должно непременно отыскать, арестовать и допросить. Ты сможешь сделать это?

Я тут же кивнул в знак согласия и спросил государя, известны ли имена французских офицеров, или, может быть, в уведомлении означены какие-либо их приметы.

Нет, — отвечал государь, — но их отыскать должно. Ты знаешь, в таком деле я тебе одному верю. Веди розыск так, чтобы никто об этом ничего не знал.

Прощаясь, государь пожал мне руку и сказал:

— Поздравляю, Яков Иванович. Ты наконец-то произведен в генералы полиции и назначен командующим военной полицией при военном министре.

Я ждал этого, но все-таки потрясение было слишком сильным. Видимо, я изменился в лице, ибо государь понимающе улыбнулся и даже похлопал меня по плечу.

Расставшись с государем Александром Павловичем, я тут же созвал своих чиновников и поручил трем из них, наиболее надежным, ходить каждый день по разным трактирам, там обедать, все рассматривать, выведывать и мне о том докладывать.

Виленскому же полицмейстеру Вейсу приказал строжайшим образом наблюдать за приезжими из герцогства Варшавского и чтобы он каждый день отчитывался передо мной.

Вернулся я домой часам к семи, усталый, но довольный, окрыленный долгожданным назначением. Но дома меня ожидали неприятности в виде срочной записки от поручика Шлыкова. Он проследил сегодня за дамой в голубой шали.

От графа де Шуазеля она вернулась в домик Агаты Казимировны и осталась там. Вот так-то. Ни больше ни меньше.

Я тут же припомнил, что прелестная питомица пани Агаты была закутана в голубую шаль, припомнил и ветхозаветную Юдифь и, находясь в состоянии какого-то дикого, немыслимого бешенства, ринулся к пани Василькевич.

Как только Агата Казимировна увидела меня, улыбка тут же исчезла с ее лица. Полагаю, что я был страшен в этот момент.

Мой рык огласил своды ветхого домика. В дверь кабинета стали заглядывать испуганные девицы, в числе коих была и новая избранница императора Александра. Узнав ее, я обернулся, схватил ее за руку и страшным рывком втащил ее в кабинет. Агата Казимировна буквально билась в истерике, а вот девушка смотрела совершенно спокойно, даже как будто с любопытством.

— Все бумаги сюда, старая потаскуха — рявкнул я.

Агата Казимировна, не переставая рыдать, дрожащей рукой отомкнула сейф и стала вытаскивать оттуда аккуратно сложенные стопки бумаг.

Я уже как будто спокойнее сказал: — Признайся: так ты служишь Бонапарте? Неужели это так?

Рыдания пани Василькевич многократно усилились. Впрочем, они мне казались немного театральными. Конечно, сильный испуг был, но еще она била на жалость, это несомненно.

После Агаты Казимировны я обратился к девушке, коей испуг, кажется, так и не коснулся:

— А ты что же (и тут я употребил неприличное выражение), собиралась убить императора России?

Она молчала, но в уголках ее губ змеилась улыбка. Чувствовалось, что сама мысль об убийстве государя, которую я только что озвучил, доставляет ей наслаждение.

— Как звать-то тебя по-настоящему? — набросился я на нее

Она ответила сразу, не раздумывая: в нежном голоске ее дрожал нескрываемый вызов:

— Я графиня Алина Коссаковская.

Глаза ее при этом полыхнули злым огнем. Я совершенно обомлел и крикнул вне себя:

— Да тут и подлинно заговор. Может, и правда, это не бордель, а дворец, коли тут графини обитают? Отвечай: как и почему ты попала сюда? Кто прислал тебя?

— Меня прислал император Франции, — ответила она, усмехаясь.

Я остановился и не знал, что и сказать. В голове у меня промелькнула мысль: “Необходимо немедленно арестовать ее”. Но тут же я сообразил, что арест девушки означал бы полное фиаско моей карьеры, ведь это именно я бросил Александра Павловича в объятия убивицы.

Никто не должен знать, что наперсница нашего государя действовала по наущению Бонапарте. Так что, моя тетрадочка, ты уж не открывай никому то, что я тебе сейчас поведал.

— В общем так, пани, — сказал я. — Через час никого из вас тут не будет. Ни единой девицы. Имейте в виду: через час эта обитель разврата будет предана огню. И желаю вам со мной больше никогда не встречаться.

Схватив в охапку бумаги, я завязал их в платок, который услужливо подала мне Агата Казимировна, и выбежал, не оглядываясь.

Когда я вернулся через час, домик был совершенно пуст. Через полчаса все здание пылало.

Вот такой веселенький был день сегодня, завершившийся удачным праздничным фейерверком.

Апреля 19 дня. Пять часов пополудни

Государь безутешен и даже пребывает в несомненном отчаянии.

Полицмейстер Вейс почему-то распространяет версию, что домик Агаты Казимировны сгорел вместе со всеми его обитательницами. Полагаю, он по лености своей делает это с той целью, чтобы не надо было совершать розыск пропавших девушек и их милейшей наставницы. А я благодарю Бога, что удалось своевременно обнаружить затевавшееся чудовищное покушение.

В полдень пришло донесение от поручика Шлыкова. Он сообщал, что Агата Казимировна со своими воспитанницами отправилась в сторону Варшавы, но графиня Коссаковская по выезде из Вильны отделилась от них и исчезла в неизвестном направлении. Впрочем, Шлыков обещает еще навести справки. Однако мне поимка девушки совсем не с руки.

Отобедал я с тремя чиновниками моего ведомства. Им было поручено ходить по трактирам и вылавливать французских офицеров. Чиновники мне рассказали, что видели в трактирах людей министра полиции Балашова, отряженных, видимо, с тою же целью, что и они.

Это известие ужасно меня задело, и я решил сам ходить по трактирам и во что бы то ни стало опередить негодяя Балашова. Не хватало еще, чтобы он первым обнаружил агентов Бонапарта!

У Замковых ворот встретил полковника Закревского — он заведует Особой канцелярией при Барклае-де-Толли и вообще заправляет тут, увы, довольно многим.

Закревский — продувная бестия, интриган, обманщик и вдобавок ко всему хам. Оглядывая меня с нагловатой усмешкой, он спросил:

— Ну что, Яков Иваныч, много ли французских офицеров отыскали вы в Вильне? Есть чем порадовать императора Александра?

Я выпустил из себя сладчайшую улыбку, пробормотал “Ищем, ищем, Александр Арсеньевич”, и пустился дальше.

Я как раз спешил в трактир Кришкевича, это самый чистый и во всех отношениях превосходный трактир в Вильне, так что если где и обитать французским шпионам, то именно тут.

У Кришкевича каждый день с двенадцати до четырех пополудни и позже можно найти вкусный обед по самой умеренной цене (15 копеек за порцию); к ужину собираются с девяти часов вечера. Говорят, посетители этого трактира имеют право пользоваться каждый год бесплатно угощением в сочельник пред Рождеством Христовым, а в продолжение святой недели пасхою.

В этот час народу у Кришкевича было не много. Мое внимание привлек один поляк. У него явно была военная выправка. Он пил напропалую шампанское и нещадно бранил Наполеона. Посетители и те, кто прислуживал в зале, его явно сторонились и глядели на него с опаской. Я же подошел и завел с ним разговор.

Он еще сильнее припустился на Бонапарта, явно высматривая, какое впечатление производят его слова. Тогда я стал поругивать, прости мне Бог, Александра Павловича. Тут пришел черед испугаться поляку. Он недоверчиво посмотрел на меня и замолчал. Посетители стали улыбаться. Отсев за отдельный столик, я написал записку полицмейстеру Вейсу, дабы он прислал поляка ко мне к семи часам вечера.

Времени еще было достаточно. Я прошелся по Доминиканской и Свенто-Янской улицам, встретил генерал-интенданта Егора Францевича Канкрина (впоследствии министр финансов и автор многих книг, от учено-экономических до романов. — Позднейшее примечание Я. И. де Санглена). Он шел под своим неизменным зеленым зонтиком.

Он, конечно, невероятный чудак, но умница необыкновенный. И в нем есть какая-то странная и даже неожиданная для финансиста честность. Канкрин, кстати, тоже знает, что мне велено искать французских офицеров, и вообще знает про агентов Бонапарте. Господи, хоть бы мне удалось сохранить тайну графини Коссаковской!

Апреля 19 дня. Одиннадцать часов ночи

Поляк явился ровно к семи вечера, как и было ему назначено.

Я потчевал его чаем, расспрашивал об его житье-бытье. Разговора о политике не было и в помине.

“Гость” поведал мне, что с двумя своими товарищами хотел бы возвратиться в Варшаву, но что, вероятно, теперь никого не пропустят. Я отвечал, что попробую ему помочь в этом деле.

Тут же вызвал к себе на квартиру начальника моей канцелярии Протопопова, чтобы записать имена поляка и его двух товарищей и заготовить им паспорты.

Пока тянулась эта канитель, полицмейстер Вейс вместе с полковниками Розеном и Лангом, как всегда, неутомимыми, по моему распоряжению, предварительно ими полученному, произвели в квартире поляка сокрушительный обыск.

Я приказал им взломать полы, а в случае нужды — трубы и печи. Сам же старался как можно долее задержать своего гостя. Он, кстати, назвался шляхтичем Дранженевским, никогда не служившим в военной службе.

Около восьми часов явился полицмейстер Вейс, вымазанный в саже и известке, весь обсыпанный древесной пылью, но бесконечно счастливый, с застывшей на лице блаженной улыбкой.

Я вышел из комнаты, приказав караулу гостя не выпускать.

Вейс, находившийся в состоянии какого-то лихорадочного возбуждения, вручил мне следующие бумаги, которые были обнаружены в печной трубе и под полом: 1) инструкция генерала Рожнецкого, данная поручику Дранженевскому; 2) патент на чин поручика, подписанный самим Бонапарте; 3) записки Дранженевского о нашей армии и наших генералах. И еще полицмейстер представил мне замшевый пояс, в который было вложено пять тысяч червонцев (нужно проверить, не фальшивые ли они; Вейс обещал выяснить).

Со всеми этими бесценными сокровищами я вернулся в комнату и начал форменный допрос поручика.

Тот был в ужасе. Казалось, глаза у него вылезут из орбит.

Я подумал даже, что он заплачет или грохнется в обморок при виде бумаг, которые я вывалил на стол.

Отпираться было бессмысленно, и он во всем почти сразу сознался, назвав имена и двух своих товарищей. Получив от Дранженевского их адреса, я отдал приказ Вейсу, Бистрому, Розену и Лангу взять с собой еще шестерых солдат из караула и арестовать сообщников поручика Дранженевского.

Не успели еще все они отправиться, как меня срочно вызвал государь.

Только завидев меня, Александр Павлович сразу же сказал:

— Санглен, ты так никого и не смог до сих пор отыскать, а вот Балашов — молодец! Он уже представил мне трех шпионов. Это французские офицеры, им обнаруженные. И я велел уже их арестовать.

— А представил ли Балашов вашему величеству документы о французских шпионах? — резонно осведомился я и тут же добавил: — Доказательства тут совершенно необходимы, а то любого иностранца можно объявить шпионом.

Государь сказал, поглядывая на меня несколько изумленно — он, видимо, полагал, что известие о балашовской “победе” повергнет меня в прах, и еще он, видимо, не мог предположить, что министр полиции станет его надувать:

— Нет, никаких бумаг Балашов мне не представил, но думаю, что все сделано по форме. И он еще представит все, что следует. Ты лучше о своих успехах расскажи.

Я тут же ответил:

— Ваше величество, позвольте мне завтра утром представить трех французских шпионов с документами: среди них один поручик и два статских чиновника.

— Как же это? — изумился император. — Ты хочешь сказать, что Балашов меня обманывает? Да? Я правильно понимаю?

— Государь, — сказал я как можно невозмутимее, — это обычный полицейский прием: схватить первых попавшихся бродяг, выдать их за шпионов и отправить подалее, чтобы молчали. Насколько я знаю, именно так поступал граф Пален при вашем батюшке императоре Павле I.

— Санглен, быть того не может, — отвечал Государь. — Я не могу поверить в обман Балашова.

Я спокойно, не меняя тона, продолжал: — Ваше величество, пойманные мною шпионы с документами, среди коих инструкции, переписка, патент на офицерский чин, подписанный самим Бонапартом. Я без ясных доказательств никого представить не осмелюсь.

— Хорошо, — сказал Государь. — Я велю к тебе прислать балашовских “шпионов”. Допроси их и немедля донеси мне потом, что это за люди. И узнай, какие обнаружены при них бумаги. Я думаю, что ты не прав. Балашов не может меня так обманывать.

На этом аудиенция и закончилась.

Вернувшись к себе, я приказал отдать под караул поручика Дранженевского, а сам до двух часов ночи бился с двумя его напарниками.

Это были статские чиновники, посланные в Вильно из Варшавы резидентом Наполеона бароном Биньоном (Л. П. Э. Биньон, впоследствии известный французский историк. — Позднейшее примечание Я. И. де Санглена).

При них довольно легко были отысканы и соответствующие инструкции за подписью барона. Однако сознаваться сразу поляки почему-то не захотели — упрямились, тем не менее к двум часам ночи решительно и бесповоротно сдались, поведав мне все, что знали, назвав все известные им имена и адреса.

В общем, работа варшавского бюро стала, кажется, более или менее высвечиваться.

Записи произведенных допросов непременно покажу его величеству при первой же нашей встрече.

Да, еще когда я разбирался с поручиком Дранженевским и его подручными, пришло донесение от поручика Шлыкова.

Поручик сообщал мне, что никаких следов исчезнувшей девушки из заведения пани Василькевич обнаружить пока не удалось, а вот Агата Казимировна со своими питомицами уже обосновалась в Варшаве и даже начала, кажется, сразу процветать. А вот о прелестной Алине — ни гугу: как сквозь землю провалилась, и слава Богу, что так. Надеюсь, что эта чертовка окажется хитрее Шлыкова.

Апреля 20 дня. Шесть часов вечера

С утра мне прислали, как государь давеча и обещал, балашовских “шпионов”. Ими оказались… бедные польские шляхтичи, ни в чем предосудительном совершенно не замешанные и страх как напуганные.

Никаких секретных бумаг (как-то: инструкций, донесений) при них не было и в помине.

Вот вкратце их история: они не имели средств пропитания и ходили по домам просить милостыню.

Поняв, с кем имею дело, я тут же отпустил их на свободу и известил запиской о принятом мною решении графа Барклая-де-Толли. Можно себе представить гнев Балашова, когда он узнает обо всем (а узнает он об этом непременно сегодня же, полагаю, что от губернатора Лавинского, а может, и от самого Александра Павловича).

Потом я стал опять допрашивать Дранженевского и двух его сподручных. Один из них совершенно раскаялся и выразил желание помогать высшей воинской полиции — его я оставил при себе, ввел в штат, положил оклад и отдал в распоряжение полицмейстера Вейса.

А сам поручик Дранженевский и один статский были отправлены в Шлиссельбург, в крепость. Все изъятые у них бумаги через Барклая-де-Толли я представил государю.

Майора Бистрома я послал полицмейстером в Ковно — там обстановка становится все более и более напряженной и даже опасной.

Весьма интересную записку прислал поручик Шлыков: он нашел доказательства связей герцогства Варшавского с виленским купцом Менцелем.

Я тут же приказал полковнику Розену установить наблюдение за домом купца и незамедлительно сообщать мне обо всех, кто бывает там.

В полдень явился ко мне виленский аптекарь, косматобородый, но с чистыми, по-детски ясными глазами. Это Лейба Закс, имеющий тут репутацию большого знатока Каббалы, книги, в коей, говорят, содержится великое множество жидовских тайн (помню что-то только про то, что буквы их жидовского алфавита есть дыхание Бога, сотворившего миры, кажется, так).

Я кое-что слышал об аптекаре от полицмейстера Вейса, но никогда доселе не видывал его. В частности, знал, что он видный представитель виленского кагала, пользующийся тут большим почетом.

Русским Лейба владеет неважно, так что разговаривали мы по-немецки. Разговор, впрочем, был достаточно короток, да, в общем, дело было и не в разговоре, а в том замечательном даре, который преподнес мне сей виленский каббалист.

Закс вытащил из кармана засаленный бумажный пакет, из коего извлек надорванный листок. Я сразу приметил, что там есть какое-то сообщение, набранное типографским способом. Придвинувшись поближе, я вдруг увидел, что сообщение сделано на французском.

А взяв листок в руки, я сообразил, что передо мной обращение Бонапарта к своим солдатам. Начав читать, сразу же обратил внимание, что там речь идет о покорении России и о победе над императором Александром; вообще текст был составлен в высшей степени высокопарно и хвастливо.

“Так-так-так, — пронеслось у меня в голове, — а как же регулярные уверения в мире и дружбе, коими полны послания Бонапарта к нашему государю?..”

У Закса же я спросил: “Вы можете оставить мне это?”

Он тут же в знак согласия мотнул головой и радостно заулыбался. Я хотел заплатить ему, но аптекарь решительнейшим образом отказался. Интересно, что им движет больше — любовь к России или ненависть к полякам?

Как только аптекарь Закс ушел, я тут же бросился со своим приобретением к Барклаю-де-Толли.

Михаил Богданович был доволен сверх меры и сразу же заторопился к государю.

Александр Павлович передал с ним для меня благодарственную записку — ее недавно принес ко мне на квартиру адъютант главнокомандующего.

Когда я вернулся, меня опять ждал аптекарь. “Что еще? — спросил я у него. — Может быть, ты хочешь назад бумагу?”

Лейба отрицательно мотнул головой.

— Что же тогда? — спросил опять я.

— Мой сын готов выполнить любое ваше поручение. Он хочет помогать вам, — тихо, но уверенно промолвил аптекарь.

Такого поворота я никак не ожидал. Пытаясь смазать, скрыть непроизвольно выскочившую улыбку, я обратился к аптекарю Заксу с такими словами:

— Сколько же вы хотите?

Аптекарь отшатнулся при этих словах, а потом прошептал, причем достаточно внятно:

— Мой сын за это ничего не возьмет; слышите — ничего. И ни при каких обстоятельствах.

— Ладно — сказал я. — А польский он знает?

Видно было, что аптекарь просто оскорбился этим вопросом. И в самом деле, он сказал почти возмущенно:

— Мой сын знает много языков.

— Сколько же? — насмешливо спросил я.

— Он читает по-арамейски “Зоар”, что означает, к вашему сведению, “книга сияния”, “книга блеска” (конечно, сияния божественного), и еще говорит на девяти языках.

— Хорошо, хорошо. Пусть завтра с утра подойдет ко мне — я отправлю его в Варшаву. Будет одно срочное поручение. Выехать придется завтра же.

Старик был вне себя от радости, он явно был счастлив, что потрафил своему сыну, что выполнил просьбу своего ребеночка.

А я мысленно представлял, как во время вечерней прогулки с Барклаем-деТолли буду пересказывать в лицах эту забавную сценку.

Да, кажется, у меня появился новый агент. Посмотрим, какой будет из него толк. Скоро это станет ясно.

Апреля 20 дня. В 10-м часу вечера

Гуляли мы в парке, прошли Замковые ворота, Замковую улицу, дойдя до костела. К нам присоединились дежурный генерал Кикин, полковник Закревский и генерал-интендант Егор Францевич Канкрин.

Последний всех смешил — он и в самом деле бывает уморителен. Но наслаждаться Канкриным пришлось, увы, совсем не долго: Барклай-де-Толли довольно скоро отвел меня в сторону. И вот что он мне рассказал.

За отыскание французских шпионов полицмейстеру Вейсу дан орден святого Владимира 4-й степени, мой правитель канцелярии произведен в новый чин. Я один, все это провернувший, остался ни с чем.

Мне пришлось довольствоваться тем, что другим достались награды за мои труды и за неукоснительное исполнение моих приказаний. Барклай-де-Толли добавил доверительно: “Вас обошли, чтобы Балашов не обиделся, все-таки он министр”.

Еще Барклай поведал мне, что полякам, арестованным по приказанию Балашова и отпущенным мною, государь приказал выдать по сто рублей ассигнациями.

Барклай также сообщил весьма торжественно: “С завтрашнего дня вы официально вступаете в должность начальника высшей воинской полиции при особе военного министра. Его величество велел вас поздравить”.

Вернувшись с прогулки, я, несмотря на крайнюю усталость, занялся разбором накопившейся корреспонденции, особенно обращая внимание на донесения Шлыкова, кои мне все более и более нравились.

Интересную записку прислал Вейс. Наблюдение показало, что к здешнему купцу Менцелю каждый день наведываются граф де Шуазель и аббат Лотрек.

Все это сильно смахивает на самый настоящий заговор. Конечно, стоит продолжать следить, но боюсь, что этого уже недостаточно — нужно тем или иным образом проникнуть в дом, занимаемый купцом. Там явно что-то не чисто.

Кажется, я знаю, что делать.

Завтра же призову полковника Розена и предложу ему совершить загородную прогулку с нашим купцом, а в это время полицмейстер Вейс пусть потрудится в милом особнячке Менцеля.

Вейс просто обязан добыть нужные бумаги. Любой ценой. Сей операцией я и ознаменую свое вступление в должность директора высшей воинской полиции.

В который раз перечитывал бессмертных “Разбойников” Шиллера и рыдал от восторга.

Апреля 21 дня. Пять часов пополудни

В девять часов утра сын аптекаря Закса уже был у меня.

Действительно, языками он владеет отменно — я с ним болтал попеременно на французском, немецком, испанском и итальянском. Вообще, мальчик в высшей степени понятливый и резвый не только на ноги, но и на голову: соображает он поистине молниеносно, с какой-то бешеной скоростью. Полагаю, с ним можно будет и даже стоит иметь дело. Он сгодится. Только бы он не сбежал от нас.

Сын аптекаря несколько раз кряду повторил, что хочет идти учиться к какому-то ребе Шнеуру-Залману из местечка Ляды в Могилевской губернии, величайшему мудрецу и знатоку тайн Каббалы; он еще называл его “Альтер ребе” (старый ребе), и вообще когда говорил о нем, то глазенки этого неуемного мальчишки загорались каким-то особым огнем.

Я дал ему все необходимые инструкции, и Закс-младший уже отправился в Варшаву.

С Богом! Верю, что ему будет сопутствовать удача.

Потом явились полицмейстер Вейс и полковник Розен (последний, естественно, вместе с Лангом — один ведь он не ходит).

Мне показалось, что все они не очень верят в удачный исход предстоящей акции: во всяком случае, они выглядели несколько смущенными и пребывающими в нерешительности. Но я не обратил на это ни малейшего внимания, ибо знал, что улов будет.

Так и оказалось.

Уже через полтора часа явились сияющие Розен и Ланг. Они вдвоем тащили огромный мешок, набитый бумагами.

Там было несколько инструкций от французского резидента в Варшаве барона Биньона, полковничий патент на имя Менцеля, подписанный самим Бонапартом, и целая связка писем графини Алины Коссаковской (причем последнее, как я успел сразу заметить, было датировано вчерашним днем). Письма эти, отправив Розена и Ланга, я изъял и оставил себе на память, а все остальное аккуратно сложил в объемистый свой портфель — будет, что показать государю, вечером у меня назначена с ним встреча.

Буквально через десять минут после ухода Розена и Ланга ко мне ворвался бледный, крайне напуганный Менцель. Он истошно вопил:

— Пока я был за городом, ко мне ворвались неизвестные, перевернули весь мой дом, забрали все мои бумаги по торговым делам. Спасите, голубчик Яков Иваныч, прикажите отыскать разбойников и заставьте их вернуть мне бумаги, а то я буду окончательно разорен.

Я как мог успокаивал купца и обещал тут же вызвать полицмейстера Вейса и приказать ему нарядить следствие.

Когда Менцель наконец ушел, я принялся рассматривать письма Алины Коссаковской, и вот к какому заключению я пришел.

Вездесущий Шлыков не случайно не нашел следов прелестной Алины за пределами Вильны, ибо она этих пределов и не покидала. Ее подруги во главе с Агатой Казимировной ушли, а она осталась, в чем убеждали некоторые подробности ее последних писем. Графиня Коссаковская, подосланная Наполеоном убить государя императора Александра Павловича, все эти дни находилась здесь, в Вильне.

Это неожиданное открытие меня самого весьма озадачило.

Что же делать? Как найти эту чертовку?

А найти ведь необходимо (не то она еще явится пред светлые очи нашего императора), найти и выслать… или?..

Апреля 21 дня. В 6-м часу вечера

Завидев меня, Александр Павлович бросился с поздравлениями. Кажется, он был и в самом деле рад и выглядел вполне довольным, хотя быть до конца уверенным, что его поздравления были совершенно искренними, я все-таки не могу. Тем не менее он долго и сердечно поздравлял меня.

Когда с этой ритуальной частью было покончено, император стал расспрашивать меня о новостях.

Вместо ответа я вывалил на стол гору бумаг. Александр Павлович брал в руки каждый листок и внимательно рассматривал его; был он при этом необычайно сосредоточен. Так прошел целый час, никак не менее.

Наконец, отложив последний листок, государь широко и радостно улыбнулся и, кажется, вполне прочувствованно сказал: “Как же я был прав, подписав указ о твоем назначении!” И добавил потом: “Я ведь до самого последнего момента сомневался, ибо Балашов каждодневно болтал мне о тебе самые разные гнусности. Я обязательно расскажу ему о твоей чудесной находке”.

Государь замолчал. Молчал и я. Вдруг он резко приблизился ко мне, положил руку мне на плечо и заметил: “А Менцеля пока не арестовывайте, посмотрим, как он поведет себя далее. Отобранные же у него бумаги велите списать и верните ему. А за домом купца слежку не оставлять ни на миг”.

Ей богу, если бы Александр Павлович не был императором, быть ему первоклассным шпионом. Сына аптекаря, конечно, ему не превзойти, но всех остальных — запросто.

Апреля 21 дня. Двенадцать часов ночи

Вернувшись от государя, я посадил сразу трех писарей снимать копии с менцелевских бумаг.

В семь часов вечера неожиданно явился аптекарь, необычайно довольный и какой-то приподнято, торжественно веселый.

Он принес записку, которую передал из Варшавы его сын. В ней сообщалось, что Бонапарт собирается прислать в Вильно с разведывательной миссией своего генерал-адъютанта графа де Нарбонна.

Не понимаю, как этот мальчишка мог так быстро все разузнать? Недаром, впрочем, говорят, что жидовская почта на сутки опережает фельдъегерей и курьеров. Ладно, передают быстро, но как можно приехать в Варшаву и тут же получить такой улов?! Вот что для меня непостижимо.

О Нарбонне, личном шпионе Бонапарта, я давно собираю по крохам сведения. Это фигура прелюбопытнейшая. Вот что удалось мне узнать.

Граф де Нарбонн был военным министром в последнем правительстве Людовика XVI, а теперь он один из ближайших сподручных Бонапарта, его шпионско-дипломатический агент. Возвышение его, говорят, призошло следующим образом (слышал от Александра Павловича).

Граф Луи де Нарбонн (comte Louis de Narbonne Lara), вернувшись после революционных бурь во Францию, проживал в Париже в полной безвестности и в обстоятельствах достаточно стесненных, и главное, что он был не у дел. Выхода казалось бы не было. Но граф был не промах.

Бонапарт, который был тогда первым консулом, учредил орден Почетного легиона, и в числе первых кавалеров этого ордена оказался лакей графа де Нарбонна (он принимал участие в египетском походе).

Граф объявил своему слуге, что не может держать у себя лакеем человека, который отныне ему равен. Он тут же посадил новоявленного кавалера с собой за стол и угостил вином.

Бонапарт, узнав об этом, пришел в восторг от поступка Нарбонна и пожелал немедленно с ним познакомиться. В скором времени Нарбонн стал его адъютантом.

В 1809 году Бонапарт произвел его в дивизионные генералы и начал возлагать на него военные и дипломатические поручения. Через какое-то время он его назначил посланником при баварском короле, а потом вызвал его в Париж, произвел в генерал-адъютанты и назначил состоять при своей особе.

Граф де Нарбонн — серьезный противник (хитрец, каких мало; одна надежда на его природно-аристократическую самонадеянность), и к его возможному приезду следует основательно подготовиться, ибо обвести его вокруг пальца не так уж просто. Но это во что бы то ни стало надо будет сделать.

О записке аптекарского сына надо будет немедленно сообщить императору.

Ай да мальчишка! Но не обхитрили ли его в Варшаве? Неужто Бонапарт и в самом деле собирается послать в Вильну графа де Нарбонна?

Нужно как следует обдумать это и только потом уже докладывать Александру Павловичу. Страсть как не хочется попасть впросак. С другой стороны, так важно доложить первым.

Посоветуюсь с Барклаем, а лучше всего — с генерал-интендантом Канкрином, его гениальный ум финансиста изворотливее и как-то гибче.

Этот ход моих рассуждений прервало появление полковников Розена и Ланга. Они притащили мне два объемистых свертка: в одном были оригиналы менцелевских бумаг, а в другом — писарские копии. Уложив в обитый железом сундук, что стоял в углу кабинета, все копии, я отослал поручика за купцом, приказав привести его немедленно.

Через полчаса явилась троица. Розен и Ланг ухмылялись, а Менцель дрожал как осиновый лист, взгляд его был мутный и блуждающий. Полковники остались стоять у двери, а купец бросился ко мне, крича что-то невнятное. Я взял со стола сверток и протянул Менцелю, молвив при этом: “Кажется, мы все разыскали, любезнейший”.

Купец задрожал еще больше, судорожно схватил сверток и, ни слова не говоря, выбежал. Мы в голос тут же расхохотались. Когда приступ смеха закончился, я сказал Розену и Лангу: “Господа, не спускайте глаз с его дома и каждый вечер представляйте мне список лиц, посещающих его. И стоит подружиться с кем-нибудь из его слуг”. Розен понимающе кивнул: он легко знакомился с лакеями лиц, находящихся на подозрении, и отличнейшим образом спаивал их — ему это не впервой.

Генерал-интендант Канкрин принял меня в девятом часу вечера. Когда я вошел, он играл на скрипке и играл невообразимо плохо, но по лицу его видно было, что он самозабвенно наслаждается своей игрой. Увидев меня, он не только не прервал свое занятие, а, наоборот, продолжал пиликать с еще большим энтузиазмом. Я уставился в стоявший в углу кабинета страшный зеленый зонтик и стал ждать.

Наконец пиликанье закончилось, и чудак многозначительно поглядел на меня. Я понял, что нужно хвалить его игру, и стал выдавливать из себя какие-то жалкие и, в общем-то, малоубедительные комплименты, но Канкрин был доволен и весь расплылся в улыбке. Не постигаю, как можно иметь такие странности и одновременно быть таким умницей.

Получив требуемую дозу похвал, генерал-квартирмейстер осведомился, что же меня, собственно, привело к нему.

Я рассказал в общих чертах Канкрину о варшавском донесении, прибавив, что оно единственное в этом роде, что другие агенты молчат — нет буквально больше ни одного сообщения о возможной миссии генерала Нарбонна в Вильну.

— Галупчик, не пойтесь профала, — сказал на своем невозможном русском языке, — фолка пояться ф лес не хотить. Нарпонн весьма опасен. Нушно пыть котофыми к его фстрече. Пеките и расскашите фсе касутарю. Неметленно, галупчик, неметленно.

Я тут же бросился к государю (до этого я еще успел забежать к Барклаю-де-Толли и наспех посоветоваться, но он совершенно не знал, как поступить, заметив только, что не мог бы работать с агентами и при этом не доверять им; на это я отвечал, что я верю всем, но всех пытаюсь проверить).

Александр Павлович был милостив, долго расспрашивал меня, живо интересовался подробностями разрабатываемых мною операций. Особо он спросил, установлена ли слежка за домом купца Менцеля и просил сразу же докладывать, как будут оттуда известия. “Это крайне важно, — резонно заметил он. — Менцель, судя по всему, связан с резидентом Бонапарта в Варшаве, но как они сообщаются друг с другом, кто у них исполняет роль курьера, вот в чем вопрос”. Я отвечал, что в скорейшем времени мы непременно узнаем об этом. Я и в самом деле так думаю.

Когда же государь спросил о новостях, то я тут же выложил ему сведения, полученные мною от сына аптекаря. Сведения эти произвели необычайно сильное впечатление.

Александр Павлович был явно не на шутку взволнован. По прошествии нескольких прошедших в полном молчании минут он спросил меня: “Зачем же Бонапарт собирается послать в Вильно Нарбонна, как ты считаешь?”

Я отвечал, что причин тут может быть несколько. Конечно, Бонапарт очень хочет знать, насколько готовы мы к войне. Но одновременно он через графа Нарбонна постарается уверить ваше величество в том, что сам он к войне не готовится.

— Ты прав, — заметил государь, — что ж, будем ждать.

Потом он поведал мне, что Нарбонн — потомок знатнейшего испанского рода, с XIII века владевшего графством Нарбонн в Южной Франции, что на гербе Нарбоннов начертан девиз: “Nous ne descendens pas des rois, mais les rois descendent de nous” (Не мы от королей, а короли от нас), что граф получил блистательное образование, слушал лекции по международному праву в Страсбурге, дружил со знаменитой мадам де Сталь и другими парижскими литераторами.

От происхождения Нарбонна разговор перекинулся на мое происхождение. Государь стал расспрашивать о моих родителях.

Вот что вкратце я поведал ему.

Фамилия моего деда со стороны отца была de St. Glin. Женат он был на девице de Lortal. Жили в своем поместье, расположенном у берегов реки Адур. Старший сын моего деда поступил в военную службу и дослужился до бригадного генерала.

Мой же отец, который был младшим сыном, был предназначен для духовного звания. Он пошел в монастырь, но через некоторое время бежал, ибо монашеская жизнь пришлась ему совершенно не по вкусу. Через некоторое время он прибыл в Париж вместе с родственником своим chevalier de la Payre. Отец мой поступил капитаном в королевские мушкетеры.

Он поссорился с одним офицером, который обозвал его беглым монахом. Дело закончилось дуэлью, на которой отец заколол своего соперника. Секундантом его был chevalier de la Payre. Спасаясь от судебного преследования, мой отец со своим секундантом бежали в Россию и остались там навсегда.

В 1775 году отец женился в Москве на девице de Brocas. Через год родился я. Отец мой давно умер, а chevalier de la Payre жив и обитает в Москве. Наезжая в первопрестольную столицу нашу, я с ним всегда встречаюсь.

Государь просил, чтобы я познакомил его с шевалье. Я обещал.

Позднейшее примечание.

Мне не удалось выполнить свое обещание.

Chevalier de la Payre погиб летом 1812 года от рук наполеоновских солдат. Он явился перед вошедшими в Москву французами в темно-синем своем мундире с красными обшлагами и шляпе с белым бантом. Соотечественники спросили его, отчего на шляпе его не нововведенный бант tricolore! Завязалась ссора. Французы, назвав его vilain royaliste, бросились срывать с него мундир и шляпу. 85-летний старик обнажил шпагу и пал, защищая мундир и белый бант своего короля.

Апреля 22 дня. Четыре часа пополудни

С утра я приказал вызвать к себе аптекаря. Вскоре он явился.

Говорили мы совсем не долго. Я попросил его узнать, кто передает в Варшаву корреспонденцию виленского купца Менцеля. При этом я сообщил, что это и важно, и срочно. Старик обещал все передать сыну.

В полдень, прогуливаясь по Немецкой улице, я встретил графа Тышкевича с сыном и аббата Лотрека.

Завидев меня, они испуганно переглянулись и замолчали. Лица их вытянулись, а на лбу у аббата даже появилась испарина.

Я, делая вид, что ничего не примечаю, начал с ними беседу, точнее, молол всякую чепуху, забавляясь паникой, в которой они продолжали пребывать. Вскоре к нам подошел граф Шуазель — общего испугу явно прибавилось. “Ну что ж, покину вас, мои милые заговорщики”, — сказал я и удалился, оставив троицу в полуобморочном состоянии.

Я спешил в трактир Кришкевича, у меня там была назначена встреча с полицмейстером Вейсом и с приехавшим из Ковно майором Бистромом.

Вейс рассказал, что после ограбления граф Шуазель, аббат Лотрек и граф Тышкевич решительно перестали посещать купца Менцеля, просто исключили того из круга своего общения. На что я ответствовал, что за домом купца Менцеля все равно надо следить — это личное распоряжение государя.

У меня был важный разговор с майором Бистромом. Прежде всего я сообщил ему, что в Вильну собирается с визитом граф де Нарбонн, и дал указание, чтобы движение Нарбонна пролегло через проселки, дабы он не видел наших артиллерийских парков и расположения наших частей.

Бистром обещал все в точности исполнить. На мой же вопрос о положении дел в Вильно он отвечал, что там очень не спокойно — поляки ждут не дождутся прихода французов; вся надежда на жидов, горой стоящих за нашего императора.

Не успел я возвратиться к себе, как явился Менцель. Купец не был в состоянии испуга, но был явно взволнован.

Излившись в благодарностях по случаю отыскания его бумаг, он, запинаясь, спросил, все ли до конца я ему отдал — у него были частные письма от одной дамы, и их нет в той пачке, что я вернул.

И тут я все понял: письма графини Коссаковской я ведь спрятал у себя и не дал их скопировать. Но на моем лице ничего не отразилось: я холодно сказал, что отдал совершенно все из того, что мне принесли полицейские чиновники.

“А разбойников еще не нашли?” — робко и даже угодливо осведомился Менцель. Я скупо отвечал, что они уже содержатся под стражей, но, пока идет следствие, я ничего сказать ему не могу. Менцель опять рассыпался в благодарностях и наконец уполз.

Когда его бесформенная, расплывшаяся фигурка исчезла, я опять принялся за письма Алины. Я все больше и больше убеждался в том, что она находится в Вильне. Сомнений не было совершенно никаких.

Но как же ее найти? Это нужно сделать как можно быстрее. Может поручить следить за домом Менцеля еще одному нашему человеку?

Дом Менцеля — это единственная зацепка. Нет, лучше всего, чтобы наш человек устроился к Менцелю истопником или садовником, в общем, чтобы проник внутрь.

Апреля 22 дня. Одиннадцатый час ночи

Наш человек (Станкевич) уже служит у Менцеля. И шлет на мое имя донесения.

В самом деле, граф Шуазель и аббат Лотрек перестали ходить к нашему купцу.

Но вот что поведала Станкевичу одна горничная, которой, видимо, он понравился.

Уже несколько месяцев Менцель посылает каждое утро к столу аббата Лотрека свежие овощи и фрукты. За провизией приходит экономка аббата Лотрека.

Что же получается? Аббатик наш перестал навещать Менцеля, а вот экономка аббата является каждая утро. Что-то тут нечисто.

Я попросил Станкевича, чтобы со слов горничной он дал описание того, как выглядит экономка. И вот что стало известно.

Горничная НИКОГДА не видела лица экономки аббата Лотрека. Никогда. Но фигурка у нее, как предполагает горничная, изумительно стройная. Все дело в том, что экономка приходит в дом купца Менцеля, будучи неизменно укутанной в широкую голубую шаль.

Неужели это она? Не верю своему счастью!

А в руке экономки аббата Лотрека — неизменно плетеная корзинка, плотно прикрытая опять же голубым платком.

К девяти часам вечера ко мне прибежал аптекарь. Он весь запыхался. Лицо его было залито потом. Видно было, что он страшно спешил.

Невероятно, но аптекарь принес записку от своего сына из Варшавы. Жидовская почта — это что-то совершенно фантастическое, немыслимое, такое, во что трудно поверить.

И второе. Мальчишка уже успел узнать, что письма из Вильны присылает в Варшаву аббат Лотрек.

Вырисовывается весьма стройная картина.

Поляки и вообще все, сочувствующие Бонапарту, здесь собирают сведения, которые, видимо, хранятся в доме у купца Менцеля. Потом приходит эта чертовка Алина (а это несомненно она, точно она), все забирает и передает аббату Лотреку, который сам боится теперь появляться у Менцеля. Аббат же пересылает добытый материал французскому резиденту в Варшаве барону Биньону.

Завтра на рассвете беру караульных и наношу визит аббату Лотреку.

Я попросил Станкевича узнать, в какое время экономка обычно выходит из дому. Он уже ответил мне, ссылаясь опять-таки на горничную, что происходит это около восьми часов утра.

Апреля 23 дня. Полдень

Полковники Розен и Ланг прибыли ко мне ровно к семи часам утра, как мы с ним и уславливались накануне. С ним были три караульных солдата, но они остались ждать внизу. Полковники же поднялись ко мне, мы с ними еще успели выпить чаю и закусить баранками.

Предварительно я заказал большую дорожную карету с занавешенными окошками — за кучера должен был быть один из караульных.

В половине восьмого утра мы все погрузились в карету, и где-то без десяти восемь я уже стоял перед особнячком аббата Лотрека. Ждать пришлось совсем не долго.

Минут через пять двери открылись, и выпорхнула Алина. Никаких сомнений не было. Конечно, это была она, пусть и закутанная в неизменный голубой платок, столь шедший к ее глазам.

Я подбежал к Алине, схватил ее за плечи и рывком швырнул ее в карету. Девушка не успела издать ни звука, только корзина вывалилась из ее нежнейших ручек и покатилась по тротуару.

Как только тело девушки плюхнулось на дно кареты, кучер-караульный яростно хлестнул плетью, и мы тут же рванули.

Доехали совершенно благополучно.

Допрашивал я Алину в своем кабинете и без свидетелей — Розен и караульные остались ждать за дверьми.

— Графиня Коссаковская, — сказал я. — Приближается война. Вам опасно оставаться в приграничной территории. Вы будете высланы из Вильны, и немедленно. Этого требуют соображения безопасности Российской империи. Во избежание очень крупных неприятностей для вас лично и для всего вашего семейства вы сейчас напишите бумагу, в коей уведомите ваших виленских друзей, что получили срочное задание и посему отбываете из этих мест, а что ваши обязанности здесь будет исполнять Степан Григорьевич Шлыков.

Уже через час Алина тряслась в карете, прикованная одной рукой к креслу. Напротив нее сидел офицер виленской полиции, приставленный к ней полковником Розеном.

Путь был не близкий. Я приказал отвезти графиню Коссаковскую в одну из центральных губерний, с глаз долой.

Тем временем я вызвал к себе поручика Шлыкова, одного из лучших моих сотрудников. Когда он явился, я сообщил о провале курьера виленских бонапартистов и вручил ему записку, которую мне удалось вырвать у прелестной Алины. И еще я сказал ему:

— Теперь курьером будете вы, любезнейший. А для меня будете делать копии со всех донесений, которые вам будут давать у Менцеля. И не забывайте, Шлыков, что отныне вы — сторонник Бонапарта. Я верю в вас, верю, что не подведете меня. А это вам на необходимые расходы.

И вручил ему кошелек, туго набитый червонцами.

Апреля 23 дня. В одиннадцатом часу ночи

Днем заходил полицмейстер Вейс. Он доложил, что купец Менцель ни с кем более не встречается.

На экономку же аббата Лотрека, которая каждое утро являлась в дом Менцеля, наши люди не обратили никакого внимания. Хороши же они после этого! Где были их глаза? Возмутительное разгильдяйство.

В пять часов пополудни я пришел к государю, и мы с ним гуляли в парке.

Естественно, не называя Алины, я рассказал, что курьер виленских бонапартистов разоблачен, пойман и что на его место удалось провести моего сотрудника Шлыкова.

— Каков он? Справится? Его не разоблачат? — озабоченно осведомился государь.

— Ваше величество, поручик Шлыков сообразителен, инициативен и исполнителен чрезвычайно. Я им доволен сверх меры. Без всякого сомнения, на него можно положиться. Это один из самых лучших моих людей если не считать нового варшавского агента, который, если продолжит, как начал, то скоро превзойдет всех остальных.

— Замечательно, Санглен, просто замечательно. Обязательно в дальнейшем показывай мне и Барклаю-де-Толли копии тех документов, что будет передавать тебе поручик Шлыков. Кстати, стали поступать сообщения о возможной миссии генерала Нарбонна сюда, в Вильно, но первой ласточкой был именно ты. Я буду это помнить… А что это за варшавский агент, ты никогда мне о нем не рассказывал до сей поры?

Я тут же поведал государю о старике аптекаре и его сыне, подающем совершенно особые надежды и имеющего совершенно неоценимые способности для моего ведомства.

Александр Павлович был доволен чрезвычайно и сказал, что непременно ожидает продолжения этой удивительной истории о юном каббалисте, вступившем в единоборство с разведкой Наполеона.

Весьма заинтересовали его величество и волшебные свойства жидовской почты, опережающей даже фельдъегерей и царских курьеров.

— Я только не понимаю, — заметил озадаченный император, — как же можно объяснить эту загадку. Не по воздуху же они летают? Я верю, верю вам, только не понимаю, как это происходит.

Подошедшие Барклай-де-Толли и Закревский, начальник его Особой канцелярии, подтвердили существование чудодейственной жидовской почты, но вразумительно объяснить сего явления так и не смогли.

— Пойду спрошу у Канкрина, — сказал император, — он как гениальный финансист должен и тут разобраться.

И добавил, чуть улыбнувшись:

— Злые языки поговаривают, что он сам из жидов.

Когда Александр Павлович ушел, я, Барклай-де-Толли и Закревский отправились в трактир Кришкевича. Там к нам присоединился начальник артиллерии Первой Западной армии граф Кутайсов (генерал-майор Александр Иванович Кутайсов, геройски погиб под Бородином 26 августа 1812 года. — Позднейшее примечание Я. И. де Санглена) — человек, отличный во всех отношениях.

Вернувшись к себе, стал разбирать почту и ответил на самые неотложные письма.

Между прочим, из Гродно прислал записку майор Лешковский. Среди разного рода сведений, большей или меньшей степени важности, он сообщил одну любопытную историйку. Записываю ее.

В местечке Ляды Могилевской губернии живет ребе Шнеур-Залман. Жиды почитают его каким-то особенным мудрецом (говорят, что у него около десяти тысяч учеников — что-то не верится!). Его устные беседы записываются и расходятся по всему свету.

По доносу он был арестован в 1798 году и отвезен в Петербург. По повторному доносу — в ноябре 1800 года. Сидел в Петропавловской крепости. Был освобожден по личному распоряжению императора Павла Петровича, говорят, зашедшего к нему в камеру под видом следователя и имевшего с ним продолжительную беседу. Однако император Павел запретил старому ребе покидать Петербург, покамест его дело не будет разобрано в Сенате. Шнеур-Залман смог вернуться к себе в Ляды лишь в марте 1801 года, с воцарением государя Александра Павловича.

Так вот, сей ребе Шнеур-Залман еще в 1800 году, находясь в Санкт-Петербурге, объявил, что Бонапарт нападет на Россию и неминуемо эту войну проиграет — ему придется бежать.

Сей ребе, говорят, готовит какое-то атибонапартовское воззвание, в коем будто бы призывает всех жидов к борьбе с императором Франции.

А жиды в здешних краях почитают ребе Шнеура (хотя, конечно, есть у него и враги, как же умному человеку без врагов! Я это очень хорошо понимаю) как никого.

Лешковский повторил, что старый ребе открыл десятки, если не сотни школ (ешибот), в коих он попеременно вещает, а его сочинения, предельно ясно излагающие жидовские тайны, переписываются, ходят по рукам и пользуются необыкновенным спросом.

А завистники пишут доносы — им не нравится ясный ум старого ребе. Много раз его пытались поссорить с российскими императорами (Павлом и Александром), но каждый раз оглушительнейшим образом проваливались. Именно ясный ум старого ребе и ставил на его сторону российских императоров. Чего только ни делал министр и лирический поэт наш Гаврила Державин, чтобы упрятать Шнеура-Залмана в крепость, школы его закрыть, а сочинения уничтожить, но Бог не захотел этого!

Лешковский раздобыл где-то и прислал одно из поучений ребе (стоило бы его повесить и в канцелярии, и в Виленском замке, и вообще где угодно, хоть к дверям костела прибивай):

“Счастлив человек, который не следовал совету злодеев, и на пути грешников не стоял, и в обществе насмешников не сидел. Только к Закону Бога влечение его, об учении своем он думает днем и ночью. И будет он, словно дерево, посаженное у протоков вод, которое плод свой приносит во время свое и лист которого не вянет. И во всем, что он будет делать, — преуспеет. Не так — злодеи, подобны они мякине, уносимой ветром. Потому не устоят злодеи на суде, грешники — в собрании праведников…”

Да, надобно будет навести о старом ребе еще справки! Он в высшей мере любопытен.

Если уж он сумасбродного нашего императора Павла убедил, то, значит, что-то есть.

Апреля 24 дня. Три часа пополудни

С раннего утра дочитывал письма и отвечал на оные.

Потом пришли Вейс, Розен и Ланг. Ничего особенно интересного, впрочем, они не сообщили.

Шлыков прислал копии донесений, которые надо было переправлять в Варшаву. Я проглядел их, сделал выписки и спрятал в портфель, дабы вечером передать эти донесения государю.

Завтракал у графа Кутайсова (он пригласил меня вчера, когда мы ужинали у Кришкевича). Было весьма вкусно, занятно и даже полезно для меня, и вот в каком отношении.

Граф рассказал мне одну небезынтересную историю, касающуюся генерала Нарбонна, имя которого сейчас тут у всех на устах.

Передаю услышанный мною рассказ слово в слово. Но начну с общеизвестных фактов, с которых начал и Кутайсов.

Граф Луи Мари Жак Амальрик де Нарбонн был избран начальником национальной гвардии одного из департаментов Франции. Было это в 1790 году. Прибыв в Париж, он узнает, что теткам короля Людовика XVI угрожает опасность, в том числе и принцессе Аделаиде (когда-то он был ее камер-юнкером).

Граф берет теток короля под свою защиту, в качестве начальника национальной гвардии добивается, чтобы был подписан декрет Конституционного собрания, разрешающий им выезд из Франции. Более того, граф лично сопровождает их до Рима.

Впоследствии де Нарбонна объявляют в революционной Франции вне закона. Он живет в Англии, скрывается у своей приятельницы знаменитой мадам де Сталь в ее швейцарском замке Коппе. Во Францию граф решает вернуться лишь во время консульства Бонапарте. Его поначалу не продвигают по службе, но зато и не арестовывают, что уже было немало.

И, наконец, граф Нарбонн, благодаря случаю и благодаря своей феноменальной хитрости, резко прорывается вверх и не сразу, но становится в итоге при Бонапарте кем-то вроде главного шпиона.

Это все, что я хорошо знал и без Кутайсова, но вот добавления, которые он сделал, были просто ошеломительными, настолько ошеломительными, что в них как-то трудно поверить, во всяком случае сразу. Но Кутайсов утверждает, что эти сведения вполне достоверные и были им получены через Талейрана. Еще он ссылается на какие-то неизвестные в печати письма мадам де Сталь, конечно, имеющей что рассказать о своем старинном приятеле графе де Нарбонне.

Итак, совершенно новое, неслыханно новое в информации генерала Кутайсова сводится к следующему.

Граф Нарбонн — вовсе не граф Нарбонн. Ни больше ни меньше. А скорее, он принц. Вот так-то. Услышав такое, я, естественно, опешил, но виду не показал, продолжал спокойно слушать.

Кутайсов вопросительно смотрел на меня: он ожидал увидеть на моем лице явные следы изумления, и ему хотелось удивить начальника военной полиции, но я помалкивал.

Принцесса Аделаида приходится теткой несчастному королю Людовику XVI. Как-то очаровательная принцесса ненароком забеременела от наследника-дофина, то бишь от своего родного племянничка. Дабы скрыть грех принцессы, из Пармы вызвали графиню Нарбонн. Последняя, естественно, согласилась назваться матерью ребенка.

Мальчик воспитывался под опекой принцессы Аделаиды, которая души в нем не чаяла. Когда он немного подрос, она назначила его своим пажом, а затем и камер-юнкером. Но, конечно, мнимый де Нарбонн отлично знал и знает, что в его жилах течет королевская кровь. И это объясняет, почему Нарбонн спасал тетку короля: он спасал не тетку короля, а свою родную мать и свою мнимую мать.

Да, этот светский шалопай и придворный хитрюга, выходит, оказался верным сыном. Хитрость в соединении с верностью — это довольно редкое сочетание. Вправду говорят, что де Нарбонн чрезвычайно опасен.

Не знаю, верить ли до конца этой истории, но на заметку ее взять надо.

Так что не исключено, что к нам едет не граф де Нарбонн, а принц Бурбон!

В общем, можно сказать, что этот завтрак у графа Александра Ивановича Кутайсова получился просто захватывающим.

Апреля 24 дня. В десятом часу вечера

После обеда пришел старик аптекарь. Принес новую записку, переданную из Варшавы.

Случилось удивительное: мальчишка свел знакомство с самим бароном Биньоном, послом и по совместительству резидентом Бонапарта в Варшаве. Более того, каким-то непостижимым образом он втерся Биньону в доверие, более того, cумел себя выдать за активного сторонника Бонапарта.

Но поразительнее всего вот что: барон Биньон сказал мальчишке, что берет его к себе секретарем (что не удивительно: Закс-младший знает кучу языков).

Вот так-то! Это совершенно неслыханная удача. Ни одному из моих сотрудников такое никогда до сих пор не удавалось.

Я велел передать старику, чтобы сын его, не раздумывая, соглашался на предложение барона Биньона.

И еще поблагодарил его за сына — старик чуть не зарыдал при этом. И хотел уже вручить ему пачку ассигнаций, но он настолько решительно замахал руками, что мне даже стало стыдно за себя.

Никак не думал, что самых больших патриотов России я встречу в виленских жидах. Тут есть какая-то загадка, но я не берусь ее разгадывать (может быть, потом, когда на покое примусь за свои мемории).

Мне так же непонятно и то, зачем поляки столь упорно цепляются за Бонапарта, ведь он никогда не даст им свободы, а вот государь Александр Павлович в своих заигрываниях с ними может зайти достаточно далеко. Поляки могли бы им пользоваться, и это было бы умно, но они предпочитают измену. Да, странно и непоследовательно они себя ведут, в высшей степени странно.

Но какой чудный мальчишка оказался! А ведь закончится война, опять засядет за свой “Зоар” или, скорее всего, побежит все-таки к ребе Шнеуру-Залману, что очень жаль — столь даровитых шпионов, на самом деле, я почти не встречал на своем пути. Но ничего тут не поделаешь, деньгами ведь его не заманишь. Одно утешение, что он сейчас еще успеет пригодиться России-матушке — война ведь даже и не началась еще.

Интересно, как его захочет использовать барон Биньон? Может, в Вильну зашлет? Тут-то мы всех и вывели бы на чистую воду. Но оставим пока мечтания.

Около семи часов я встречался с государем.

Завидев меня, он тут же со смехом сообщил, что графы Кочубей и Нессельроде, заправляющие внешней политикой Российской империи, уже получили известие о готовящемся визите дивизионного генерала Нарбонна. Кочубей, говорят, был к Александру Павловичу прежде очень близок, но теперь между ними охлаждение. Тем не менее именно ему император поручил заведывание внешними сношениями, и это не случайно — граф занимается дипломатией чуть ли не с детских лет. Поручить-то поручил, но говорит о Кочубее и напарнике его Нессельроде с явной издевкой.

Так, совсем уже издевательски, государь добавил: “Кажется, милейший Санглен, они узнали об этом последними, но все-таки узнали до приезда графа, могло быть гораздо хуже”.

Кстати, о королевском происхождении Нарбонна Александр Павлович прекрасно осведомлен, это я ничего не знал, хорош начальник высшей воинской полиции! Ничего не скажешь!

Заговорили о министре Балашове.

— Санглен, он тобой недоволен, — сказал государь.

— Почему же, ваше величество? — осведомился я.

— Ты чересчур успешно разыскиваешь французских шпионов, — улыбаясь, отвечал он и добавил потом, подмигнув мне: — Так ты всех переловишь со своими резвыми ребятами, и ему ничего не останется. Пожалел бы человека.

— Ваше величество, — парировал я. — Ежели бы вы с Балашовым могли только представить себе сколько тут бонапартистов! Работы хватит не только на меня да на него, а на целую дюжину сыскных учреждений. Да тут все почти что за французов. Поголовно! Одни только жиды за вас!

— Значит, не будешь жалеть Балашова?

— Нет, ваше величество. Работенки предостаточно. Пускай ищет сторонников Бонапарте: они тут, почитай, на каждом углу.

Государь смахнул игривую усмешку с лица и сказал:

— Строгий ты, однако. Ладно, давай копии донесений в Варшаву. Погляжу потом, что удалось списать твоему Шлыкову. А Балашову-то, прежнему благодетелю твоему, можно будет показать?”

— Нет, ваше величество, я решительно против. Пускай ищет сам.

Александр Павлович шутил со мною, и самый тон его убеждал, что он мною в общем-то доволен.

А когда я поведал ему, какое предложение получил от резидента Биньона сын аптекаря, то он просто просиял, непритворно просиял.

Прощаясь, государь сказал, что непременно представит мальчишку к награде.

— Только имейте в виду, ваше величество, денежного поощрения своих трудов он никак не примет.

Государь вздрогнул, а потом, улыбнувшись, заметил:

— Санглен, где ты находишь таких сотрудников?

— Это они меня находят, ваше величество.

Апреля 24 дня. 12-й час ночи

Пришло донесение из Ковно от майора Бистрома. Пишет, что в последние дни у них стало совсем неспокойно.

По улицам города самоуверенно разгуливают целые группки французов с явно военной выправкой. На балах в городском собрании открыто превозносят Бонапарта. На стенах домов развешивают листки, агитирующие за императора Франции. Одни жиды не участвуют в этой общей вакханалии.

Бистром слезно молит о помощи. Его штат слишком малочислен для оказания серьезного противодействия бонапартистским акциям ковенских жителей (особенно активно купечество).

Я пообещал послать ему в подчинение несколько моих людей, и сделаю это сегодня же. Вызову полицмейстера Вейса, и с ним мы вместе отберем человек пять-шесть.

Начальник моей канцелярии Протопопов, человек в высшей степени дельный и чрезвычайно памятливый, припас для меня заметку о графе Нарбонне, весьма любопытную и во многих отношениях, может быть, и неожиданную.

Нарбонн скрывался в Англии, ибо у себя на родине революционными властями он был объявлен вне закона. В это время начался процесс над несчастным королем Людовиком XVI.

Узнав об этом, Нарбонн обратился к Конвенту с просьбой дозволить ему предстать перед трибуналом для защиты короля в качестве бывшего его министра. Когда же Конвент отказал ему в этом, он написал оправдательную записку в честь своего короля и передал ее в трибунал.

Людовик XVI попросил своего защитника Мальгерба горячо благодарить Нарбонна. Записка эта вошла в число документов, напечатанных в процессе этого несчастного короля.

Фактик, надо признать, интереснейший, добавляющий новые штришки к портрету интригана и карьериста, как принято обычно определять личность графа. Все не так-то просто, как часто это представляют.

Правда, Нарбонн не бросился все-таки в пасть Конвента, ограничившись посыланием записки, а вернулся только тогда, когда понял, что ему ничего не будет, когда опасность для жизни его точно миновала.

Хитер этот мнимый граф и незаконнорожденный принц, ничего не скажешь!

А приехал бы он во Францию, если бы Конвент разрешил ему защищать короля? Полагаю, что нет. Это великолепный мастер эффектного жеста. Да, он готов жертвовать собой, но только там, где его жертва никак принята быть не может.

С ним ухо держать надо востро. Истолковывая его поступки, нужно исходить из логики в высшей степени цинического свойства.

Протопопов сам в общем-то такого же мнения.

Я поручил ему что-нибудь еще разыскать для меня о Нарбонне. И желательно поскорее, пока министр полиции Балашов не узнал что-нибудь и не сообщил государю или пока Нарбонн не явился пред светлые очи Александра Павловича.

Апреля 25 дня. Шесть часов вечера

С раннего утра пришел полицмейстер Вейс, как и было условлено. Мы с ним отобрали наших людей для майора Бистрома. Завтра с утра они отправятся.

Прибегал старик аптекарь. Он был весь какой-то запыхавшийся, пот тек с него ручьями. Сообщил, что французский резидент в Варшаве временно отправляет его сына в Вильну, в распоряжение графа де Шуазеля.

Отлично! Это редкостная удача! Я сообщил старику, что государь намерен представить его мальчика к награде.

Еще сын аптекаря передал через отца копию инструкции, которую барон Биньон получил лично от Бонапарта.

Там было несколько пунктов. Вот некоторые из них: наблюдения за движением российских войск, сбор топографических и экономических статистических данных, перлюстрация и перевод захваченных бумаг и т. д.

Завтракал я у Барклая-де-Толли. Кроме непременных жены, адъютантов да злюки Закревского, были граф Кутайсов и граф Канкрин, Александр Иванович и Егор Францевич. Много говорили о светски разгульной жизни Бонапарта и его двора в Берлине.

Закревский рассказывал разные анекдоты. Все они были весьма грубого и не очень приличного свойства. Если бы Барклай-де-Толли был бы в ладах с русским языком, то он бы без всякого сомнения оскорбился. Но он ведь по-русски — ни гугу, как, впрочем, и его заносчивая женушка, и, видимо, по этой причине все сошло совершенно гладко.

По окончании завтрака я и главнокомандующий удалились в кабинет, потом к нам присоединился начальник моей канцелярии Протопопов. Последний вытащил приказания по военной полиции за последние дни, донесения моих сотрудников и разложил все это перед Барклаем-де-Толли. А я рассказывал о работе своего ведомства.

Барклай, впрочем, слушал не очень внимательно. Государь же просто впивается глазами в донесения моих сотрудников. Привлек его внимание и текст инструкции, присланной сыном аптекаря.

Я заметил, что главнокомандующему как-то не очень приятно вникать в дела военной полиции — он как бы брезгует. Ему, думаю, неловко заниматься делами, основанными на обмане, даже если это необходимо для блага отечества. Работа моего ведомства ему не очень по душе, хотя он и признает необходимость и полезность военной полиции. Барклай вообще в некоторых отношениях смешон и наивен.

Около часу дня прислал записку полковник Розен. Она неприятно удивила меня, и вообще содержащееся в ней оказалось полнейшей неожиданностью.

Розен писал, что получено известие о бегстве Алины Коссаковской.

Я уже стал подзабывать о прелестной Алине, хотя меня и мучили порой какие-то неопределенные предчувствия.

Графинюшка, без всякого сомнения, скоро объявится в наших краях. Но как и где ее искать?!

Пришел пакет от Шлыкова с копиями донесений, которые он должен был переправить в Варшаву, к французскому резиденту Биньону, моему старому недругу.

Сын аптекаря прислал новую записку, в коей вывел схему работы бюро барона Биньона: под его началом четыре офицера, в подчинении у каждого из них находится по 12 агентов — одни наблюдают на дорогах передвижение войск, другие следят за строительством крепостей, третьи доставляют через границу собранные сведения. При этом у каждого из офицеров была своя особая роль. Вандернот руководил агентурой с территории Австрии, а остальные трое (Романиус, Узембло и Сераковский) занимали должность плац-комендантов пограничных местечек и направляли агентурную деятельность в Прибалтике, Литве и на Украине.

Сведениям этим цены нет! То-то удивится государь!

В пять часов в трактире на Доминиканской я встретился со Станкевичем. Это наш человек, которого я определил работать в дом к аббату Лотреку. С тех пор мы не виделись — он только время от времени присылал донесения, весьма неглупо составленные.

Станкевич подробнейшим образом очертил круг лиц, навещающих аббата, точно описал, дал им характеристики. И вот что он еще рассказал мне.

Сегодня утром в дом аббата Лотрека постучалась молодая нищенка. Балахон, в который она была одета, был весь изодран и покрыт густым слоем пыли, а ноги были разбиты в кровь.

Аббат приказал оставить ее в доме. Нищенку помыли, одели во все чистое, обули и потом завели к аббату. Нищенка оставалась в его покоях часа три, не меньше. И потом аббат Лотрек несколько раз призывал ее к себе.

Уж не беглянка ли Алина эта нищенка? Завтра же с утра наведаюсь к аббату. А если это действительно Алина, то Шлыкову угрожает опасность — его ведь устроили курьером по записке, которую мне удалось вырвать у Алины.

В восьмом часу часу вечера я написал две записки — к Шлыкову и поручику Розену, — приказывая им явиться ко мне наутро к девяти .

Посмотрел текущую корреспонденцию и иду спать. На сердце тяжело, неспокойно, муторно.

Что-то узнаю завтра? Сыщется ли, наконец, Алина Коссаковская? Найдут ли Степана Григорьевича Шлыкова?

Честно признаюсь: боюсь новостей. Судьба же нашего Шлыкова меня просто страшит, форменным образом страшит. Не случилось бы худого. Конечно, до сына аптекаря ему далеко, но все-таки он работник исполнительный и дельный и во многих отношениях незаменимый.

Апреля 25 дня. Десятый час вечера

Полковники Розен и Ланг были у меня без пяти девять, а вот Шлыкова нигде не было, ну совершенно нигде.

Мы ждали около двадцати минут, но он так и не появился. Это был дурной знак, ибо Шлыков всегда отличался совершенно особой исполнительностью — он никогда не опаздывал.

Но делать было нечего, и мы поехали с обыском к аббату Лотреку.

Облазили весь дом, весьма обширный и поместительный, полный темных закоулков, но даже следов таинственной нищенки не нашли.

Аббат заявил нам (то есть мне, Розену и Лангу), что даже в глаза ее не видывал. Ясное дело, он ее переправил в надежное место, но сомнений никаких не было — прежде тут была Алина. Приходилось уходить несолоно хлебавши.

Я вернулся к себе. От Шлыкова ни слуху ни духу, и это просто ужасно: рождаются самые дурные предчувствия.

Подождал до часу, а потом отдал приказ по военной полиции разыскивать Шлыкова и девицу с приметами Алины Коссаковской. Особенно усиленная слежка по моему распоряжению была установлена за домом аббата Лотрека. Но она совершенно ничего не дала.

Вообще эта Алина, доставляющая нам столько хлопот, как будто растворилась. Убежден, что она непременно находится в Вильне, но только где? Не представляю, где ее искать. Совершенно очевидно, что она не станет прятаться у своих — у графа Шуазеля, аббата Лотрека, графа Тышкевича, Менцеля. Думаю, что милейшая Алина постарается проникнуть туда, где ее точно искать не станут.

А от Шлыкова вестей все не было. Никаких.

В пять часов я вызвал к себе полковников Розена и Ланга и отправил их с отрядом полицейских, дабы они разбились на две основные группки и пошли осматривать городской парк, глухие переулки, палисаднички.

Через два часа поисков квартальный надзиратель Шуленберх в палисадничке одного из домом на Остробрамской улице (за ратушей) обнаружил безжизненное тело, прикрытое большим листом бумаги. Сдернув лист и начав его рассматривать с внутренней стороны, надзиратель увидел, что это нечто иное, как портрет самого Наполеона Бонапарта. А лежавшего на земле он сразу узнал: то был наш поручик Шлыков, Степан Григорьевич.

Если бы не возвращение Алины, уверен, никто бы тут не догадался, что Шлыков числится по штату военной полиции.

Нужно искать Алину.

Теперь последняя моя надежда — сын аптекаря.

Как только Шуленберх ушел от меня, я тут же известил главнокомандующего и государя о гибели доблестного Степана Григорьевича Шлыкова.

Апреля 26 дня. Семь часов вечера

Сразу же после завтрака отправился в Виленский замок.

Император Александр Павлович страшно огорчен из-за гибели Шлыкова, что совершенно понятно, ведь это был единственный наш сотрудник, которому удалось попасть к виленским бонапартистам. При том у него был доступ к их переписке.

Мы на Шлыкова возлагали большие надежды, а теперь неожиданно все рухнуло. Кажется, вход в здешнее подполье для нас завален едва ли не окончательно.

Государь, как и я, считает, что единственный наш шанс отныне — это сын аптекаря (хоть бы только он не отступился от нас, не решил вдруг вернуться к изучению своей жидовской премудрости).

Еще государь полагает, что ситуацию может если не улучшить, то хотя бы несколько прояснить расследование по делу об убийстве Шлыкова.

Квартальный надзиратель Шуленберх, конечно, человек надежный и в высшей степени расторопный, но тут дело, как мне кажется, совершенно глухое.

Я не верю, что мы сможем выйти на след убийц. Нужны свидетели, и они, несомненно, есть, ведь, на самом деле, всегда найдется человек, который что-то видел, что-то слышал. Но ясно, что виленцы будут молчать как немые, не станут они содействовать врагам Бонапарте. Мы что-то узнаем, если только среди свидетелей окажутся жиды — едва ли не единственная опора наша в здешнем крае.

К часу дня явился ко мне квартальный надзиратель Шуленберх, и мы отправились пить кофий в трактир Кришкевича.

Шуленберх подтвердил едва ли не все мои печальные предположения — зацепок пока нет никаких: никто ничего не видел, никто ничего не знает. Глухо. Убийцы останутся на свободе, как я и думал.

Затем пришел ко мне сын аптекаря. Рассказал, что он уже устроился у графа де Шуазеля, тот взял его к себе секретарем.

Мальчишка успел скопировать целую пачку писем из тех, что граф успел ему надиктовать.

Естественно, я поблагодарил его за поразительную инициативность: между прочим, покойный Шлыков стал бы дожидаться приказа, но мальчишке, видимо, было невтерпеж. Перед сном почитаю письма, а завтра отнесу их государю.

Я предложил Заксу-младшему, дабы он попробовал отыскать следы Алины Коссаковской, видимо, скрывающейся где-то в Вильне.

Тут он вспомнил, что ее имя несколько раз сегодня всплывало в беседе де Шуазеля с графом Тышкевичем (он обедал у них), и пообещал прислушаться повнимательней к разговорам Шуазеля со своими гостями. Еще он пообещал, что все упоминания об Алине Коссаковской сгруппирует и затем изложит в особой записке.

Убийство Шлыкова все никак не выходит у меня из головы, а ведь запри мы эту Алину покрепче, ничего бы не было.

Апреля 26 дня. Двенадцатый час ночи

К шести часам вечера я опять пошел в Виленский замок, откуда мы отправились с государем на прогулку (вообще встречи наши, по мере накаления атмосферы, становятся все более частыми). Но прежде я передал его величеству копии писем, доставленные сыном аптекаря.

Александр Павлович остался весьма и весьма доволен. Он заметил даже, что это подлинные сокровища.

Когда же я рассказал его величеству, что мальчик взят графом де Шуазелем в секретари, то он просиял.

— Берегите ребенка,— заметил мне государь,— он нам крайне нужен, и ему ведь нет совершенно никакой замены.

Обедал я у графа Кутайсова. Там же были дежурный генерал Кикин и генерал-интендант Канкрин, как всегда забавно-оригинальнвй и проницательно-умный. Но в целом разговоры велись не слишком веселые. Убийство поручика Шлыкова как-то тяжело на всех подействовало.

Конечно, все мы знали, что население Вильны настроено против нас, против нашего государя. Но ведь это еще и ко всему было настоящее заказное убийство, убийство преднамеренное. Запахло настоящей войной, хотя Бонапарт еще пирует в Берлине.

Днем я встречался с полицмейстером Вейсом. Он докладывал об общей обстановке в Вильне, но особых новостей не было.

Вейс отличный работник, но только его нужно всегда подталкивать: он не станет ничего предпринимать, не получив предварительно четкой инструкции, но зато выполнит ее неукоснительно. Полицмейстер Вильны — идеальный исполнитель, что, конечно, отлично, но иногда этого оказывается недостаточным.

Виделся с государем. Он спрашивал меня, не вышли ли на след убийц Шлыкова, но утешить Александра Павловича совершенно нечем. Конечно, я знаю заказчика убийства (прелестную Алину), но ведь рассказать об этом его величеству я не могу.

Получил записку от сына аптекаря. Он зафиксировал все упоминания имени Алины Коссаковской, которые ему удалось услышать сегодня в доме графа Шуазеля, и сделал аналитическую сводку.

Вот его основные выводы.

Алина явно пребывает в Вильне, причем она находится в месте совершенно безопасном, находящемся вне всяких подозрений. Ни граф де Шуазель, ни аббат Лотрек, ни граф Тышкевич с ней личных встреч в эти дни не имели, но вся собранная ими информация стекается именно к ней — видимо, они состоят в тайной переписке, очевидно, осуществляемой через посыльных.

Отлично, мальчик! Нужно установить слежку за домом графа Шуазеля и проследить за маршрутами его лакеев. Тут уже можно копать.

Из Ковно прибыл майор Бистром, и я с ним отужинал в трактире у Кришкевича. Он благодарил за помощь, но сообщил, что бонапартисты наглеют буквально с каждым днем.

Майор смел и надежен, но его, как и Вейса, одолевает страх самостоятельных решений. Запросто могут отдубасить кого угодно, произвести наитщательнейший обыск, но думать боятся, боятся иметь свой взгляд на события. Эх, кабы можно было размножить сына аптекаря!..

После ужина гуляли в парке. Встретили Нессельроде и графа Кочубея. Они всегда ходят парочкой, видимо, по долгу службы. Полагаю, им кажется, что возглавляющие министерство иностранных дел России есть, на самом деле, род сиамских близнецов. Вообще, парочка довольно забавная.

В парке же к нам подошел квартальный надзиратель Шуленберх. Он доложил, что никаких изменений в деле по расследованию об убийстве поручика Шлыкова пока нет.

Апреля 27 дня. Три часа пополудни

Утром зашел ко мне проститься майор Бистром — он уезжал к себе в Ковно. Мы сердечно попрощались. Я пожелал ему всяческой удачи и попросил прислать ко мне в канцелярию список главных ковенских бонапартистов, но главное, чтобы он готовился к встрече генерала Нарбонна (я еще раз подчеркнул: необходимо проследить, чтобы были перекрыты главные дороги на Вильну, дабы для проезда Нарбонна остались лишь непролазные проселки).

Во время нашей сегодняшней встречи государь сообщил мне следующее.

Министр Балашов пообещал ему во что бы то ни стало разыскать убийц поручика Шлыкова.

И, лукаво блеснув глазами, государь добавил, что очень рассчитывает в этом деле на своего министра полиции, что таких обещаний попусту не дают, и т. д.

Он, видимо, ждал, что я кинусь на Балашова, но и я понял замысел его величества и не поддался.

А посему я сухо заметил, что шансы есть, конечно, но их чрезвычайно мало, ибо без помощи местного населения тут не обойтись, а оно помогать нам не хочет. “Посмотрим”, — отвечал мне Александр Павлович, все так же лукаво улыбаясь.

Когда я вернулся после аудиенции у императора, меня уже ждала совсем коротенькая записка, присланная сыном аптекаря. В ней сообщалось, что в разговоре графа де Шуазеля с аббатом Лотреком несколько раз мелькнуло имя Алины рядом с именем гражданского губернатора Лавинского. Это сообщение не очень понятно, но его необходимо использовать, — тут уже есть реальная зацепка.

Лавинский, конечно, не может быть заодно с бонапартистами, но для Алины он вполне может представлять немалый интерес: он вхож к государю, у него в доме живет министр полиции Балашов, там вообще толчется много полиции и важных военных чинов.

Но Алина вряд ли ходит к Лавинскому: она не покидает своего тайного укрытия, это очевидно. Как же и где они тогда встречаются?

Стоит установить слежку за домом губернатора, а лучше всего подкупить кого-то из его лакеев — так будет быстрее и надежнее .

Я вызвал правителя своей канцелярии губернского секретаря Протопопова и приказал ему отобрать из нашего штата трех кандидатов на роль лакеев и незамедлительно устроить их затем к Лавинскому.

Уже минут через сорок ко мне явились три бравых молодых человека, услужливых, нагловатых, подобострастных — в общем, форменные лакеи. Я дал им устно словесное описание Алины Коссаковской, сказал, что это опасная преступница и что в ее розыске заинтересован лично император Александр Павлович. Попутно я еще приказал присматриваться к Балашову и запоминать тех, кто его посещает. Затем я пожелал новоявленным лакеям скорейшего удачного выполнения задания и отправил их.

Пришла еще одна записка от сына аптекаря. Он сообщал, что во время обеда граф де Шуазель опять поминал графиню Алину Коссаковскую и губернатора Лавинского. Он даже привел весьма показательную фразу, произнесенную графом: “Губернатор прикрывает нашу Алину”.

Неужели этот мальчик в самом деле выведет нас на Алину?! Ох, как хотелось бы, ведь это так важно!

Апреля 27 дня. Десять часов вечера

Уже к шести часам вечера пришла записка от наших лакеев из дома Лавинского, заставившая трепетать мое сердце.

В записке говорилось, что в той половине дома, что отдана министру Балашову, прислуживает новая горничная.

Она настолько хороша собой, что министр полиции, завидя ее, сразу же начинает таять от удовольствия. Кажется, что как только он поднимает на нее плутоватые обычно глазки, у него происходит явное головокружение.

Между прочим, приметы горничной совпадают с описанием, которое я составил.

Еще в записке сообщалось, что горничную губернатору Лавинскому любезно прислал граф де Шуазель.

Да, спланировано было просто виртуозно: спрятать агента Бонапарта в доме губернатора, под прикрытием министра полиции — это и безопасно, и полезно для дела. Как только Алина заполучит в свои когтистые лапки генерал-адъютанта Балашова (а ведь к этому все идет), то тут она доберется и до государевых тайн, до тайн Российской империи.

Алину нужно схватить немедленно. Но как это сделать? Не могу же я в дом губернатора прийти с обыском, как и не могу там производить аресты. Это было бы сущим скандалом, который означал бы неминуемый конец моей карьеры. Необходимо что-то срочно придумать.

После получасовых размышлений я призвал к себе полковников Розена и Ланга и сказал им следующее:

— Господа, как вы знаете, агент Бонапарта графиня Алина Коссаковская бежала. Мне донесли сегодня, что она под видом горничной находится в доме губернатора Лавинского. Вы не можете явиться в дом губернатора с обыском, но вы можете выкрасть графиню. Вот и выкрадите ее. Как хотите, но выкрадите. Все. Идите. Жду вас с нею.

Через два часа в дверь моего кабинета раздался неестественно громкий стук. Когда я распахнул дверь, то на пороге увидел полковников Розена и Ланга. Они оба буквально плавали в поту. Они тащили большой ковер, свернутый в рулон. Оказавшись в центре моего кабинета, Розен и Ланг с видимым облегчением бросили свою ношу на пол кабинета.

Немного придя в себя, Розен и Ланг стали разворачивать ковер. И тут я увидел прелестную Алину. Бедняжка была принесена завернутой в ковер.

— Простите, графиня, за доставленные неприятности, — галантно сказал я, — но у нас не было выхода, ведь вы не хотели прийти к нам по своей воле. Видимо, с некоторых пор вам перестало нравиться мое общество, хотя прежде вы им отнюдь не брезговали.

Алина помолчала пару минут, а потом сказала тихо, твердо и решительно (только в глазах ее сверкало бешенство):

— Меня сейчас немедленно отпустят. Не думайте, что вам даром сойдет это похищение. Имейте в виду: вам придется отвечать за самоуправство.

Я громко и от души рассмеялся:

— Милая Алина, вас не только похитили — вас убили. А мне не только это сошло с рук — меня за это наградят. Забавно, что я разговариваю с покойницей, но это так. Вы — привидение, сошедшее со страниц готического романа. Вы любили готические романы, графиня?

И потом добавил уже без тени улыбки:

— Алина, из-за вас погиб поручик Шлыков — это был мой лучший сотрудник, и ваша казнь будет достойной компенсацией.

После этих слов я оборотился к Розену и Лангу и сказал спокойно:

— Даю вам час времени, господа полковники. В течение этого часа графиня Коссаковская должна покинуть наш земной мир. Ей необходимо срочно последовать за нашим другом, за нашим бедным Шлыковым, верно служившим государю и российской короне. Тело графини, господа, будьте добры положить на то же место, где был обнаружен наш геройски погибший поручик. И берите с собой поболее солдат — графиня стоит целого взвода. Все. Идите.

Я сел к столу и начал разбирать скопившуюся корреспонденцию. Но сначала написал записку к сыну аптекаря, в коей горячо поблагодарил его за оказанное содействие, и отметил, что он оказывает своей работой неоценимую помощь не токмо мне, не токмо нашему государю, не токмо империи российской, но и всем, кто борется с Бонапартом, узурпатором законной королевской власти.

В ближайшие же дни я просил его обращать особенное внимание на информацию, в которой в той или иной связи упоминается генерал Нарбонн.

А еще подчеркнул, что любое сообщение о том, что Бонапарте собирается покидать пределы Германии, имеет сейчас общегосударственное значение и что такого рода сообщение нам никак нельзя пропустить.

В седьмом часу вечера явились полковники Розен и Ланг, веселые и довольные. Розен с ходу сообщил мне, что графиня Алина Коссаковская уже лежит в палисадничке на Остробрамской улице, аккурат на том самом месте, где нашли нашего Шлыкова.

Я поздравил господ полковников с тем, что на одного агента Бонапарта (и какого агента!) в Виленском крае стало меньше.

Апреля 28 дня. В восьмом часу вечера

С утра забегал сын аптекаря. Он сообщил, что граф де Шуазель находится в страшной панике из-за пропажи Алины Коссаковской. Граф даже послал его бродить по городу и высматривать, расспрашивать и хоть как-то узнать что-нибудь о местопребывании Алины.

Я посоветовал придумать историю позаковыристей, пофантастичней и пострашнее.

— Почему же пострашнее? — тут же осведомился Закс-младший.

— Как, вы не знаете? Да ведь бедная Алина погибла при невыясненных обстоятельствах. Странно только то, что ваш патрон не знает ничего об этом, ведь о гибели юной красавицы судачит уже почитай вся Вильна. Полицмейстер Вейс нарядил следствие, а квартальный надзиратель Шуленберх с ног сбился, отыскивая следы убийц.

Сын аптекаря побежал докладывать об услышанном графу де Шуазелю, а я отправился к государю, который вызвал меня к себе запиской (ее, как обычно, доставил камердинер его Зиновьев).

Еще мальчишка рассказал мне, что вступил в переписку со старым ребе. Тот, оказывается, всячески поддерживает его в борьбе с Бонапартом.

— Но так, наверное, поступают и другие ваши мудрецы? — спросил я.

Закс-младший отрицательно замотал головой, а потом ответил мне:

— Нет, Яков Иваныч, многие стоят за Бонапарта. Но старый ребе написал мне, что Бонапарту мало быть императором, он хочет быть Богом, а это место уже занято. И еще старый ребе написал мне, что ежели победит Наполеон, то сие будет означать конец нашей веры. Наполеон ведь говорит, что мы должны слиться со всеми народами, а это и будет наш конец. И допустить этого нельзя, считает Залман Борухович. Так что он одобряет мою службу у вас.

Александр Павлович явно был чем-то взволнован.

Он сразу же накинулся на меня с вопросом, слышал ли я об исчезновении горничной из дома губернатора Лавинского и об ее убийстве.

Я спокойно отвечал, что довольно много знаю об этом деле. Но, кажется, государь не обратил особого внимания на смысл моих слов.

Во всяком случае его величество продолжал говорить нервно, быстро, напряженно :

— Говорят, это происки бонапартистов.

Я не выдержал и рассмеялся.

— Почему ты смеешься? — весьма недовольно и даже слегка сердито спросил меня государь.

— Ваше величество, все ровно наоборот. Я совершенно доподлинно знаю, что горничная была подослана в дом Лавинского графом де Шуазелем и его друзьями-бонапартистами.

— А мне Балашов говорил, что горничная Лавинского соглашалась уже помогать его министерству полиции. Он дал ей важные поручения, и весьма важные, и даже оплатил их.

— Ваше величество, на Балашова, думаю, подействовали чары очаровательной горничной, которая на самом деле принадлежала к кружку здешних бонапартистов. Понимаете, готовилась грандиозная афера, в центре которой мог оказаться ваш министр полиции. Так бы все и произошло, если бы юную виленскую бонапартистку вдруг не прирезали в уютном палисадничке на Остробрамской улице, той, что находится как раз прямо за ратушей. Гибель сей девицы, собственно, и спасла репутацию министра Балашова.

Как будто это объяснение на государя в итоге подействовало, хотя до конца он все-таки, как мне кажется, не поверил, что Балашов может стать объектом манипуляций врагов Российской империи.

А около шести часов вечера ко мне пожаловали неожиданные гости: это был гражданский губернатор Виленского края Лавинский собственной персоной и министр полиции Балашов, мой давний знакомец и бывший благодетель.

Губернатор Лавинский был явно смущен и озабочен.

Балашов же глядел весьма зло и обиженно — он явно был недоволен, что вынужден обращаться ко мне с просьбой.

Первым начал говорить губернатор.

— Любезный Яков Иваныч, — сказал он чрезвычайно степенно. — Вероятно, вы слышали о постигшем нас несчастье. В моем доме, в той половине, которую занимает Александр Дмитриевич (он кивнул в сторону Балашова), служила горничная, девица очаровательная, исполнительная и крайне услужливая. И вот сначала она исчезла, а затем ее нашли зверски зарезанной. Но понимаете, местные власти бездействуют, и убийцы до сих пор не обнаружены, да и не ищет их никто. Надавите на здешних полицейских, голубчик, ведь они теперь вам подчиняются.

Тут вступил в разговор и министр Балашов (говорил он важно и даже несколько высокомерно, что меня совершенно не удивило):

— Этим делом стоит заняться всерьез. Я полагаю, что горничная была убита виленскими бонапартистами, ибо она, насколько мне известно, несмотря на польское свое происхождение, была поклонницей нашего государя.

— Господа! — спокойно ответил я.

— Вам не стоило беспокоиться. Полковники Розен и Ланг, отлично вам известные, под моим началом ведут розыск. Я не могу перед вами раскрывать все детали следствия, но общую картину очертить, кажется, имею право. Так вот, Розену и Лангу удалось выяснить, что ваша очаровательная горничная была связующим звеном между виленскими бонапартистами и резидентом Бонапарта в Варшаве бароном Биньоном. Эта информация достаточно конфиденциальная, но заверяю вас в ее абсолютной точности.

При этих произнесенных мною словах губернатор Лавинский вздрогнул, а генерал-адъютант Балашов страшно побледнел, и глаза его загорелись нехорошим блеском обиды и зависти.

Ни слова ни говоря, даже не попрощавшись, они буквально бежали из моего кабинета, а Балашов весьма сердито хлопнул дверью. Еще бы! Я бы на его месте и не так хлопнул.

Когда шаги губернатора Лавинского и генерал-адъютанта Балашова стихли, я всласть рассмеялся, а потом принялся за работу. Поспешный их уход дал мне возможность спокойно заняться разбором корреспонденции.

Апреля 28 дня. Одиннадцатый час ночи

Был у графа Барклая-де-Толли.

Уже наконец и до него дошли известия о пропаже, а затем и убийстве девицы Алины Коссаковской.

Он довольно много расспрашивал меня об этом. К моему величайшему сожалению, я не мог рассказать военному министру всей правды, хотя меня и прикомандировали к нему по высочайшему повелению.

Главнокомандующий — это же ведь настолько же наивный ребенок, насколько заведующий его канцелярией Закревский проходимец и интриган, хотя граф прекрасно отдает себе отчет, что выиграть военную кампанию без умных, хитрых и дерзких лазутчиков немыслимо. Так что мою необходимость и значение воинской полиции он ясно и точно понимает.

Я рассказал Барклаю, что Алина (не называя, конечно, ее подлинного имени) входила в кружок виленских бонапаратистов и, может быть, даже заправляла им. И добавил, что Алина пряталась в доме гражданского губернатора Лавинского от нас и одновременно следила за министром Балашовым по заданию варшавского резидента барона Биньона.

— Кто же мог ее убить? — осведомился граф, потрясенный всем услышанным, шпионство вообще было не по нем.

— Полагаю, что это наши патриоты отмстили за убийство поручика Шлыкова — ответил я достаточно уклончиво, но все-таки излагая суть дела.

— Жаль девушку, — так довольно неожиданно отреагировал на мои слова военный министр. Надо сказать, что он вообще был довольно сентиментален: это в нем, видимо, сказывались шотландско-немецкие корни.

А для меня вот Алина Коссаковская прежде всего была противником, и противником достаточно серьезным. Если бы она была уничтожена раньше, меньше бы нашей крови пролилось: Шлыков бы остался в живых и приносил бы пользу отечеству.

Днем в трактире Кришкевича встречался с полицмейстером Вейсом. Я сказал ему, что взамен погибшей Алины варшавский резидент барон Биньон неминуемо должен прислать нового человека. Так что среди виленского общества нужно ожидать пополнения. Вейс обещал присматриваться.

Я распорядился, дабы он сегодня же заготовил список всех новоприбывших и чтобы такой список он заготавливал каждый день и хранил в особой папке.

Поиски продолжателя дела Алины Коссаковской весьма занимали меня. Несомненно, кто-то новенький должен был у нас объявиться. Нужно готовиться к встрече. А может, уже и объявился.

Ужинал я у графа Кутайсова (геройски погиб в сражении при Бородине 26 августа 1812 года. — Позднейшее примечание Я. И. де Санглена). Он, как всегда, был любезен и в высшей степени приятен.

Было многолюдно, оживленно, весело — мне досаждал только Закревский: уж очень он нахален и самонадеян, беспардонен и завистлив, — вино было отменное, угощение разнообразное и вкусное.

Канкрин забавлял всех своим несуразным акцентом и оригинальным остроумием, невинными чудачествами. Жаль, что я не запомнил большинства его высказываний, они чрезвычайно оригинальны. Но, конечно, их нужно не записывать, а слышать.

Граф Кутайсов рассказывал, при общем смехе, что Бонапарт, завоевав Россию, собирается отправиться походом в Индию. Он прибавил при этом, что тому, видимо, не дают спать лавры Александра Македонского.

— Клупец и нефеша, — закричал в запальчивости Канкрин, — креки кафарили: нелься ф атну и ту ше реку файти тфашты. Панапарте — нефеша. Запомните это, каспата! Прежте, чем потрашать Макетонскому, пусть читает крекоф.

При этих словах смех многократно усилился, но, кажется, в слова генерал-интенданта почти никто не вдумался: один хозяин (благороднейший и умнейший граф Кутайсов) посмотрел на Егора Францевича Канкрина одобряюще и понимающе.

И еще Барклай-де-Толли вслушался в забавную реплику своего гениального снабженца. Но вообще он весь вечер как будто грустил: все дело в том, что военный министр не очень любил общее веселье. Он переговаривался вполголоса со мной, с начальником моей канцелярии губернским секретарем Протопоповым, с генералом Кутайсовым, с дежурным генералом Кикиным, но не более, кажется, ни с кем.

Супруга же Барклая-де-Толли была довольна сверх меры. В политические разговоры она совершенно не вслушивалась, а исключительно наслаждалась нескончаемыми комплиментами адъютантов главнокомандующего. Еще с ней любезничал подлиза и хам Закревский, что вызвало ее полнейшее одобрение.

Когда я вернулся к себе, меня ждала записка, подписанная именами Розена и Ланга. В записке сообщалось, что к Розену и Лангу явился граф де Шуазель и спрашивал о розыске по делу об убийстве Алины Коссаковской. Я отвечал, что пусть господа полковники отвечают примерно таким образом: “Не сумневайтесь, ищем и непременно найдем”.

Хочется спать, но надо еще разобрать корреспонденцию.

Апреля 29 дня. Одиннадцатый час ночи

Уже в девять часов утра у меня был сын аптекаря, и вот что он рассказал мне.

Вчера днем граф де Шуазель заявил, что отпускает его на два часа, ибо устал от работы и отправляется на прогулку в городской сад. Но умный мальчик пошел не по своим делам, а решил тихонько проследить за своим патроном.

В саду к графу подошел некто в широкой темно-фиолетовой накидке и огромной шляпе, надвинутой чуть ли не на глаза.

Они уединились в пустынной темной аллейке и минут сорок прогуливались не спеша. А когда они расставались, сын аптекаря успел заметить, что де Шуазель вручил незнакомцу небольшой сверток.

Мальчик решил узнать, куда отправится незнакомец, и осторожно стал красться за ним. Обладатель огромной шляпы дошел до дома нумер девятнадцать по Доминиканской улице. Это особняк, занимаемый графом Румянцевым.

Служители сообщили сыну аптекаря, что вошедший в дом господин — это Ян Людвиг Вуатен, уже четыре года как выписанный Румянцевым из Парижа.

Я сердечно поблагодарил сына аптекаря за ценнейшую находку. Как только он ушел, срочно вызвал полицмейстера Вейса и полковников Розена и Ланга. Первому я поручил навести справки о Вуатене и всех обстоятельствах его жизни, а Розену и Лангу дал указание организовать наблюдение за домом графа Румянцева в Вильне.

Уже через какие-нибудь два часа Вейс прислал мне довольно подробный отчет. Ему удалось выяснить следующее.

Ян Людвиг Вуатен в чине капитана участвовал в египетском походе Бонапарта, был ранен и вышел в отставку. Потом он жил в Париже, пописывал под разными псевдонимами в газеты и журналы военно-исторические статейки, пока его не вытребовал к себе граф Николай Петрович Румянцев.

Встреча графа Шуазеля с месье Вуатеном в высшей степени не случайна.

Бывшего офицера наполеоновской гвардии, видимо, соединяют с графом де Шуазелем, работающим, как известно, на варшавского резидента Бонапарта, дела достаточно серьезные. Вполне возможно, что именно Вуатен заменил прелестную Алину.

И вот что еще любопытно. Ежели Вуатен есть шпион Бонапарта, то как понять его местонахождение в доме графа Румянцева?

Николай Петрович, канцлер Российской империи и первый председатель Государственного совета, давно известен своими симпатиями к Бонапарте.

Не исключено, что француз, живущий в доме графа, — шпион. Но вот что чрезвычайно существенно: в этом проявилось неведение Румянцева или его сознательная воля? У меня появилась крамольная мысль, однако проигнорировать ее я никак не могу: может, и граф Николай Петрович работает на Бонапарта? Над этим надо всерьез подумать.

Да, вытягивается такая необыкновенная ниточка: граф Шуазель — Вуатен — граф Румянцев. А ведь Николаю Петровичу есть что интересного сообщить людям Бонапарта. Интересно, что скажет на это наш государь Александр Павлович?

Молодец — мальчишка: он не зря вчера совершил прогулку по городскому саду. Без всякого сомнения, из него выйдет гениальный шпион.

Этого сына аптекаря, несомненно, послал мне сам Господь!

Апреля 29 дня. Восемь часов вечера

Проснулся довольно рано и тут же набросал записку для сына аптекаря, в коей просил его сегодня же непременно зайти ко мне.

Около десяти часов утра получил донесение от полковников Розена и Ланга. В нем сообщалось, что месье Вуатен в течение дня несколько раз выходил на прогулку в городской сад: он встречался там с графом де Шуазелем, аббатом Лотреком и графом Тышкевичем. Каждый из них вручил Вуатену по небольшому пакетику.

Вот что особенно интересно: эти пакетики предназначались персонально для Вуатена, или же он был только передаточным звеном?

Если Вуатен всего лишь передаточное звено, то пакетики тогда предназначались для графа Николая Петровича Румянцева. И тогда можно говорить о предательстве высочайшего государственного сановника нашей империи. Но не будем торопиться с окончательными выводами.

В полдень, во время свидания своего с государем, я рассказал ему о замечательной находке аптекаря — о месье Вуатене, живущем в доме графа Румянцева, и об его встречах с виленскими подпольщиками-бонапартистами.

На Александра Павловича эта история произвела необыкновенно сильное впечатление. Мальчишка вызвал у него прямое восхищение, но мысль, что заговорщики могут использовать в своих гнусных целях человека, который является канцлером, председателем Государственного совета, императора не только смутила, но и встревожила. Но к концу нашей встречи он залился самым что ни на есть задушевным смехом и сказал мне следующее:

— Представляю, как озлится Балашов, когда узнает о твоих колоссальных успехах, ведь ты открыл самый настоящий заговор.

Кстати, я обедал с полицмейстером Вейсом в трактире у Кришкевича. Вейс, между прочим, рассказал мне, что люди Балашова следят за моим домом. Еще он говорил мне, что есть известие из Ковно от майора Бистрома — там обстановка все накаляется: туда прибывают все новые и новые переодетые французские офицеры, отчего местное население в полном восторге, недовольство выражают одни жиды — самые горячие русские патриоты в здешнем крае. Но больше я уже к Бистрому никого на помощь не пошлю, самому люди позарез нужны.

К семи часам вечера явился сын аптекаря. Он сообщил мне потрясающую новость, которая чрезвычайно меня обрадовала. Собственно, о такой новости можно было только мечтать.

Французский резидент в Варшаве барон Биньон (под его началом находится вся разведывательная служба Бонапарте в герцогстве) дал сыну аптекаря распоряжение временно покинуть графа де Шуазеля и пойти в услужение к месье Вуатену. Об этом можно было только мечтать — мальчишка попадет в дом к самому Николаю Петровичу Румянцеву, графу и канцлеру.

Даже в самых смелых мечтах своих я так далеко никогда не заносился. Это удача совершенно немыслимая, даже фантастическая. Трудно даже поверить, что такое могло произойти.

Сын аптекаря не просто умница, но еще и на редкость удачлив, а с ним и я, и вся военная полиция при военном министре графе Барклае-де-Толли.

Мальчишка сообщил в своей записке, что переселяется завтра утром и потом сразу же постарается написать мне.

Молодчина Биньон, он нам сильно помог! Можно сказать, что и он работает на российского императора, и хорошо работает. Хо-хо! Может его наградить? Владимира 3-й степени он точно уже заслужил.

Я вот смеюсь, а вот вечер на самом деле проходит весьма тревожно: я все время думаю о месье Вуатене и доме Румянцева, о том, что мы завтра узнаем.

Апреля 30-го дня. Четыре часа

Еще не было одиннадцати часов утра, а уже мне принесли записку от сына аптекаря. Она была совсем коротенькая.

Мальчик писал, что уже устроился на новом месте, что его поместили в комнатке, примыкающей к апартаментам месье Вуатена, что хозяин дома самолично заходил познакомиться с ним и оказался человеком любезным, любознательным и многосторонне образованным, что они даже разговаривали на древнееврейском.

Месье Вуатен тоже мальчику понравился, хотя граф своей изысканной галантностью ему гораздо более напоминал француза. Вот и все содержание записки. Но он еще напишет мне, может быть, даже еще сегодня. Я уже жду со всем своим гасконским нетерпением новых известий от него.

Полковник Розен рассказал, что видел около Замковых ворот графа Тышкевича, беседующим с весьма щеголевато одетым молодым человеком, приятные манеры которого не могли скрыть несомненной офицерской выправки.

Полковник навел справки и выяснил, что граф беседовал с шевалье де Местром, на днях прибывшим в Вильну.

Я поручил Розену выяснить круг здешних знакомств шевалье. Весьма вероятно, что он прикомандирован бароном Биньоном к кружку графа де Шуазеля и его приятелей.

После полудня приходил ко мне полицмейстер Вейс. Я приказал ему отрядить караульных и отогнать от моего дома всех соглядатаев, поставленных министром Балашовым, что и было сделано в течение какого-нибудь получаса.

Берлинский обер-полицмейстер Грунер уведомил Вейса, что принц Мюрат со своей армией как будто уже выступает из Гамбурга — ей дан приказ двигаться в польском направлении. Сам же Бонапарт продолжает как ни в чем не бывало веселиться в Берлине.

Узнав от Вейса обо этом, я тут же известил о происшедшем Барклая-де-Толли, а тот мигом побежал докладывать государю. Спешка того стоила, новости были крайне важные.

Вернувшись, Барклай передал мне, что император Александр Павлович велел сердечно благодарить и меня, и Вейса, и прибавил, что ждет меня к себе к семи часам вечера.

Апреля 30 дня. Одиннадцатый час ночи

Я уже собирался ехать к государю, когда принесли записку от сына аптекаря. Она совершенно ошеломила меня и привела в состояние крайней неуравновешенности и даже испуга.

Мальчик написал мне, что граф Николай Петрович Румянцев состоит в личной переписке с Бонапартом.

Сегодня во втором часу дня канцлер самолично запечатал свое послание к императору Франции, вызвал месье Вуатена и велел ему отнести письмо к графу де Шуазелю, дабы тот переслал его в Варшаву к французскому резиденту барону Биньону, а тот уже — в Берлин, к самому Бонапарту. Вуатен же, выйдя из графского кабинета, зашел в комнатку, отведенную сыну аптекаря, и сказал ему, чтобы тот сам отнес письмо канцлера Румянцева.

Так все и вышло наружу.

Новость, однако, поистине страшная.

Накануне возможной войны канцлер Российской империи находится в тайной переписке с главным врагом России, это не шутка.

Конечно, неизвестно, какого рода эта переписка, но в любом случае она тайная, а это уже о многом говорит. Тут вполне может быть самый настоящий заговор.

Месье Вуатен же — мелкая сошка, связной между графом Румянцевым и Бонапарте, и не более того.

С мыслью о большом, разветвленном заговоре и об участии в нем канцлера было страшно трудно свыкнуться. Да и времени не было — я спешил к государю: схватил записку и бросился опрометью к Виленскому замку.

Пробежав записку, государь немного растерянно огляделся вокруг. Такого все-таки он, видимо, никак не ожидал.

После нескольких минут тягостнейшей, явно затянувшейся паузы Александр Павлович сказал мне:

— Санглен, но мы ничего не можем сделать. Я не могу приказать ни арестовать канцлера, ни произвести у него обыск, но мальчик твой (поблагодари его от моего имени как следует), как ты выражаешься, пускай продолжает наблюдать. Ничто не должно от него укрыться. И все, без исключения, его записки показывай мне. Не откладывая. Сразу же неси.

Возвращаясь к себе, я вдруг совершенно крамольно подумал о том, что, может быть, группу виленских бонапартистов возглавляет совсем не граф де Шуазель, а канцлер Николай Петрович Румянцев. Мысль крамольная, дикая, но, увы, не беспочвенная.

Дома меня дожидался полковник Розен, как всегда, неутомимый и исполнительный.

Сияя, он тут же сообщил мне, что шевалье де Местр является полковником французской службы, что он послан, судя по всему, варшавским резидентом Биньоном и что сегодня шевалье встречался в городском саду с аббатом Лотреком, графом де Шуазелем и месье Вуатеном, учителем.

Де Местр вручил графу де Шуазелю небольшой пакетик, перевязанный синей бечевкой — видимо, это были новые инструкции, посланные из Варшавы. А один маленький конвертик шевалье передал месье Вуатену.

Что ж, появление у нас шевалье де Местра — новость совсем не плохая, скорее уж напротив.

Группа виленских бонапартистов все разрастается. Чем их больше, тем больше будет наш улов. А они, судя по всему, все будут прибывать и прибывать. Милости просим, господа, мы вас ждем с распростертыми объятиями. Военная полиция при особе военного министра готовится к приему гостей. Уж мы постараемся принять вас на славу.

Когда Розен ушел от меня, я тут же набросал записку к сыну аптекаря и по возможности просил выяснить хотя бы примерное содержание того конверта, который шевалье де Местр вручил месье Вуатену во время их свидания в городском саду. Я чувствую, что там могло быть письмо для графа Румянцева.

Мая 1 дня. Семь часов вечера

Именно так все и вышло. Я был совершенно прав, хотя сам не очень-то верил в свою правоту, полагая, что та шальная мыслишка залетела, и не более того. Но получилось иначе.

Около одиннадцати ко мне прибежал необычайно возбужденный сын аптекаря, и вот что он рассказал, спеша и задыхаясь (при этом лицо даже не горело, а пылало, глаза же, казалось, вот-вот готовы были выскочить из орбит).

Вчера после ужина канцлер Румянцев позвал к себе в кабинет месье Вуатена и его.

В самом центре громадного письменного стола находился распечатанный конвертик (это был именно тот, что передал шевалье де Местр), а рядом лежал лист, весь исписанный рукой человека, которая заставляла сотрясаться всю Европу. Да, то было письмо самого Бонапарта.

Канцлер указал рукой на раскрытый лист и сказал, что получил письмо от императора Франции.

Далее он сообщил, что император отправляет в Вильну своего специального посланника графа Нарбонна и заботу о нем поручает моим людям.

— А это ведь вы, — прибавил Румянцев, глядя на месье Вуатена и сына аптекаря, который ныне являлся секретарем Вуатена и его клевретом. — И вам я поручаю заботу о безопасности графа де Нарбонна и том, чтобы нежелательные взгляды и чересчур любопытные уши ничего не выведали.

Еще канцлер добавил, что граф де Нарбонн выехал из Дрездена вчера ночью.

Доставленные сыном аптекаря сведения были настолько важными, и я был настолько взволнован, что у меня даже не было сил по-настоящему поблагодарить мальчика (но это я еще непременно сделаю).

Во рту пересохло, язык онемел. Я потряс сыну аптекаря руку, судорожно обнял его, нервно похлопал по плечу и опрометью кинулся к Виленскому замку.

Государь, кажется, тоже был потрясен услышанным, но принял происшедшее более спокойно, чем я. Во всяком случае, способность думать и говорить ясно отнюдь не оставила его в эти минуты.

Александр Павлович улыбнулся и сказал мне ласково:

— Не волнуйся, голубчик. Конечно, чрезвычайно неприятно, что канцлер Российской империи находится в переписке с Бонапартом, кажется, собирающимся эту империю разрушить. Но отрадно то, что мы знаем, пусть и в общих чертах, содержание письма, присланного Бонапартом к графу Румянцеву. Кроме того, мы знаем и то, кто передал это письмо. У нас есть человек, который, надеюсь, и в дальнейшем будет сообщать нам сведения исключительной ценности. И, наконец, мы своевременно узнали о приезде в Вильну графа де Нарбонна, и у нас есть возможность подготовиться к встрече с эмиссаром императора Франции.

Слова, сказанные Александром Павловичем, меня совершенно успокоили. Конечно, тут сыграл свою роль ласковый, мягкий тон государя, но главное — смысл его слов, исключительная ясность того, как он говорил.

Я вернулся к себе и тут же написал записку майору Бистрому.

Сообщил ему, что граф де Нарбонн уже выехал и что нужно готовиться к его встрече, напомнив, что графа с его свитой необходимо пустить непролазными проселками — просчета тут быть никак не должно.

Мая 2 дня. Одиннадцатый час ночи

Завтракал с полицмейстером Вейсом в трактире Кришкевича.

Вейс рассказал мне, что получил сегодня утром письмо из Берлина от обер-полицмейстера Грунера уведомление, что генерал-адъютант Бонапарте граф де Нарбонн уже отправился в Вильну.

Грунер известил также Вейса, что в свите графа де Нарбонна находятся следующие лица: капитан Фибер Себастиани, поручик Роган Шабо, курьер Гаро, камердинер Батист Гранто, лакеи Кристиан Мере и Франсуа Пери.

Днем я получил записку от сына аптекаря. Он сообщал, что он и месье Вуатен около полудня имели встречу в городском саду с графом де Шуазелем. Тот велел передать канцлеру Румянцеву следующее.

Дивизионный генерал Нарбонн уже прибыл в Белосток, а из Белостока отправился в Варшаву, где ненадолго задержался.

В Варшаве графа де Нарбонна принял командующий польскими войсками Иосиф Понятовский, коему граф вручил личное послание Бонапарта. Еще он имел встречу с послом и резидентом императора Франции в герцогстве Варшавском бароном Биньоном: заслушал отчет, дал ему инструкции и т. д. Из Варшавы Нарбонн сначала отправится в Ковно, а уже оттуда — в Вильну.

Граф де Шуазель велел также передать канцлеру, что Нарбонн везет к императору Александру письмо мира.

Эту записку я показал Барклаю-де-Толли и потом отнес государю, рассказав ему и о беседе с Вейсом (информация из Берлина).

Александр Павлович заметил, что, конечно, сведения, доставленные обер-полицмейстером Грунером, немаловажны, но все-таки особой ценностью обладает именно записка, присланная сыном аптекаря: она позволяет вычислить маршрут и время ориентировочного прибытия Нарбонна в Вильну.

Государь попросил меня также, дабы я еще раз написал в Ковно и напомнил, что необходимо уже готовиться к встрече графа де Нарбонна. Еще он предложил как можно быстрее послать кого-нибудь в помощь ковенской полиции, человека, который бы специально занимался там Нарбонном.

Государь также заметил, что одного присутствия в доме графа Румянцева сына аптекаря — мера недостаточная и что необходимо установить наружное наблюдение за домом. Это было очень дельное предложение.

В самом деле, сын аптекаря, при всех своих гениальных способностях, не в состоянии уследить за всеми обитателями румянцевского особняка, а ведь нужно в точности знать, кто и когда выходит из дому, куда направляется и когда возвращается.

Вернувшись к себе, я тут же вызвал квартального надзирателя Шуленберха, вручил ему записку к майору Бистрому и без промедления велел Шуленберху отправляться в Ковно.

Незамедлительно вызвал я и полковника Розена, приказав ему и Лангу как можно быстрее установить круглосуточное наблюдение за домом Николая Петровича Румянцева и ежедневно представлять мне отчеты.

Кстати, поручик рассказал мне, что сегодня к вечеру (около семи часов) шевалье де Местр и купец Менцель отправились на прогулку в Ковно. Интересная прогулочка у них. Полагаю, что путешествие это предпринято с целью подготовки к приезду графа де Нарбонна: хотят выведать, все ли спокойно в Ковно. Да, надо поразмыслить над этим как следует и непременно помешать исполнению тех планов, что они задумали.

Мая 3 дня. Десятый час утра

Может быть, граф Нарбонн и везет послание к нашему государю, исполненное самых мирных предначертаний, но все-таки едет он прежде всего за тем (в этом я не сомневаюсь ни одного мгновения), чтобы узнать об истинном состоянии русских войск и доложить потом своему императору.

Собственно, быть или не быть войне во многом зависит от того, что расскажет граф Нарбонн по возвращении своем от императора Александра.

Расскажет этот многоопытный придворный хитрец, конечно, только то, чего хочется Бонапарту, но надо при этом сделать так, чтобы ему ничего не удалось выведать. Как же этого добиться? Даже если выстроить вокруг графа стену из моих бравых ребят, то все равно невозможно отгородить его от тех или иных впечатлений. Что-то обязательно просочится.

Как же все-таки быть? Что придумать?

Мне кажется, что спасение заключено в быстроте. А что если сразу выявить истинно шпионскую цель его приезда?! В таком случае государь вынужден будет выслать графа за пределы Российской империи. Надо только сделать так, чтобы граф до этого момента ничего не успел узнать.

Нужно сего посланца Бонапарта каким-то образом продержать герметически закупоренным, никоим образом не посягая одновременно на его свободу.

Итак, нашим козырем должна стать ошеломляющая быстрота.

Но о какой быстроте может идти речь, если в Ковно уже выехали шевалье полковник де Местр и Менцель, дабы встретить Нарбонна и сразу же ввести его в курс дела?! Значит, эту парочку нужно незамедлительно убрать из Ковно или вообще убрать, ибо они страшно мешают нам и ставят под угрозу все, что я замыслил.

Итак, срочно вызываю своих господ полковников и направляю их в Ковно — с шевалье де Местром и купцом Менцелем нужно что-то сделать до появления в нашем краю графа де Нарбонна, а он ведь тут может появиться с минуты на минуту, и тогда все пропало.

Желательно, дабы виленским бонапартистам де Местру и Менцелю не удалось первыми встретить личного посланца Бонапарта.

Мая 3 дня. Двенадцатый час ночи

Только что ушли Розен и Ланг. Они влетели ко мне в кабинет около половины одиннадцатого ночи, грязные, усталые, но безмерно счастливые. Вот вкратце то, что я смог извлечь из их довольно сумбурного рассказа.

По приезде в Ковно они прежде всего отыскали на окраине города полуразвалившийся дом, в котором уже давно никто не обитал. Затем они отправились к майору Бистрому и, особенно не вдаваясь в подробности, сказали, что им нужен на пару часиков квартальный надзиратель Шуленберх и еще двое полицейских. И вместе с этой троицей Розен и Ланг начали розыски шевалье де Местра и поручика Менцеля. Найти их оказалось чрезвычайно легко: они пили чай в жидовской корчме. Хозяин корчмы, некто Хацкель, был необыкновенно весел, быстр, услужлив и к тому же он бегло болтал по-французски.

Оставив квартального надзирателя и двух полицейских на улице, Розен и Ланг вошли в корчму и присоединились к шевалье де Местру и купцу Менцелю.

Выпив с ними не менее шести стаканов чая, Розен и Ланг заявили, что хотят угостить их вином. Те отвечали, что лучшее тут вино дают в трактире Олешкевича. Туда все сразу и отправились.

Когда допились до полубесчувственного состояния, полковник Розен, едва, кстати, державшийся на ногах, слабо махнув рукой, поманил к себе квартального надзирателя и полицейских. Те мигом вбежали в трактир и поочередно вынесли де Местра, а потом Менцеля, уложив их аккуратно в карету.

Пьяную парочку свезли в давно отобранный дом и оставили там накрепко связанными. Розен сказал полицейским, что пленников надо стеречь дней десять, а потом можно будет отпустить, но если в течение этих десяти дней будет сделана попытка к бегству, то их следует убить, но живыми не отпускать.

Квартальному же надзирателю Шуленберху Розен и Ланг передали мой приказ встретить графа Нарбонна и сопроводить его до вплоть до самой Вильны и делать все для того, дабы в дороге он ни с кем не имел встреч и продолжительных разговоров наедине.

Шуленберх остался в Ковно дожидаться посланца Бонапарта, а Розен вернулся ко мне за новыми приказаниями. Еще он представил отчет наблюдения за домом канцлера Румянцева, но там ничего интересного не было — особняк покидали только мсье Вуатен и его помощник, то есть наш сын аптекаря.

Что ж, пока все складывается неплохо. Бонапартисты, отправленные на встречу графа де Нарбонна, нейтрализованы — это крайне важно.

Надеюсь, что Шуленберх не подведет нас: никоим образом нельзя допустить, дабы этот то ли граф, то ли принц хоть что-то сумел выведать.

А не послать ли в Ковно еще и Розена (естественно, с Лангом)? Так, для пущей надежности. Сейчас поразмышляю еще, но, скорее всего, отправлю утром полковников назад в Ковно, будет вернее. Неудача для нас теперь просто невозможна. Мы просто не в состоянии себе позволить, дабы Бонапарт теперь обхитрил нас: граф де Нарбонн должен вернуться к нему ни с чем.

Еще несколько слов о событиях сегодняшнего вечера. Около семи часов принесли записку от сына аптекаря. Он сообщил о своей беседе с канцлером.

Граф сказал ему, что верит в гений Бонапарта и что напрасно его (Бонапарта) считают нашим врагом. Заметив во взгляде мальчишки невольную улыбку, канцлер воскликнул со всею своею запальчивостью: “Да, да, император Франции сам написал мне об этом в последнем своем письме”.

Да, граф наивен. Он, видимо, полагает, что Бонапарт способен обмануть только своих друзей. Видимо, канцлер все-таки недостаточно знает императора Франции. А я никогда не забуду слова, сказанные как-то Бонапартом: “Тех, кто против меня, — я ненавижу, а тех, кто со мной, — я презираю”.

Я убежден, что Бонапарт просто хочет использовать нашего канцлера, чтобы вытянуть из него необходимые сведения, а потом безжалостно бросит его.

Записку, присланную сыном аптекаря, я сегодня же передал государю, и он прямо при мне с большим интересом прочел ее, тут же отчеркнув карандашом несколько мест.

Александр Павлович со смехом рассказал мне, что Балашов донес ему со ссылкой на свои источники, что Наполеон Бонапарт направляет в Вильну своего эмиссара. Он лукаво добавил, что министр полиции выдает это за величайшее свое открытие.

Ужинал я у графа Барклая-де-Толли. Было чинно, скучно (очень не хватало генерал-интенданта Канкрина с его забавными выходками и оригинальным, неподражаемым остроумием), но сытно и вкусно.

Мая 4 дня. Двенадцатый час ночи

Граф де Нарбонн уже в Ковно. С уведомлением об этом прислал срочную эстафету майор Бистром: “Сей час появился в городе Ковно французской службы адъютант Его Императорского Величества Императора Французского генерал граф Нарбонн, который послан с письмом к Его Императорскому Величеству Императору Российскому и будучи уже пропущен чрез границу в пределы Российские. В таковом случае, видя я при нем несколько офицеров, сделал ему в Ковно в даче лошадей надлежащее вспомоществование, а дабы таковое и в пути было чинимо, долгом почел препоручить прибывшему сюда посланному от Вашего Высокопревосходительства Виленскому квартальному офицеру Шулемберху проводить до Вильно и по тракту делать все возможное вспомоществование и вежливости, причем иметь за ним скрытый надзор”.

Прислал донесение и полковник Розен. Там было довольно много сведений, достаточно разнообразных и весьма любопытных, как будто мелких, но точных и выразительных (в основу этого донесения, несомненно, легли факты, собранные сотрудниками в ведомстве майора Бистрома в течение последних нескольких дней).

Граф де Нарбонн, бывши в Тильзите, осматривал тамошнюю сторону, осведомлялся о ценах съестных припасов, даже был в мясных лавках и купил телятины.

Прибывши в Юрбург и потребовавши почтовых лошадей, он пошел в трактир к жиду Арону и там ужинал, после чего пришли к нему здешний помещик Соколовский, таможенный чиновник Симаненский, но так как ни один из них не говорил по-французски, то он немного разговаривал с бухгалтером Пастзербским. Между прочим, он сказал ему: “Бог знает, мир ли я везу или войну”. Нарбонн должен быть очень скуп: заплатя за 10 лошадей, он взял 14. Уезжая из Юрбурга, он неоднократно говорил: └Мой великий император отправил меня с письмом к своему любезному брату Императору Российскому””.

В Ковно он разговаривал час по-французски с тамошним жидом часовщиком Мозесом. Он сказывал, что уже две части мира сделаны, остается только третья, но и та скоро будет сделана. Потом у него был полицмейстер, который, поговорив с ним, сказал, что можно отправляться в Вильну, куда сопровождать его должен виленской полиции офицер Шуленберх.

Поздно вечером принесли вторую записку от Розена — Ланга, совсем краткую. В ней сообщалось, что шевалье де Местр и купец Менцель были застрелены при попытке к бегству.

Мая 5 дня. Десятый час вечера

Утром я отнес записки Бистрома и Розена — Ланга (первую), касающиеся пребывания графа Нарбонна в Ковно и окрестностях, к Барклаю-де-Толли для передачи государю.

Прибегал сын аптекаря. Он сообщил, что только что встречался в городском саду с графом де Шуазелем и аббатом Лотреком. Они просили передать канцлеру Румянцеву, что граф де Нарбонн уже находится в Ковно, но шевалье де Местр и поручик Менцель его не встретили — они заблаговременно прибыли в Ковно, но затем вдруг неожиданно исчезли, последний раз их видели в трактире, пьющими чай.

Около трех часов дня принесли записку от сына аптекаря. Он уведомлял меня, что он встречался у Замковых ворот с графом Тышкевичем и камергером Коссаковским. Они известили его, что шевалье де Местр и купец Менцель найдены застреленными на окраине Ковно во дворе полуразрушенного дома. Просили известить о происшедшем месье Вуатена.

Обедал с полицмейстером Вейсом в трактире у Кришкевича. Потом, когда уже пили кофий, я сказал, что поручаю Вейсу дать графу де Нарбонну кучеров и лакеев из служащих в полиции офицеров — тех, что владеют французским и польским.

Около трех часов дня столкнулся на Доминиканской улице с министром Балашовым. Он горделиво-презрительно поглядел на меня и спросил: “Вы слышали, что в Вильну собирается граф Нарбонн, посланец Бонапарта? Сообщаю вам это совершенно конфиденциально”. Я засмеялся и, ни слова не говоря, отошел.

У нас не министр полиции, а, кажется, шут. Или он действительно хотел меня удивить прошлогодними новостями?! Нет, скорее всего он хотел проверить, знаю ли я о готовящемся визите. В любом случае он смешон.

Вечером виделся с государем.

Александр Павлович доволен работой майора Бистрома и полковников Розена — Ланга. Просил не оставлять наблюдение за домом канцлера Румянцева и доставлять ему буквально каждое донесение сына аптекаря, к коему Александр Павлович явно благоволит.

Ужинал у графа Александра Ивановича Кутайсова.

Все разговоры шли о Нарбонне, о том, вестник мира он или войны. Правда, коснулись и произошедшего на окраине Ковно, в полуразрушенном доме, загадочного убийства двух жителей Вильны.

Хозяин спросил, кто ведет розыск убийц. “Полковники Розен и Ланг, но под моим присмотром”, — сухо и сдержанно отвечал я. “Ну, значит, скоро преступники будут обнаружены”, — улыбаясь, почти радостно сказал Кутайсов.

Однако я предпочел эту тему не развивать, и мы опять вернулись к разговору о графе Луи де Нарбонне и его очень скором появлении в Вильне.

Неприятная новость. Принесли записку от Розена. Купец Менцель был действительно убит, а вот полковник шевалье де Местр, видимо, всего лишь был тяжело ранен. Во всяком случае, тело сего мнимого покойника решительно исчезло.

Полагают, что он сбежал. Я отдал приказ во что бы то ни стало разыскать его и упрятать подальше.

Мая 6 дня. Двенадцатый час ночи

Началось! Граф Луи де Нарбонн появился сегодня в Вильне в 9 часов утра.

Он снял квартиру у Мюллера в доме номер 143.

Выбираясь из кареты, граф вынес лакированную шкатулку, держа ее осторожно и бережно.

Обо всем этом донес мне квартальный надзиратель Шуленберх, наблюдавший за ним.

В десять часов Нарбонн ездил в Виленский замок к князю Кочубею, заправляющему вместе с Нессельроде нашими внешним и сношениями.

С часу до двух граф в сопровождении своего адъютанта поручика Шабо и ротмистра Себастиани прогуливался до Замковых ворот.

В три часа на квартиру к Нарбонну приходил камердинер графа де Шуазеля. Убежден, что он приносил отчет виленских бонапартистов или же Шуазель через посланную записку уславливался с Нарбонном о встрече. Не исключено, что визит камердинера преследовал целью своей решение обеих этих задач.

О встрече они точно договорились через камердинера — других предварительных контактов не было. В семь часов к Нарбонну, гулявшему по Доминиканской улице, подошли граф де Шуазель и аббат Лотрек. Они остановились и беседовали и, видимо, условились о новом, более обстоятельном свидании.

В девять часов вечера на квартиру к графу де Нарбонну явился граф де Шуазель и пробыл у него до одиннадцати часов ночи. Беседовали они в кабинете при наглухо закрытых дверях.

Квартальный надзиратель Шуленберх, переодевшись во фрак, свел дружбу с камердинером Нарбонна Батистом Гранто и лакеями Кристианом Мере и Франсуа Пери. Они оказались большими любителями бургундского, коим их Шуленберх и потчевал.

По рекомендации Шуазеля Нарбонн взял себе еще одного лакея (он из местных, но довольно продолжительное время жил в Париже). Это Станкевич, поручик в отставке и нештатный сотрудник виленской полиции.

То, что Станкевич попал в услужение к Нарбонну, есть наша очевидная удача. Так это расценил и государь, когда я рассказал ему о происшедшем (он принял меня сегодня с докладом о текущих событиях около трех часов дня).

О пропавшем шевалье де Местре, увы, нет совершенно никаких известий. Но чует мое сердце, что он жив, и это совершенно ужасно (как же это Розен и Ланг не добили его!). И ведь непонятно, где и в какое время он теперь объявится. Но пока все идет гладко.

Сын аптекаря прислал записку, в коей уведомил, что граф Николай Петрович Румянцев уже извещен о появлении в Вильне Нарбонна, но контактов между ними никаких не было — ни прямых, ни письменных.

Еще сын аптекаря сообщил, что граф Румянцев находится в состоянии духа чрезвычайно приподнятом. Несомненно, он живет ожиданием грядущей встречи с Нарбонном и ожиданием письма от императора Франции, которое тот должен ему вручить.

Наружным наблюдением за домом канцлера руководят полковники Розен и Ланг.

Я приказал им быть настороже, ибо Нарбонн рано или поздно, но захочет свидеться с Румянцевым.

Особенно нужно быть внимательным к маршрутам месье Вуатена, за которым я дал указ следить совершенно особо.

Под вечер прислал свою первую записку Станкевич. Он сдружился с лакеями Нарбонна Кристианом Мере и Франсуа Пери. И вот что ему у них удалось выведать.

Состоящие при особе эмиссара Бонапарте ротмистр Себастиани и поручик Шабо (они самые несомненные шпионы) делают вид, что они не понимают происходящих вокруг разговоров.

Между тем и Мере, и Пери утверждают, что и ротмистр, и поручик отличнейше владеют польским языком. Это притворство далеко не случайно. Без всякого сомнения, и Себастиани и Шабо — шпионы, как и их патрон, и нужно следить, дабы они как можно менее могли увидеть и услышать.

Меня весьма тревожит шевалье де Местр. Он непременно объявится.

Весьма прискорбно, но придется упустивших его Розена и Ланга на месяц лишить жалованья. Как я хорошо ни относился бы к господам полковникам, как бы ни ценил их обычную исполнительность и дотошность, но оставить без последствий случившееся никак не могу, ведь шевалье де Местр жив, и это несомненный укор для всей воинской полиции.

В девять часов явился ко мне камердинер его величества Зиновьев. Он срочно попросил меня явиться в Виленский замок. Естественно, я схватил свой неизменный желтой кожи портфельчик и тут же побежал,

Государь явно был взволнован. Он ожидал новостей. Я выложил на стол записки, полученные мною от сына аптекаря и Станкевича: в одной сообщались сведения о графе Румянцеве, а во второй — о графе Нарбонне. Александр Павлович тут же стал жадно читать тексты записок. Потом он стал расспрашивать меня, знаю ли я что-нибудь о том, с чем приехал в Вильну Нарбонн.

Я отвечал, что, конечно, он приехал с целью выведать что-нибудь о состоянии нашей армии. При этом он, видимо, сделает и какие-то официальные предложения, но в чем они будут заключаться, сейчас сказать достаточно сложно.

Так, на одной из станций по пути в Вильну, в разговоре со старым фельдшером Нарбонн, по донесению наших людей, сказал, что скоро будет мир.

По прибытии в Юрбург в беседе с одним бухгалтером он выразился более половинчато: “Бог знает, мир ли я везу или войну”.

А иногда, по пути сюда, граф высказывался целиком мирно: “Мой великий император отправил меня с письмом к своему любезному брату императору российскому”.

“Так что ясное представление о намерениях французской стороны, — заключил я свой рассказ, — пока не складывается. Слишком много неясностей, слишком много противоречий”.

И добавил потом: “Возможно, граф Нарбонн специально запутывает нас, а сам хочет узнать поболее”.

Государь в знак согласия кивнул головой. Кажется, он думает сходным образом.

Вообще я давно дивлюсь, насколько Александр Павлович обладает способностями к розыскной работе. Несомненно, из него получился бы отличный шпион: любой начальник тайной полиции захотел бы иметь такого.

Когда я вернулся к себе, меня ждала еще одна записка от отставного поручика Станкевича. Он уведомлял меня, что к графу в течение сегодняшнего дня прибыл еще экипаж: там находились Жюстин Море, Пирьё и графский секретарь Мане. По уверению камердинеров, вновь прибывшие ехали из Берлина через Лион и Париж.

Народу появилось много, но прежде всего, думаю, надобно опасаться, окромя самого графа, ротмистра Себастиани и поручика Шабо. За ними необходимо приглядывать особо.

Впрочем, полагаю, что и Мане, секретаря Нарбонна, хотя он явно не военный, следует остерегаться.

Вот первый день и закончился.

Интересно, с кем граф де Нарбонн встретится раньше — с государем или с канцлером Румянцевым?!

Или, может быть, он просто передаст через кого-нибудь канцлеру послание императора Франции?!

Совсем скоро все это выяснится.

Мая 7 дня. Одиннадцать часов ночи

Проклятье! Сегодня в девять часов утра на квартиру к графу де Нарбонну явился шевалье де Местр. Он пробыл более часа.

Живехонек, бодр как никогда, свеж, следа ранений незаметно. Но он уж, я думаю, расписал, как его слуги российского императора собирались на тот свет отправить. Да, наш полковник Розен “засветился”.

Появление шевалье у Нарбонна, конечно, очень неприятно, но этого появления следовало ожидать. Противник никогда не бывает так опасен, как в недобитом состоянии.

В два часа дня Нарбонн в сопровождении ротмистра Себастиани и поручика Шабо — то есть вся компания лазутчиков Бонапарта — выехал в направлении Виленского замка.

Граф был приглашен на обед к государю, а его офицеры — на обед к главнокомандующему. В семь часов Нарбонн опять был зван к государю.

В сумерки на квартиру к Нарбонну приходил неизвестный в синем фраке и пробыл минут сорок. Квартальный надзиратель Шуленберх утверждает, что, может быть, это француз из дома Румянцева, то есть месье Вуатен.

Это был и в самом деле месье Вуатен, и вот откуда это мне известно.

Около одиннадцати часов ночи прислал записку сын аптекаря. Он уведомил, что вечером месье Вуатен вышел, вернулся он через час с письмом императора Франции. Ясно, что ходил он на квартиру к Нарбонну. Это и был незнакомец в синем фраке. Месье Вуатен.

Так что, может быть, в целях сохранения тайны генерал-адъютант Нарбонн и не встретится лично с канцлером Румянцевым, и все обойдется передачей письма. Им всем и невдомек, что измену мы уже обнаружили.

В шесть часов вечера Нарбонн написал записку к графу де Шуазелю и попросил Станкевича отнести ее. В записке ничего особенно интересного не было — то было приглашение на вечер.

В десять часов вечера к Нарбонну пришли граф де Шуазель и граф Нессельрод (любопытная троица: эмиссар Бонапарта, французский шпион и российский дипломат), но сидели они не очень долго.

Мая 7 дня. Одиннадцать часов ночи

Отдельного разговора заслуживают события в театре.

Около семи часов вечера ротмистр Себастиани и поручик Шабо были приглашены в театр, в коем находились более часа. Нарбонн же в это время был у государя, обещавшего держать его у себя как можно долее.

Тем временем Станкевич и пришедший ему на подмогу квартальный надзиратель Шуленберх угощали шампанским камердинера Батиста Гранто, лакеев Кристиана Мере и Франсуа Пери, горничных Жюстин Море и Пирьё. Может, и сонный порошок подсыпали, не знаю. Так или иначе, скоро все угощаемые заснули.

Пошатываясь, но не теряя сознания, Станкевич и Шуленберх открыли дверь мне и полицмейстеру Вейсу. Мы схватили шкатулку Нарбонна и спешно отправились в Виленский замок.

Нарбонн был еще у государя.

Александр Павлович ждал нас, когда ему сообщили, что мы прибыли, он оставил Нарбонна и тут же вышел к нам.

Шкатулку мы открыли в присутствии императора. Там была инструкция, данная самим Бонапартом (Вейс тут же списал ее текст).

Инструкция содержала вкратце следующие вопросы: узнать число войск, артиллерии и прочее; кто командующие генералы? каковы они? каков дух в войске и каково расположение жителей к русским войскам? кто при государе пользуется большею доверенностью? Нет ли кого-либо из женщин в особенном кредите у императора? Можно ли узнать о расположении духа самого императора и нельзя ли будет свести знакомство с окружающими его?

И еще в инструкции прямо было сказано: “Цель вашей военной миссии — сбор разведывательных данных”.

Но был в инструкции и один чисто дипломатический пункт. Бонапарт просил графа де Нарбонна сделать все для того, чтобы находящийся в Вильне российский император не отдал приказа войскам своим перебраться через Неман и занять герцогство Варшавское. Бонапарт писал, что Нарбонн может плести что угодно о русско-французской дружбе, но французы должны занять герцогство первыми.

Стало совершенно ясно, что Бонапарт принял решение, что он идет сюда войной.

И еще в шкатулке Нарбонна была копия с письма Бонапарта к министру иностранных дел Франции Маре (письмо было датировано еще 1811 годом, но оно до сих пор обладало совершенно исключительным значением) — то была целая шпионская программа императора Франции: “Немедленно направьте барону Биньону шифровку о том, что в случае начала войны я намерен прикомандировать его к моей штаб-квартире и назначить руководителем тайной полиции, которая должна заняться шпионажем в неприятельской армии. Необходимо, чтобы он уже с этого дня приступил к решительным действиям по созданию тайной полиции. Он должен поскорее найти двух поляков, которые хорошо говорят по-русски, имеют склонность к военным делам и участвовали в войне. Один из них должен хорошо знать Литву, другой хорошо ориентироваться на Волыни, в Подолье и на Украине. Кроме того, нужен третий, хорошо говорящий по-немецки и знающий Лифляндию и Курляндию. Они должны говорить по-польски, по-русски и по-немецки. Под их руководством должны работать тщательно отобранные агенты, вознаграждение коих определяется ценностью добытых сведений. Они также должны быть в состоянии дать информацию о любой местности, по которой предстоит пройти нашей армии. Я желаю, чтобы барон Биньон незамедлительно вплотную приступил к созданию этой обширной организации. Ему следует начать с того, чтобы эти три агента-связника немедленно подыскали себе субагентов, а именно: на дорогах из Петербурга в Вильну, из Риги в Мёмель, на всех дорогах из Киева и на трех главных коммуникациях, идущих из Бухареста в Петербург, Москву и Гродно. Кроме того, ему надлежит сразу же обеспечить себя осведомителями в Риге, Динабурге, Пинске, в районе больших болот и в Гродно. Если результаты их разведки будут удовлетворительными, я не колеблясь готов назначить им месячное содержание в размере 1200 франков. А во время войны оплата лиц, доставляющих ценную информацию, будет устанавливаться особо в каждом отдельном случае. Среди поляков есть также люди, разбирающиеся в фортификациях и способные давать сведения о состоянии укреплений в тех или иных точках”.

О чем-то подобном мне сообщал в одном из своих донесений сын аптекаря, но тут информация подробнейшая и из первых рук.

Да, бумагам, хранившимся в шкатулке, просто цены не было.

При виде такого сокровища глаза государя засветились радостью. Он горячо пожал нам руки и шепотом сказал: “Поезжайте, господа, отвезите, а я пока задержу его”.

И Александр Павлович пошел со сладчайшей улыбкой выслушивать страстные заверения Нарбонна в дружеских чувствах императора Франции к российскому императору.

Мая 7 дня. Двенадцать часов ночи

День сегодня выдался, несомненно, удачным: Бонапарт посрамлен; его замыслы обнаружены; его слова о мире, о любви к нашему государю — чистейшее вранье. Теперь Александр Павлович во всем этом уже не может сомневаться.

Последняя новость. После того, как счастливо завершилась история со шкатулкой и я вернулся к себе, пришел вскорости сын аптекаря.

Он сообщил мне, что канцлер Николай Петрович Румянцев написал ответное послание к Бонапарту и попросил, чтобы он отнес к графу де Шуазелю для передачи Нарбонну.

— И вы отнесли? — немного испуганно спросил я.

Мальчик улыбнулся в ответ и сказал:

— Что вы, Яков Иваныч! Вы обо мне такого низкого мнения? Вот же оно, это письмо. Я не мог отнести, не уведомив прежде вас.

И протянул мне конверт.

Я поблагодарил его и тут же отпустил — время-то было позднее.

А письмо графа Румянцева завтра же передам государю: пусть разбирается со своим канцлером, подло заигрывающим с Бонапартом.

Мая 8 дня. Семь часов вечера

Нарбонн встал в шесть часов утра и пошел осматривать экипажи. Говорят, что вчерашняя беседа его с государем закончилась тем, что Александр Павлович предложил ему незамедлительно оставить вместе со всею своею свитой пределы Российской империи.

В начале девятого Нарбонн вместе со своими адъютантами и в сопровождении флигель-адъютанта российского императора поехал в Виленский замок, а оттуда отправился осматривать полки.

Вернулся Нарбонн к себе на квартиру в одиннадцатом часу. Как раз к этому времени к нему пришел Шуазель.

Они заперлись в кабинете и говорили более часа. В беседе также принимали участие ротмистр Себастиани и поручик Шабо.

Отставной поручик Станкевич, уведомляя меня об этом, прибавил от себя следующее. Он полагает, что генерал Нарбонн со своими спутниками заслушивал рассказ графа де Шуазеля о расположении частей в Виленском крае частей Первой Западной армии. А я уверен еще и в том, что Нарбонн передавал Шуазелю инструкции для здешних бонапартистов.

Когда дверь распахнулась и Шуазель стал выходить из кабинета, то Станкевич услышал, как Нарбонн спросил у гостя: “Да, кстати, а граф мне ничего не передавал?” Шуазель отрицательно покачал головой. “Странно”, — сказал Нарбонн и то ли с неодобрением, то ли с недоверием поглядел на Шуазеля.

В любом случае было ясно, что Нарбонн не очень доволен: Бонапарт отсутствие ответа на свое послание мог воспринять как личное оскорбление. Но делать было нечего. Письма, о котором спрашивал Нарбонн, у Шуазеля явно не было.

Эта деталь в высшей степени любопытна.

Без всякого сомнения, под графом Нарбонн имел в виду графа Николая Петровича Румянцева.

Нарбонн ведь привез канцлеру послание от Бонапарта и теперь, естественно, ожидает получить ответ.

Ну, что ж, пусть ожидает! Ответ канцлера император и в самом деле прочтет, только император не французский, а русский, не Бонапарте, а Александр!

В три четверти третьего часа опять пришел граф де Шуазель, и они отобедали.

В седьмом часу французы оставили Вильну. Наконец-то это произошло. Честно говоря, я ужасно боялся, что случится что-нибудь непредвиденное. Но, слава Богу, все как будто обошлось.

Только что ушел от меня камердинер государя Зиновьев. Он принес записку, в которой Александр Павлович сердечно благодарил меня, а также полицмейстера Вейса, полковников Розена и Ланга, квартального надзирателя Шуленберха, отставного поручика Станкевича, Закса-младшего и других сотрудников военной полиции за блестяще проведенную операцию.

Государь прибавил там же, что это первое поражение Бонапарта на территории Российской империи, ибо миссия графа де Нарбонна оглушительно провалилась. Он, может быть, что-нибудь и выведал, но дезинформировать нас так и не смог.

Мая 8 дня. Одиннадцатый час ночи

Разоблачение истинных целей миссии графа Нарбонна не было бы столь безусловным и оглушительным, если бы не помощь одного человека. Имени его я до сих пор не называл, хотя оно не раз упоминалось в донесениях моих сотрудников.

С этим человеком связана настолько отдельная история, что и рассказать о нем я хочу именно отдельно.

Уже 6 мая, в самый день приезда Нарбонна в Вильну, к графу стал пробиваться некто Давид Саван, отставной ротмистр. Было 12 часов ночи. Курьер, увидя незнакомца, спросил: “Vous йtes franзais, Monsieur?” Тот отвечал, что он из Варшавы. Тогда курьер усадил его и велел камердинеру доложить Нарбонну. Однако Нарбонн отвечал, что ныне ему некогда, что у него еще гости.

На следующее утро, в девять часов, Давид Саван по моему приказанию опять явился к Нарбонну и был тотчас же впущен.

Он показал Нарбонну документы, удостоверяющие связь его с французским резидентом в Варшаве бароном Биньоном (рапорты, инструкции и т. д. ).

Более того, Нарбонн поверил список Саванов со своими материалами, а потом стал расспрашивать сколь возможно подробнее о числе армии, о расположении полков, о духе поляков.

Саван дал неверные сведения об армии и говорил еще, что облагодетельствованные ныне императором российским поляки ему на время привержены, но уповает, что прочие на стороне Наполеона.

В этот же день в 11 часов ночи Саван по приглашению Нарбонна явился к нему таким потаенным образом, как и вышел поутру от него.

Нарбонн уже не был так весел, как поутру.

Принял его ласково, радовался, что он пришел, объявил, что ныне после смотра войск ехать должен.

Рассмотрел бумагу, написанную к Биньону, сомневался в некоторых его показаниях о расставлении войск, утверждая, что у него это подробнее и, кажется, вернее. Саван защищал свое.

Нарбонн разговорился о будущем. Саван уверил его, что русские весьма желают войны и готовы все жертвы принести, лишь только иметь свободную торговлю. Нарбонн расспрашивал об истине сих слухов и вправду ли, что Россия без торговли существовать не может?

Получа удостоверение и расспрося еще о многом, он изъявил Савану свою благодарность и уверил, что чрез несколько дней получит от него известия, коими он, верно, доволен будет.

Беседы отставного ротмистра Давида Савана с дивизионным генералом Нарбонном полностью раскрыли шпионские цели поездки последнего в Вильно. Он сумел-таки “разговорить” хитрейшего графа Нарбонна, как до этого сумел обвести вокруг пальца французского резидента в Варшаве барона Биньона.

Давид Саван является помощником барона Биньона, и одновременно он служит мне и подчиняется распоряжениям военной полиции при особе военного министра (он передает Биньону данные о дислокации российских войск, особо заготовленные для французов по распоряжению Барклая-де-Толли).

Государь велел мне совершенно особо поблагодарить отставного ротмистра.

Май 9 дня. Одиннадцать часов утра

В последнее время утренние прогулки в городском саду превратились в подлинно антибонапартовскую ассамблею. Естественно, что граф де Шуазель, аббат Лотрек, граф Тышкевич и некоторые другие поклонники французского императора жмутся в сторону и стараются незамеченными проскочить по дорожкам сада.

Несколько раз я слышал, как в саду витийствовал государственный секретарь Шишков. Александр Семенович в пылу гнева чего только не наговорил о Бонапарте. Вообще в эти минуты он был поистине страшен: расстрепанные волоса стоят дыбом, голос срывается на рык, чуть ли не пена на губах. Его вид, как мне показалось, даже несколько напугал публику, ибо явно нарушал правила благопристойности.

Успокоившись и несколько отойдя, Александр Семенович подошел ко мне, стоявшему в окружении полковников Розена и Ланга, стал сыпать изящнейшие французские каламбуры, а потом с увлечением рассказывал о морских экспедициях, коих был участником.

Если речь не заходит о Франции и Бонапарте, он — увлекательнейший собеседник, чему не раз уже я был свидетелем. Но стоит хоть кому-нибудь упомянуть одно из этих двух слов, как он приходит в состояние настоящего бешенства.

Иное дело граф Поццо ди Борго. Сей кровожадный корсиканец не возводит хулы на Бонапарта, но я уверен, что если подвернутся соответствующие обстоятельства, то он с необыкновенным наслаждением и совершенно не раздумывая всадит нож в телеса своего великого антагониста.

Интересно, что разглагольствования Александра Семеновича Шишкова граф неизменно слушает с нескрываемой иронической ухмылкой.

Мая 9 дня. Десять часов вечера

В моей канцелярии произошли большие и весьма отрадные перемены.

В этом месяце бумаг скопилось столько (донесения, инструкции, дневники агентов, материалы обысков и т. д. ), что помощник мой Протопопов, кажется, был даже какое-то время близок к форменному самоубийству.

Но государь внял моим просьбам и дал мне в канцелярию еще одного работника, и он уже, слава Богу, приступил к исполнению своих обязанностей. Результаты уже есть и самые очевиднейшие.

Это Карл Иванович Валуа, коллежский секретарь. Он заклятый враг Бонапарта, предан нашему государю и до величайшей тонкости знает канцелярскую работу. Так что хаос, царивший в бумагах, относящихся до ведомства военной полиции, почти уже исчез.

Кстати, Валуа привел в идеальнейший порядок все документы, связанные с тремя днями пребывания в Вильне графа де Нарбонна. Он отлично рассортировал донесения агентов, и эти материалы я хочу приобщить теперь к моему дневнику.

Мая 10 дня. Одиннадцать часов вечера

КАНЦЕЛЯРИЯ ВЫСШЕЙ ВОИНСКОЙ ПОЛИЦИИ

СООБЩЕНИЯ, ПРИСЛАННЫЕ ПОЛИЦМЕЙСТЕРОМ ВЕЙСОМ.

Собрал и отредактировал К. Валуа, коллежский секретарь

Извлечения

Мая 6 дня

Часы

9 Прибыл из Берлина Французского Императора адъютант дивизионный генерал граф Луи Нарбонн. При нем: капитан Фибер Себастиани, поручик Роган Шабо, курьер Гаро, камердинер Батист Гранто, лакеи Кристиан Мере и Франсуа Пери.

10 Поехал генерал Нарбонн к Его Императорскому Величеству во дворец и был у канцлера Кочубея.

11 Возвратился в квартиру.

12 Были все дома.

1 Ходили капитан Себастиани и поручик Шабо по городу по парадному месту под Замковые ворота и чрез Св. Янскую улицу домой пошли.

2 Обедали.

3 Спать положился генерал. В оное время прибыл к ним графа Шуазеля камердинер.

4–5 Дома, и никто у них не был.

6 Выехал генерал с двумя адъютантами за Троицкие ворота, вышли из кареты, походя перед воротами, спросили у лакея, где то место, где публика собирается, на что отвечал лакей, что сад городской — лучшее место, куда и поехали… Пошли чрез парадное место Замковой улицы и Замковые ворота к Кафедральному костелу и, осмотрев оный, между тем взглянули на арсенал. У Доминиканской улицы встретились встретились с графом Шуазелем и Лотреком, остановились и более одной четверти часа с ними говорили. В девять часов пришли домой.

9 Пришел к ним граф де Шуазель и побыл у них до 11 часов.

Мая 7-го дня

Часы

7 Вышли.

8 Взяли из трактира две порции кофею.

9 Пришел к ним бывший службы французской де Местр и пробыл до 10 часов.

11 Оба офицера капитан Себастиани и поручик Роган Шабо ели фрыштык, два кушанья, котлеты и куропатки и выпили бутылку французского вина.

12 Оба офицера поехали во дворец, а генерал остался на квартире.

2 Поехали генерал с двумя офицерами на обед, первый — во дворец к государю императору, а последние двое к Главнокомандующему, офицеры возвратились через Большую Купскую и Доминиканскую улицы.

5 Генерал возвратился.

7 Был генерал чрез фельдъегерского офицера зван к Его Императорскому Величеству. Офицеры оба пошли в театр и были в оном более часа. Заметно было, что они должны польский язык знать, ибо при смешных разговорах актеров улыбалися они между собою, но с половины пьесы вышли из театра и пошли прямо домой.

8 Под вечер в сумерках приходил какой-то француз росту низкого в синем фраке к генералу и, пробыв одну четвертую часа, пошел со двора. Надзиратель Шуленберх утверждает, что оный француз из дому Румянцева, но сие остается еще в совершенной неизвестности, и я стараться буду сего дня в ясность привести.

9 Был у генерала граф Нессельрод и Шуазель, но не более как одну четвертую часа, и вышли оба вместе: Шуазель к себе на квартиру, а другой по Доминиканской улице.

12 Отпустили лакеев и кареты, после чего приходил чрезвычайно скоро молодой Тышкевич и, пробыв не много минут, побежал со двора по Троицкой улице, так что Шуленберх не в состоянии был его догнать. Когда приходил выше означенный француз, то сказал лакею: доложи, что я принес бумаги для г-на генерала.

Мая 8-го дня

Часы

7 Встали, сам генерал выходил в халате и осматривал свои экипажи.

8 Прибыл флигель-адъютант князь Лопухин с тремя верховыми лошадьми, на которых сели генерал и два офицера и поехали на Снепишки, где смотр гренадерским полкам был.

10 Возвратился в квартиру со своими офицерами, где тотчас по прибытии их и граф Шуазель к ним пришел и пробыл более часа.

2 Был граф Нессельрод, но вскоре вышел.

6 Послано через лакея Станкевича к графу Нессельроду письмо.

6 ч. 33 м. Сел в карету и выехал из города. При выезде заметил я, что в том же дворе на балконе стояли граф Тизенгауз, граф Коссаковский, граф Пржесдецкий и множество дам, которых я не мог узнать.

КАНЦЕЛЯРИЯ ВЫСШЕЙ ВОИНСКОЙ ПОЛИЦИИ

ДОНЕСЕНИЯ, ПРИСЛАННЫЕ ПОЛКОВНИКАМИ РОЗЕНОМ И ЛАНГОМ

Собрал и отредактировал Карл Валуа, коллежский секретарь

Извлечения

6 мая 1812

В 9 часу утра приехал из Ковно генерал граф Нарбонн.

С 10 часов утра прибыл еще экипаж графа Нарбонна с двумя людьми: Жюстин Море и Пирьё. Они остановились в доме Мюллера № 143. По показанию людей, графский секретарь Мане выехал из Берлина чрез Лион и Париж.

Камердинер, живший у графа Шуазеля и бывший с ним в Париже, некто Станкевич, пошел к графу Нарбонну и нанялся тоже быть у него камердинером.

Квартальный надзиратель Шуленберх во фраке знакомится с лакеями, из коих один говорит по-немецки.

Барон Розен засел супротив жилища графа Нарбонна, где квартирует у приятеля.

Саван пошел предъявлять документы, что употребляются Резидентом в Варшаве Биньоном для разведывания здесь, и тем самым побудил и их к откровенности.

Нарбонн, приехав, осведомился тотчас, здесь ли канцлер, и отправил потом к нему записку чрез фактора.

Был у государя Императора, потом у канцлера и будто у графа Кочубея.

Возвратясь домой, они часа два, стоя, разговаривали втроем между собой с большим аффектом, но тихо.

Все трое пошли гулять. В 8-м часу были около Кафедральной церкви, обошли округ оной, разговаривая, и Нарбонн указал им на арсенал. Возвращаясь, встретились с Лотреком и Шуазелем, поговоря с полчаса, возвратились домой.

В 9 часов был граф Нессельрод и пробыл с час.

В четверть одиннадцатого часу прибыл граф Шуазель… В четверть двенадцатого часу Шуазель ушел домой.

В 12 часов все успокоилось. Лакей отпущен и кучеру велено быть в 10 часов утра.

Саван был, и полиция его не усмотрела. Курьер, увидя его, спросил:

— Vous йtes franзais, Monsieur?

На ответ, что он из Варшавы, посадил его, препоручил об нем доложить камердинеру, но Нарбонн велел отозваться, что ныне ему некогда. Странно, что камердинер сказал, будто у Нарбонна Кикин, дежурный генерал.

7 мая 1812

Саван по приказанию моему явился к Нарбонну в начале девятого часу и был тотчас впущен.

Он представил прилагаемые при сем документы, доказывающие связь его с Беллефруа (французский агент в Герцогстве Варшавском. — Примечание Я. И. де Санглена), и те известия, кои он ему доставлял.

Нарбонн поверил список Саванов со своей таблицей: у него список по полкам, сперва стоит Гренадерский и проч.

Расспрашивал сколь возможно подробнее о числе армии. Радовался, узнав, что Молдавская армия против действовать не может.

Спрашивал о духе поляков — предполагает, что облагодетельствованные ныне Императором Российским ему на время привержены, но уповает, что прочие на стороне Наполеона, который желает единственно их счастия.

Просил Савана отдать ему рапорт к Биньону, равно и письмо к Императору Наполеону, дабы испросить за его приверженность ему награждение. Вдруг кто-то запиской велел ему быть с известиями и рапортами ныне вечером в 11 часов.

Все встали в 8-м часу, и каждый из них писал какие-то бумаги. Полиция Савана не усмотрела, а сменил его запиской у Нарбонна французской службы полковник шевалье де Местр и пробыл с час.

Курьер Гаро был в италианской лавке и говорил с хозяином несколько времени по-французски.

В 11 часов утра прислал граф Шуазель 4 бутылки вина генералу Нарбонну. В исходе 12-го часу оба адъютанта поехали во дворец, а генерал сидел дома и писал. К 1-му часу возвратились они назад. Роган пошел к генералу, а Себастиани — прохаживаться.

В исходе 2-го часу поехал Нарбонн в дом Тышкевича для сделания визита принцу Ольденбургскому: ему было отказано, и он оставил билет.

В половине 3-го часу поехал Нарбонн и адъютанты его во дворец: он пошел к столу государя Императора, а адъютанты — к военному министру. В исходе 5-го часа адъютанты пришли домой, а Нарбонн из дворца пошел к военному министру, а оттуда — домой в 6 часов и отправил письмо к Шуазелю.

В исходе 7-го часу Нарбонн по позыву явился опять к государю и возвратился в 8-м часу.

Адъютанты прогуливались около Ратуши, на Остробрамской улице. Поговоря со встретившимися офицерами, между прочим с князем Волконским, пошли в театр. Замечательно, что по жестам их заключить должно, будто знают они по-польски. В половине пьесы ушли и возвратились домой.

Приходил к генералу француз. Имя его теперь узнано, Ян Людвиг Вуатен… Невелик ростом, во фраке и шляпе, пробыл с полчаса и ушел. Квартальный надзиратель Шуленберх утверждает, что сей француз из дому графа Румянцева. Означенный француз велел об себе доложить, что он имеет к генералу бумаги.

В 10 часов были у Нарбонна граф Нессельрод и Шуазель, вышли оба вместе. В 11 часов отпустили вон лакея и карету.

После 12 часов приходил молодой граф Тышкевич и, пробыв недолго, торопился сбежать с лестницы и потом по улице пустился изо всей мочи.

Саван по приглашению Нарбонна явился в 11 часов таким потаенным образом, как и вышел поутру от него.

Нарбонн уже не был так весел, как поутру.

Принял его ласково, радовался, что он пришел, объявил, что он ныне после смотра войск ехать должен.

Рассмотрел бумагу, написанную к Биньону, сомневался в некоторых его показаниях о расставлении войск, утверждая, что у него это подробнее и, кажется, вернее. Саван защищал свое.

Нарбонн разговорился о будущем.

Саван уверил его, что русские весьма желают войны и готовы все жертвы принести, лишь бы только иметь свободную торговлю.

Нарбонн расспрашивал о истине сих слухов и вправду ли, что Россия без торговли существовать не может.

Получа удостоверение и расспрося о наборах — где Саван говорит о патриотизме русских, ненадежности поляков и прочем, — он изъявил Савану свою благодарность и уверил, что чрез несколько дней получит от него известия, коими он верно доволен будет.

8 мая 1812

В 6 часов утра Нарбонн встал и в шлафроке ходил по двору осматривать свои экипажи.

В начале 9-го часа Нарбонн поехал со своими адъютантами в сопровождении флигель-адъютанта князя Лопухина во дворец, а оттуда для осмотра полков.

Возвратился сперва во дворец, а потом домой в 11-м часу. Тотчас по возвращении его пришел граф Шуазель и пробыл более часу. В 12 часов Нарбонн пошел пешком по Троицкой улице, встретив жида, дал ему 10 копеек, чтобы показал ему квартиру Кочубея. Был у него с полчаса. После того, прошедши по Немецкой улице, пошел около дому Огинского и в час возвратился домой.

В три четверти третьего часа пришел граф Шуазель и, говорят, сенатский секретарь Осип Васильевич Попов, который с ними отобедал и ушел лишь за десять минут до их отъезда.

В двадцать минут шестого часа явились лошади.

В 33 минуты 7-го часа французы уехали!

В ознаменование французской щедрости фактору своему пожаловали два талера прусских!

Господа, бывшие у Нарбонна, заслуживающие замечания:

Граф де Шуазель.

Аббат Лотрек.

Шевалье де Местр.

Учитель Вуатен.

Граф Тышкевич.

Из сего неполного трехдневного жития графа Нарбонна в Вильне, а особливо из обращения с Саваном, ясно видеть можно, что он к предлогу привезть письмо к Императору Российскому имел и комиссию осведомиться о духе здешних поляков, армии нашей, числе войск вообще и для учреждения связей для времен будущих. Это не подвержено сомнению.

Чтобы уничтожить засеянные здесь семена, всех вышеозначенных особ нужно бы было отправить в российские губернии на жительство, ибо как сметь людям, облагодетельствованным нашим правительством, без дозволения его так явно против совести посещать французского эмиссара с пышным титулом дивизионного генерала и адъютанта французского императора и в какие времена?

Мая 11 дня. Девятый час вечера

Отставной поручик Станкевич вернулся в услужение к графу де Шуазелю уже вечером 8 мая, сразу же после отъезда генерала Нарбонна, о чем известил меня тут же краткой запиской. Он сообщил также, что у Нарбонна несколько раз засиживался допоздна дежурный генерал Кикин.

Этот факт требует должного осмысления.

Кикин — важное лицо в штабе главнокомандующего Барклая-де-Толли. Он имеет доступ к секретным бумагам и, главное, допущен к особе государя и находится в милости у его величества.

Неужто и тут измена?

Важное донесение прислал из герцогства Варшавского отставной ротмистр Давид Саван. Вот что ему удалось разузнать через шефа своего барона Биньона .

Агентуру Бонапарта в здешнем крае по договоренности с варшавскими банками содержат прибалтийские банкиры, коими заправляет Менцельман, опытный финансист, но как видим теперь, враг российской короны.

Я вызвал из Гродно майора Лешковского и приказал ему незамедлительно расследовать это дело.

Мая 12 дня. Полночь

Завтракал у Барклая-де-Толли. Кроме неизбежных адъютантов и вечно дребезжащей супруги его, присутствовал один полковник Закревский.

Я стал расспрашивать всех бывших на завтраке о дежурном генерале Петре Кикине.

Барклаю моя подозрительность вдруг показалась совершенно неуместной, и он даже вспылил, насколько может быть вспыльчив шотландец немецко-прибалтийской выделки.

Главнокомандующий сказал мне в сердцах: “Вы что, и его подозреваете? Это уже чересчур, мне кажется”.

Выждав, я продолжил как ни в чем не бывало: “А известно ли вам, граф, что ваш дежурный генерал имел частые и долгие встречи с эмиссаром Бонапарта в пору пребывания его в Вильне?”

“Ну и что?” — запальчиво крикнул Барклай и заметил уже более спокойно, обратясь к Закревскому: “Не правда ли, Арсений Андреевич? Какое это, собственно, имеет значение?”

Закревский потупил голову и не издал ни звука.

Главнокомандующий все понял и сказал начальнику своей особой канцелярии следующее: “Хорошо, я согласен, приглядите за ним, но это ведь совершенно немыслимо, чтобы дежурный генерал моего штаба, находящийся в фаворе у императора, продался Бонапарту?”

“Немыслимо, но возможно”, — тихо промолвил я.

Закревский при этих словах понимающе мне улыбнулся.

Барклай-де-Толли недовольно поглядел на нас двоих, но ничего не сказал.

Строго говоря, особая канцелярия Главнокомандующего и военная полиция при военном министре — ведомства, друг другу совсем не чуждые. Почему бы нам и не дружить?!

Мая 13 дня. Четыре часа пополудни

Утром в городском саду столкнулся случайно с полковником Закревским, который увидел меня первым и тут же бросился ко мне (теперь мне кажется, что, может быть, он даже меня специально искал).

Закревский вплотную подошел ко мне и прошептал, внимательно глядя в глаза:

— Знаете, Санглен, я давно уже подозреваю Кикина. Советую вам немедленно рассказать обо всем государю: он один способен повлиять на главнокомандующего, который никогда не решится пойти против императорского любимца. И вообще, чем раньше государь узнает обо всем, тем будет лучше. Измену необходимо пресекать сразу в корне, дабы не дать ей распространиться дальше.

Полковник Закревский мне всегда был чрезвычайно неприятен сочетанием хамства, беспардонности и хитрости, но тут он, кажется, совершенно прав: необходимо как можно скорее доложить государю.

Однако не хочет ли Закревский просто подставить меня, спровоцировав гнев государя, против меня направленный?

В самом деле, особая канцелярия при военном министре соперничает с воинской полицией при военном министре же. И вот под влиянием заведующего особой канцелярией я рассказываю императору о дежурном генерале Кикине, к коему Александр Павлович благоволит. В ответ его величество страшно сердится на меня и назначает Закревского начальником тайной полиции, чего тот как раз и добивается все время.

Возможно ли такое? Вполне.

И все-таки я поведаю государю — я не имею права от него скрывать сведений, доставленных поручиком Станкевичем.

Частые встречи личного эмиссара Бонапарта с дежурным генералом Первой Западной армии и флигель-адъютантом российского императора — это слишком серьезно и, без всякого сомнения, совершенно не подлежит ни малейшей утайке.

Так что хочет меня полковник Закревский подставить или нет, но государь от меня неминуемо обо всем узнает. Решение принято.

Новое сообщение прислал из герцогства Варшавского отставной ротмистр Давид Саван.

Он уведомил меня, что по здешнему краю разъезжают якобы в целях закупки леса двое французских торговцев — Пенетро и Голен. Между тем на самом деле их интересует не лес, а сведения о русской армии.

Я вызвал из Ковно майора Бистрома и тут же приказал начать поиск сих французов.

Вообще судьба ротмистра Савана давно занимает меня. События его жизни составляют прелестный сюжет для авантюрного романа.

Он коренной француз, как и я; подлинная фамилия его — Savant, что в переводе означает “знаток”. На русской службе дослужился до ротмистра. Проживал с семьей в герцогстве Варшавском. Выйдя в отставку, хотел получить место учителя. Начальник генерального штаба польской армии генерал Фишер обещал помочь в подыскании места работы, но Фишер поставил условие — Саван должен будет выполнять поручения резидента Биньона на русской территории. Саван, находившийся в безвыходном положении, вынужден был принять предложение генерала Фишера. Он был отдан в подчинение барона Биньона.

В 1811 году снабженный инструкциями Саван перешел границу и по прибытии в Вильну добровольно явился в штаб русской армии.

Он доставил интересовавшие Фишера сведения, специально подготовленные в штабе Барклая-де-Толли.

Так Саван стал нашим агентом. Да, интересная судьба у отставного ротмистра русской службы.

Мая 14 дня. Шесть часов вечера

Виделся с государем. Вручил ему ряд полученных донесений, в том числе записку отставного поручика Станкевича.

Александр Павлович пробежал ее при мне глазами и сразу же резко помрачнел. Видно было, что записка произвела на него крайне неприятное впечатление.

В конце нашей беседы он сказал мне, что за дежурным генералом Кикиным следует установить наблюдение, дабы выяснить, не встречается ли он с виленскими бонапартистами.

Я спросил у его величества, надо ли мне об этом известить главнокомандующего.

Александр Павлович, не раздумывая, отвечал, что этого делать не стоит: “Докладывай прямо мне, и немедленно”.

Мая 14 дня. Одиннадцатый час ночи

Прикомандированный к моей канцелярии коллежский секретарь Валуа составил по моей просьбе служебную справку о министре Балашове. Многое мне, конечно, было уже известно, но, надо честно признаться, что далеко не все.

Выписываю для себя выдержки из сей справки.

А. Д. Б-в пяти лет был записан в гвардии Преображенский полк. С июня 1781 года, будучи одиннадцати лет, был определен пажом ко двору императрицы Екатерины II. В 21 год получил чин поручика и был определен в лейб-гвардии Измайловский полк.

Интересная история приключилась с Балашовым в царствование императора Павла. Вот что выискал умница Валуа.

В 1799 году Балашов получает чин генерал-майора и назначается комендантом Омской крепости.

Вскоре он арестовывает шайку фальшивомонетчиков и докладывает о том обер-прокурору Сената. Император узнает о случившемся и приходит в бешенство, что комендант крепости должен был лично доложить ему о поимке разбойников.

Высочайшим приказом в августе 1800 года Балашова увольняют со службы.

Отставленный генерал-майор решается на смелый шаг и обращается к императору с личным письмом. Павел прощает Балашова, принимает его на службу и назначает ревельским военным губернатором. Да, там-то мы и свели дружбу.

При Александре Павловиче он отнюдь не сразу идет вверх. Только в 1807 году по протекции одного своего сослуживца по Измайловскому полку его назначают московским обер-полицмейстером, а через год — обер-полицмейстером Петербурга. Дальше — больше. В феврале 1809-го Балашов становится военным губернатором столицы, генерал-адъютантом, а уже в марте он получает чин генерал-лейтенанта.

Да, история возвышения весьма поучительная. Упорный поиск протекции и природное нахальство — вот истинные пружины карьеры. Выводы грустные, но неизбежные. Ждать, пока государь на тебя обратит внимание, в высшей степени глупо. Твое усердие заметят, только если ты сам начнешь кричать об этом на всех углах. Вот и пролезают вверх у нас в основном хвастуны и льстецы. Обидно.

Мая 15 дня. Шесть часов вечера

В городском саду, во время утренней прогулки, встретился с министром Балашовым, шествовавшим рядом с губернатором.

Балашов раскланялся и весьма игриво спросил у меня:

— Ну как шпионы? Ловятся?

Я пробормотал что-то невнятное и прошел мимо, и поступил так отнюдь не из гордыни.

Ежели бы я остановился и стал разговаривать со своим бывшим благодетелем, то губернатор Лавинский непременно донес бы государю, а это вполне могло бы закончиться для меня если не опалой, то, по крайней мере, выговором.

Еще в городском же саду я видел, как британский агент Роберт Вильсон шествовал под ручку с графом де Шуазелем, а корсиканский недруг Наполеона Поццо ди Борго внимательно беседовал о чем-то с аббатом Лотреком и графом Тышкевичем.

Сценки удивительные и забавные. Особенно уморителен мне показался граф Поццо ди Борго чуть ли не в объятиях завзятых бонапартистов и агентов французского императора.

Полковники Розен и Ланг донесли мне, что дежурный генерал Кикин в течение сегодняшнего дня никаких предосудительных встреч не имел.

Я уведомил об этом государя (рассказал ему и обо всем, что видел сегодня в городском саду Вильны). Александр Павлович отвечал, что наблюдения все равно ни в коем случае не снимать и все маршруты дежурного генерала в точности фиксировать и затем донесения показывать ему безотлагательно.

“И проверьте, — добавил император, прощаясь и при этом чрезвычайно задумчиво глядя на меня, — не встречается ли дежурный генерал Кикин с графом Румянцевым”.

Мая 15 дня. Двенадцатый час ночи

СПРАВКА, ДОСТАВЛЕННАЯ МНЕ

ПОЛКОВНИКОМ ЗАКРЕВСКИМ

Петр Андреевич Кикин родился 27 декабря 1775 года, закончил Московский университетский благородный пансион (сие учебное заведение давно поражено идеями вольнодумства. — Примечание Я. И. де Санглена), потом поступил на службу в лейб-гвардии Семеновский полк, куда был записан еще на втором году от роду.

В 1802 году был пожалован императором во флигель-адьютанты. Состоял при генералах Михельсоне, Мейендорфе и затем и при особе государя. Пользуется его расположением (впоследствии стал статс-секретарем, сенатором, тайным советником. — Позднейшее примечание Я. И. де Санглена).

Мая 16 дня. Одиннадцатый час утра

Невероятно, совершенно невероятно. Это просто не укладывается у меня а голове. Да тут самый что ни на есть настоящий заговор.

Конечно, для начальника военной полиции хорошо, что есть заговор, что есть что раскрывать, но мне как верноподданному это не по душе — слишком высокие и благородные лица тут принимают участие.

Неразлучные полковники Розен и Ланг только что прибыли и уведомили меня, что вчера в сумерки румянцевский особняк посетил дежурный генерал Первой Западной армии Петр Кикин.

Придется все рассказать государю, хотя это будет и непросто, ведь он так благоволит к Кикину. Правда, чем более Александр Павлович благоволит к людям, тем более склонен ко всяческим подозрениям на их счет.

Опять поразительную сценку видел сегодня во время утренней прогулки в городском саду: корсиканец и заклятый недруг Бонапарте Поццо ди Борго (впоследствии наш посланник в Париже, а затем и в Лондоне, умер он в Париже. — Позднейшее примечание Я. И. де Санглена) шествовал рядом с этим говоруном-коротышкой аббатом Лотреком и очень мило и даже увлеченно с ним о чем-то беседовал.

Да, совершенно необыкновенным городом стала в последнее время Вильна, преобразившись прямо на глазах, — городом дипломатов и шпионов, съехавшихся сюда со всей Европы.

Но особенно интересно было увидеть именно Поццо ди Борго, прогуливающимся рядом со шпионом Бонапарте аббатом Лотреком, сия сценка стоит того, дабы быть описанной историческим романистом.

Поццо ди Борго — родом с Корсики, он был там адвокатом. В 1791 году в Париже он был избран членом Законодательного собрания. Однако его заподозрили в симпатиях к королю, и он вынужден был вернуться на Корсику. Там он стал членом партии, боровшейся за отделение сего острова от Франции. Тут-то и началась страшная вражда между ним и Бонапарте. В ходе происков последнего Поццо ди Борго был вынужден оставить родную Корсику. В 1796 году он уехал в Лондон, потом в Вену. Наполеон стал требовать его выдачи. В этом году император Александр вызвал графа в Петербург. А теперь этот заклятый враг Бонапарта мило беседует с его агентом, что чрезвычайно мило.

Чего только не увидишь в Вильне!

Интересно все-таки, о чем они говорят. И что же их свело друг с другом? Уж не о Бонапарте ли они беседуют? Может быть, аббат решил прикинуться недругом императора Франции?

А ведь с графом ди Борго шутки плохи! Он хоть и дипломат, но при этом остается корсиканцем: жесток, коварен и мстителен; за нож схватиться ему ничего не стоит. Так что болтунишка аббат должен быть предельно осторожен. Но, полагаю, его уже проинструктировали: верно, барон Биньнон все уже загодя по пунктам расписал.

Тем не менее с графом ухо надо держать востро. Не сомневаюсь, что у аббата Лотрека сейчас внутри все дрожит от страха, но виду он, кажется, не подает. Или это Поццо ди Борго хочет выведать у аббата, когда же Бонапарте перейдет границу?

Да, Поццо ди Борго и аббат Лотрек — парочка весьма интересная, хотя все-таки несколько загадочная пока для меня.

Мая 16 дня. Полночь

Виделся сегодня вечером с государем.

Он расспрашивал меня о настроениях, царящих в городе, и особенно об известиях, касающихся последних передвижений армии Бонапарта.

Я передал его величеству последние донесения, полученные от майора Бистрома из Ковно, от отставного ротмистра Давида Савана из Варшавы и еще целый ряд других известий.

Они заинтересовали государя. Но и сам Александр Павлович, загадочно улыбаясь, поведал мне нечто весьма интересненькое.

Император поведал одну необыкновенную историю, буквально потрясшую меня.

Через некоторое время после отъезда генерала Нарбонна, когда вся Вильна ненадолго притихла и успокоилась, государь позвал к себе на ужин графа Николая Петровича Румянцева, своего канцлера.

Когда граф к назначенному времени явился, Александр Павлович показал ему запечатанный конверт — то было письмо Румянцева к Бонапарту, которое доставил мне как-то сын аптекаря.

Государь как воспитанный человек так и не распечатал письмо, ибо он ждал появления канцлера, ему хотелось видеть реакцию Николая Петровича.

Обнаружив знакомый конверт и знакомую надпись на нем, Румянцев, по словам государя, дико побледнел и стал медленно клониться вниз, потом выпрямился и грохнулся оземь — с ним случился апоплексический удар.

Когда он очнулся наконец, то выяснилось, что граф решительно и полностью потерял на почве сильнейшего нервного потрясения слух.

Государь ему вернул письмо нераспечатанным. Действительно, в этом уже не было особой нужды — канцлер Николай Петрович Румянцев и так уже был наказан за свое страшное предательство (не думаю, что он продолжает свою переписку с Бонапарте, хотя в точности ручаться тут, конечно, никак нельзя) .

Канцлер стал проситься в отставку, однако государь решительнейшим образом отказал ему, заявив, что примет отставку Румянцева лишь после того, как Бонапарт будет полностью разбит.

Последствия же того, что произошло после вышеупомянутой встречи Румянцева с государем, мне были хорошо известны, и я даже имел к ним самое непосредственное отношение.

Сын аптекаря после того румянцевского визита к императору напрочь исчез из графского особняка (он потом прислал мне письмо из Варшавы; он опять трудится во славу нашего Отечества в бюро Биньона).

Месье Вуатен по отъезде генерала Нарбонна был арестован мною, допрошен и после дачи чистосердечных показаний отпущен на свободу (поговаривают, что он вернулся в Париж, но это именно слух — подтверждений никаких нет; может, он прячется в Ковно, а может, и в Гродно — ждет прихода своих).

Граф же Николай Петрович Румянцев все еще носит, как и прежде, звание канцлера, но на самом деле его обязанности уже исполняют граф Нессельроде и граф Кочубей, и никакого политического значения, кажется, канцлер уже совершенно не имеет.

Он занят в основном собиранием древних рукописей, коих в здешнем крае сохранилось немало.

И пусть собирает! Это никак не лучше, чем устраивать заговоры да переписываться с Бонапартом (официально Николай Петрович Румянцев в отставку вышел в 1814 году. Но, даже перестав возглавлять внешнеполитическое ведомство Российской империи, он остался канцлером: сие звание император Александр закрепил за ним пожизненно. — Позднейшее примечание Я. И. де Санглена).

По мере расширения делопроизводства к штату моей канцелярии причислены коллежский регистратор Иван Головачевский и студент Василий Петрусевич.

Головачевский — опытный чиновник, пребывающий в бумажном море, как рыба в воде. А Петрусевич — бойкий молодой человек, отлично владеющий, помимо французского, польским и литовским. С ними, как я рассчитываю, работа высшей воинской полиции пойдет и легче, и быстрее.

Когда бумаги находятся в порядке, это уже половина дела. А теперь, в преддверии больших событий, бумаги должны быть в совершенно особенном, в исключительном порядке. И, главное, они никоим образом не должны улетучиваться.

Мая 17 дня. Десять часов вечера

Утром, фланируя в городском саду, видел, как бригадный генерал и британский агент Роберт Вильсон (в 1813 году за битву при Люцене он получил Георгия третьей степени. — Позднейшее примечание Я. И. де Санглена) увивался вокруг прогуливавшегося министерства иностранных дел в лице графов Кочубея и Нессельроде. Он вообще последние дни от них старается не отходить. И сияет все время необыкновенно. Это и понятно: война на носу, а Британия в ней страсть как заинтересована.

Прогуливались и граф де Шуазель с аббатом Лотреком. Выглядели они какими-то встревоженно-напуганными.

В четыре часа пополудни явился ко мне старик аптекарь. Он рассказал мне о том, что только что доставили записку от его сына. Тот, ссылаясь на барона Биньона, сообщил, что Наполеон рано утром 16 мая прибыл к действующей армии.

Но вот, что еще особенно интересно из того, о чем уведомил меня Закс-младший в своей последней записке, весьма, между прочим, обширной.

По возвращении графа Нарбонна из Вильны, Наполеон немедленно принял его. Граф уведомил императора Франции, что наш государь отнюдь не намеревается занимать герцогство Варшавское — российские войска Неман не перейдут.

Выслушав донесение Нарбонна, Бонапарт якобы сказал: “On veut la guerre; je la ferai”. И немедленно начал движение своих войск к русским границам, по направлению к Неману.

Вот так-то!

Большая война началась.

Кстати, явился старик аптекарь задыхающийся и необычайно взволнованный. Волосы у него стояли буквально дыбом, и руки явно тряслись; скоро я понял — почему. Вообще преданность здешних жидов российской короне ноуменальна и одной ненавистью к притеснителям-полякам даже и необъяснима.

Жидовский кагал, пытающийся помочь России одолеть Бонапарта, — фантастичность подобного поворота событий все время продолжает меня занимать (государственный секретарь А. С. Шишков, в свите государя бывший тогда в Вильне, впоследствии рассказывал: “В поляках неприметно было никаких восторгов. Одни только жиды собирались с веселыми лицами к домам, где останавливался государь, и при выходах его кричали “Ура!”. — Позднейшее примечание Я. И. де Санглена).

Несколько дней назад майор Бистром из Ковно сообщил мне, что полковник шевалье де Местр, исчезнувший было после отъезда генерала Нарбонна, объявился в Ковно, снял три комнаты в центре, но на маленькой, тихой улочке, и никуда не выходит. Я приказал установить за шевалье строжайшее наблюдение. А сегодня Бистром уведомил меня, что вчера из Вильны в Ковно к шевалье приезжали граф де Шуазель, аббат Лотрек и граф Тышкевич. И это в высшей степени интересно. То был сбор настоящих заговорщиков.

Полицмейстер Вейс принес мне записку от берлинского обер-полицмейстера Грунера. Смысл ее заключается в следующем.

В канцелярии Бонапарта, по слухам, готовится приказ двигаться в направлении Немана! Но я уже узнал об этом из последнего донесения сына аптекаря. Да, возвращение графа де Нарбонна из Вильны сдвинуло вопрос о войне с мертвой точки.

Все! Началось! Теперь война, и в самом деле на носу, причем на самом что ни на есть курносом носу, на русском носу.

ПОЗДНЕЙШАЯ ВКЛЕЙКА

Две записи:

25 июня 1812 года. Вильна

Майор Лешковский из Гродно прислал записку, к коей приложил один довольно необычный документ. Это обращение ребе Шнеура-Залмана из Ляд, призывающее жидов не только не подчиняться Бонапарту, но и всячески вредить ему, всячески способствовать его грядущему поражению.

Выписываю несколько наиболее характерных выдержек из сего потрясающего обращения: “Монарху российскому и нашему Господь да поможет побороть врагов Его и наших, поелику он справедлив и война начата не Россиею, но Наполеоном; доказательством же того есть наглый его сюда с войском приход… Мужайтесь, крепитесь и усердствуйте всеми силами услуживать российским военным командирам, которые о усердных подвигах ваших не оставят, к возрадованию меня, извещать. Таковые услуги послужат к очищению грехов, содеваемых нами, яко человеками, против приказания Божия”.

Верю, что сие обращение должно иметь действие.

Припоминаю, что во время одного из прежних разговоров с Заксом-младшим тот с безмерным увлечением рассказывал мне, что ребе Шнеур-Залман в здешних краях обладает просто неслыханной властью над многими жидовскими сердчишками и головушками. Он привлек множество молодых людей в свой не только философический, но и житейский университет, прозвав его ХАБАД, что означает на их жидовском наречии мудрость — знание — понимание (ХОКМА — БИНА — ДАЛЕТ; так, кажется) .

Вот ежели бы теперь всю эту силу обратить супротив Бонапарта! Или это несбыточное мечтание?! Дай-то Бог, чтобы обращение подействовало! Дай-то Бог!

Старый ребе призывает к сопротивлению, призывает помогать российским войскам, это чудесно!

Может, и для высшей воинской полиции отсюда будет какая подмога!

27 июня 1812 года, Вильна

Закс-младший написал мне сегодня, что Залман Борухович, старый ребе, на занятиях в йешиботе (школе) постоянно говорит ученикам своим, что они должны оказывать всяческое содействие армии российской!

Да спасет тебя Бог, старый ребе!

ЕЩЕ ОДНА ПОЗДНЕЙШАЯ ВКЛЕЙКА

17 сентября 1818 года, Санкт-Петербург

Военный губернатор столицы, генерал от инфантерии граф Милорадович, говорят, заметил касательно жидов и их участия в войне 1812 года: “Эти люди суть самые преданные слуги государя, без них мы бы не победили Наполеона, и я не был бы украшен этими орденами за войну 1812 года”.

Да, сын аптекаря сообщил еще одну довольно любопытную информацию.

Когда Бонапарт, готовясь к войне, перестроил свое варшавское бюро и дал под начало барона Биньона трех офицеров (тот довел их число до четырех), каждый из которых имеет свою сферу влияния (Малороссия, Белая Россия, Литва и Польша) и своих собственных агентов, то одним этим нововведением революция в шпионском деле на востоке Европы не ограничилась.

Бонапарт придумал также следующее.

Несколько месяцев тому назад он приказал на границах с Россией создать целую сеть особых разведывательных точек, кои действуют отдельно от бюро Биньона и его ответвлений.

Беллефруа — резидент его в герцогстве Варшавском и одновременно супрефект города Тикочин (он известен нам по донесениям отставного ротмистра Давида Савана), возглавляет одну из таких точек. Но только одну!

Другие разведывательные точки мальчишка не назвал, но все равно переданная им информация обладает исключительной важностью, она помогает понять, как с нами борются.

Еще сын аптекаря рассказал, что на территории Российской империи действует ныне пятнадцать агентов барона Биньона. Хорошо бы иметь поименный список. Цены бы этому списку не было. Но я уверен, что мальчишка раздобудет и его. Нет-нет, три имени он все-таки назвал. Это хорошее начало.

В 1811 году агентурная группа в составе полковника Александра Платтера, майора Пикорнеля и топографа Крестковского тайно проникла в Россию. Под видом отставных русских офицеров, снабженные соответствующими документами, они совершили длительный вояж по стране — побывали в Москве и девяти губерниях.

После чего Крестковский с добытыми сведениям был отправлен обратно, а двое других продолжили и продолжают свое путешествие через Поволжье к Оренбургу.

Я уже приказал губернскому секретарю Протопопову и коллежскому секретарю Валуа составить бумагу для их розыска (полковника Платтера 5 августа 1812 года арестовали, а вот майору Пикорнелю, увы, удалось скрыться. — Позднейшее примечание Я. И. де Санглена).

Записку Закса-младшего (строго говоря, это целый меморандум) я вручил около шести часов вечера графу Барклаю-де-Толли (копию), а оригинал через него просил передать государю.

Граф известил меня потом, что Александр Павлович выразил мне за доставление сего меморандума, представляющего интерес в самых разных отношениях, совершенно особую благодарность.

Последняя записка сына аптекаря и в самом деле прелюбопытнейшая, в высшей степени достойная внимания.

Мая 18 дня. Полдень

С раннего утра я разбирал корреспонденцию, отвечал на письма, потом читал очередную сводку событий за прошедшие сутки, присланную квартальным надзирателем Шуленберхом (его отчеты всегда очень точны и подробны, впрочем, как и отчеты полицмейстера Вейса), продумывал наиболее неотложные вопросы, которые собирался переслать в Варшаву сыну аптекаря. И тут раздался легкий, осторожный стук.

Шел седьмой час утра. Изумленный и даже слегка озадаченный тем, кто же этот столь ранний посетитель, я решительно и нетерпеливо распахнул дверь своего кабинета и увидел хорошо известную мне фигурку Зиновьева, камердинера государя.

Зиновьев вручил мне записку, в коей Александр Павлович просил меня незамедлительно явиться к нему. Естественно, я тут же, не мешкая, схватил свой портфель, побросал туда последние донесения и помчался в Виленский замок.

Лишь только я вошел, государь поздоровался со мной и, лукаво оглядывая меня, сразу же выпалил, буквально не переводя дыхания (видимо, его величеству ох как не терпелось):

— Санглен, погляди-ка, что я получил вчера поздно вечером.

И, продолжая улыбаться, протянул мне сложенный вдвое почтовый лист бумаги. Я развернул его и внимательнейшим образом принялся за чтение.

То была докладная записка, подписанная никем иным, как министром полиции Балашовым, моим бывшим покровителем и другом. Вот неслыханная дерзость! Вот канальство! И как он только посмел пойти на такое, непостижимо!

Балашов писал государю, что я авантюрист, обманщик и хвастун (он назвал меня “гасконским хвастуном”), что военная полиция на самом деле бездействует и что все успехи ее есть просто плод моего горячечного воображения.

Поначалу я, конечно, расстроился, но, собравшись с мыслями, довольно быстро и спокойно отвечал:

— Это зависть, ваше величество, просто зависть, и не более того. Бесспорно ведь, что министерство полиции бездействует и совершенно не в силах противостоять хитростям Бонапарте и его клевретов. Мы же шпионов наловили, будь здоров. А если я такой хвастун и авантюрист, как это расписывает Балашов, то чего же он тогда в начале этого года сделал меня заведующим особой канцелярией при министерстве полиции и сам меня называл своей “правой рукой”?!

Государь согласился со мной (он припомнил тут и свою давнишнюю фразу, что авантюристы необходимы России не менее, чем честные люди), но все еще поглядывал лукаво и проклятой балашовской записки со стола почему-то упорно не убирал, даже держал на ней руку, причем демонстративно держал.

Сомнений быть не могло: император явно дразнил меня или, точнее, поддразнивал: в глазах его застряли смешинки, длинный, тонкий рот растянулся в гримасе улыбки. И я это встретил с пониманием и даже с ободрением.

Кажется, Александру Павловичу нравилось видеть меня расстроенным, или же он просто хотел, считал нужным для блага народного предотвратить примирение руководителя военной полиции с министром полиции.

Император российский, величайший гений политической интриги (вот кто на самом деле должен возглавлять тайную полицию! Но он, собственно, ее и возглавляет — мы же так только, инструменты, послушные струны его воли, и не более того), без всякого сомнения, прав, и при этом полностью прав.

В самом деле, в интересах всеобщей безопасности и спокойствия общественного сыскные службы в государстве должны быть неминуемо разобщены, должны в обязательном порядке враждовать друг с другом. В противном случае создается опасность сосредоточения исключительной власти в рамках одного только ведомства, что совершенно недопустимо и даже вредно для нашей империи, как и вообще для любой империи. Все это так. Все это сознаю я, прекраснейшим образом сознаю.

Но до невозможности грустно при этом то, что Балашов все-таки оказался столь несомненным, столь полнейшим мерзавцем!

Я не мог никогда представить себе именно такой полноты подлости в дворянине и государственном муже.

А государь наш, с его поразительнейшим политическим чутьем, со всей силой своего неистребимого презрения к человечеству, такое представить вполне мог. Вообще, нужно вникнуть в характер Александра Павловича. Все высокое, великое доступно его величеству. Он умеет уважать эту возвышенность, но не далее той комнаты, в которой оказывал свое уважение, он любит путать и ссорить.

Не сомневаюсь, что он сам и предложил Балашову составить записку, в коей тот бы попробовал дать мой портрет, приватный и служебный.

И Балашов вмиг попался в расставленные ему сети и великолепнейшим образом показал, на что он способен (как тут не вспомнить пушкинское: “Льстецы, льстецы, старайтесь сохранить и в подлости осанку благородства”. — Позднейшее примечание Я. И. де Санглена).

Ах Александр Дмитрич, Александр Дмитрич, зачем же ты так?! Зачем сам себя позоришь, позоришь звание министра полиции?! И особливо позоришь звание генерал-адъютанта его величества, а это уже совершенно недопустимо! Удивил ты меня, признаюсь удивил! Такого я не ожидал. Устраивал ты мне всяческие каверзы, и не один раз, но такого я все-таки не ожидал. Подумай-ка сам, поразмысли как следует, любезнейший. Служим-то мы ведь одному государю! Одному Отечеству! Какой же смысл нам доносить друг на друга?!

И враг на нас надвигается один, не только жестокий, но и хитрый, и мы должны его не просто одолеть, но и перехитрить при этом: не перехитрим, так и не одолеем вовсе — в этом я не сомневаюсь. Так что в это время не до сведения взаимных счетов, милейший Александр Дмитрич.

Да, генерал-адъютант императора Балашов проявил себя во всей красе, и слава Богу! На самом деле этому можно только радоваться. Теперь понятно, на что он способен. А способен оказался на все, в том числе и на полнейшее забвение правил чести.

Государь наш, умница, ни на йоту не поверил своему министру полиции, и тоже слава Богу!

Но все-таки назвать директора военной полиции всей Российской империи (и ведь назначение это было утверждено самим Александром Павловичем, Балашов отлично знает это!) авантюристом, хвастуном и фанфароном — это чересчур, по-моему, это превышает всякую разумную меру, всякую меру допустимого приличиями высказывания.

И о каком фанфаронстве моем может идти речь? Непостижимо!

Это сам мерзопакостник Балашов выдумывает и бессовестнейшим образом врет, врет и даже не думает стесняться при этом.

Экое бесстыдство!

Трудно даже представить себе, чтобы такого рода проделками занимался министр полиции Российской империи.

Государь ведь своими глазами видел шкатулку графа Нарбонна, доставленную мною?! Своими руками листал содержащиеся в ней бумаги, в числе коих была и инструкция, составленная самим Бонапарте?!

А каких французских шпионов отыскал Балашов? И кто после этого выдумщик? Кто, скажите на милость? Кто?

Да, фанфаронит сам министр полиции — собственной персоной. Обвиняет других в том, чем грешит сам.

Стыдно, Александр Дмитрич! Ох как стыдно!

Какую же дерзость надо иметь, чтобы написать государю такое обо мне! Написать заведомую ложь!

Мая 18 дня. Шесть часов вечера

Мне доподлинно известно, что министр Балашов, конечно, уже не раз писал на меня доносы, но теперь он настрочил целый трактат выдумок и инсинуаций, мне посвященный, и осмелился подать государю. И сделал это в тот момент, когда надо ловить шпионов. Он же хочет подловить меня, ищущего шпионов, кои столь опасны сейчас для нашей империи.

Вот что я думаю, вот какая мысль посетила меня прямо нынче, именно теперь, буквально в сию минуту.

Если когда-нибудь настанет такая пора (а не исключено, что она действительно когда-нибудь и настанет) и государь вдруг возжелает нас двоих примирить, то тут я решительнейшим образом ослушаюсь, впервые ослушаюсь государя, и с Балашовым мириться не стану ни при каких условиях, ни при каких обстоятельствах — ни за что, понимаете, ни за что.

Такое принимаю теперь я бесповоротное решение. И от слов своих никак не отступлюсь.

Все. Тетрадочка моя за апрель и добрую половину мая благополучно заканчивается — скоро начну заполнять последнюю страничку. Происшествий за последние два месяца было великое множество, но, конечно, самое важное — это приезд с разведывательной целью графа де Нарбонна, генерал-адъютанта самого Бонапарта.

Завтра в канцелярии обращусь к Протопопову, заведующему оной, или же к коллежскому секретарю Валуа (он всегда так внимателен к каждой моей просьбе) и попрошу для себя новенькую тетрадочку. Надеюсь, что со временем и она будет наполнена описанием дел и событий, совершенных во славу государя императора и Отечества нашего и непременно достойных и государя, и Отечества! Уж постараюсь! Я полагаю, что от работы высшей воинской полиции (а ведомство сие, скажу совершенно не таясь, есть в полном смысле слова мое кровное детище) в нынешнее время зависит слишком многое в нашей многотрудной жизни, ибо явно близится страшнейшее испытание для всех нас, обитающих в пределах великой империи.

Может быть, даже можно сказать, что воинская полиция никогда не была нужна так на Руси, как сейчас.

Мая 18 дня. Двенадцатый час ночи

Не так давно вернулся с ужина у Барклая-де-Толли. Естественно, была госпожа министерша и, естественно, в окружении его адъютантов плюс полковник Закревский, всезнающий, нагловатый и хитрый.

Среди приглашенных из свиты государя было несколько заметных особ: генерал-адъютанты Балашов и Волконский, граф Аракчеев и генерал от кавалерии Беннигсен.

Волконский смотрел на меня косо, а вот Балашов (о времена! о нравы!) все время заискивающе мне улыбался. И одновременно в его взгляде явно прочитывался вопрос: знаю ли я о той записке, что он на днях подал императору?!

Однако я, делая вид, что ничего не понимаю, был с ним ровен и сух. На его фальшиво-ласковые вопросы отвечал всегда односложно и слишком кратко. Он, без всякого сомнения, чувствовал это и, вероятно, внутренне дрожал. Что ж, поделом ему!

Барон Беннигсен (в графское достоинство был возведен в 1813 году. — Позднейшее примечание Я. И. де Санглена) не столь показался мне кичлив и задирист, как при первом знакомстве. А я все разглядывал с плохо скрываемым любопытством убийцу российского императора Павла.

Высокий, сухощавый, с длинным лицом и орлиным носом, с видной осанкой, прямым станом и холодной физиономией, он поразил меня своей наружностью между круглыми, скуластыми и курносыми лицами русских офицеров (особенно он контрастировал с блинообразным лицом дежурного генерала Кикина).

Кстати, генерал Беннигсен, хоть он и состоит при особе государя и прибыл в его свите, здешний житель: у него громадные имения в Виленском крае — более тысячи душ (он их получил за то, что еще в 1794 году разбил поляков при Солах и, переправившись вплавь через Неман, нанес им поражение у Олиты). Кроме того, в начале нынешнего столетия он был тут губернатором. Обо всем этом рассказал мне сотрудник моей канцелярии Карл Иваныч Валуа, человек дельный и дотошный.

Граф Аракчеев, сидевший подле Беннигсена, был ко мне в высшей степени милостив.

Он довольно подробно и даже заинтересованно расспрашивал о том, как устроена высшая воинская полиция, много ли удалось выловить агентов Бонапарта, каков штат моей канцелярии, доволен ли я военным министром.

И еще мы с графом в этот вечер много вспоминали о моей службе при нем, когда он был военным министром, а я вернулся в Петербург после моей парижской ссоры с князем Петром Михалычем Волконским.

Кстати, последний за сделанное нами вдвоем описание генерального штаба армии Наполеона получил звание генерал-адъютанта, а я, представьте себе, получил… выговор, который был дан мне на основании доноса Волконского, таким именно образом отблагодарившего меня за работу.

При этом граф Аракчеев объяснил мне, что выговор сей делается для проформы и что никакого значения ему придавать на самом деле не стоит, ибо государь на меня отнюдь не гневается; он только не хочет расстраивать вспыльчивого да обидчивого Волконского. Аракчеев еще добавил, что государь на самом деле гневается на Волконского, коему оказалось недостаточно генерал-адъютантских погон, и он хотел еще денежной награды.

В качестве совета мне граф Аракчеев добавил: “Эх, любезный друг, советую вам следовать русской пословице: с сильным не дерись, с богатым не тягайся”.

Между прочим, князь Волконский во время обеда располагался неподалеку от нас, и мы на него весьма весело поглядывали. Он же в это время хмуро и сердито пил шампанское, фужер за фужером, а в нашу сторону даже и не смотрел и сидел как-то вполоборота. Будто отворачивался от нас. Он вообще почти ни с кем не разговаривал; мною же и графом Аракчеевым, без всякого сомнения, оставался недоволен.

Вечер прошел не так скучно (не исключено, это произошло и потому, что вид надутого, молчащего и недовольно косящегося в мою сторону князя Волконского ужасно меня веселил), как обычно бывает у графа Барклая-де-Толли.

Воинственная супруга главнокомандующего в присутствии именитых гостей была чуть более мирной, чем обычно, приглушив слегка свой командирский тон. Но, конечно, стальные нотки все равно проскальзывали, и на главнокомандующего она смотрела, как всегда, сурово и явно осуждающе.

Да, я совсем было запамятовал.

Ужин почтил своим присутствием сам канцлер Николай Петрович Румянцев. Но его появление и его присутствие на ужине у Барклая-де-Толли представляли собой одну немую сцену, заключавшую в себе немало комического.

Канцлер и в самом деле окончательно оглох и вообще был сильно не в духе, раздраженный, малоразговорчивый, недовольный.

Ничего не поделаешь: за изменой следует расплата — это совершенно справедливо.

Так и должно быть.

Конечно, обидно, что нет ни малейшей возможности арестовать графа, чрезвычайно обидно. Но то, что его оставляют номинальным канцлером, то есть оставляют в роли откровенного паяца, для графа Румянцева, столь важного, столь самолюбивого, придающего своей особе повышенное значение, есть самое несомненное наказание, чуть ли не издевательство.

Хе-хе, графа оставляют канцлером, но при этом полностью отставляют от дел. Полностью!!! Да, только так и можно проучить его, коли нет возможности предать суду и повесить за измену. А так он остается человеком как будто публичным, вершителем судеб Российской империи и одновременно никем и, значит, всеобщим посмешищем.

Да, да, именно так и надо поступить, дабы впредь неповадно было.

Полагаю, что император Александр Павлович принял единственно верное решение, поступив подобным образом.

Ежели нельзя казнить, пусть хотя бы изменнику будет стыдно.

Да, Николай Петрович Румянцев формально пока числится канцлером, но его дипломатическая карьера, без всякого сомнения, у нас на глазах окончательно и бесповоротно завершилась. Визит в Вильну графа де Нарбонна поставил в этой блистательной карьере жирную и решительную точку.

А вот ежели бы не бдительность высшей воинской полиции, ежели бы не этот мальчишка, доставивший мне письмо канцлера Николая Петровича Румянцева к императору Франции, то давний, видимо, сговор графа с Наполеоном Бонапартом только продолжал бы набирать силу и последствия этого для нас могли бы быть самые непредсказуемые и даже страшные и необратимые.

Теперь же, кажется, еще есть возможность предотвратить катастрофу — измена была разоблачена, не успев зайти слишком далеко.

Однако надо честно признать: ежели бы непутевый резидент Бонапарта барон Биньон не прислал бы в Вильну в эти дни своего секретаря и моего бесценного агента Закса-младшего, преступную связь канцлера Российской империи графа Румянцева с императором Франции нам вряд ли удалось бы выявить. Но, слава Богу, это произошло.

Поистине — слава Богу!

Барон Биньон помог нам, предоставив русской воинской полиции случай, который нельзя не использовать.

И теперь Россия еще может быть спасена!

Грандиозное, немыслимое предательство удалось предотвратить.

Еще одна деталь, как мне кажется, весьма любопытная.

В самом конце ужина, когда я поднялся и собирался было уже уходить, ко мне подошел Роберт Вильсон, бригадный генерал и агент британской короны, от острого взгляда которого, кажется, ничего не может укрыться: он всегда и всюду, без малейшего стеснения, лезет. Так случилось и на этот раз.

Вильсон отвел меня в сторону и довольно-таки бесцеремонно и при этом громко, отнюдь не таясь, стал расспрашивать, в самом ли деле раскрыта тайная переписка канцлера Румянцева с Бонапартом.

Я развел руками, естественно, отвечал ему, что ничего об этом не знаю, и добавил, что если бы и знал, то не имел бы права рассказывать об этом ровно ничего.

Вильсон засмеялся, ничего не ответил и молча отошел. Я же простился с главнокомандующим и тут же отправился к себе.

Поразительно все-таки, насколько слухами земля полнится, виленская в том числе.

Да, британская агентура уже, видимо, успела обо всем пронюхать. Что ж, успела так успела: тем больше позора канцлеру и славы высшей воинской полиции Российской империи. А вот с бригадным генералом Вильсоном надо быть настороже, хоть он и наш союзник по борьбе с Бонапартом.

Просмотрю сейчас последние донесения, отберу наиболее интересные из них, уложу заранее в портфель и немедля отправляюсь спать — к десяти утра меня ждет государь Александр Павлович.

Непременно расскажу его величеству и об нынешнем ужине у Барклая-де-Толли, и о беседе со мной (точнее, это был допрос) бригадного генерала Роберта Вильсона, и о разговоре своем с министром Балашовым и генералом Аракчеевым. Не премину упомянуть о поведении генерал-адъютанта Петра Михалыча Волконского и генерала от кавалерии Леонтия Леонтьевича Беннигсена, особ в высшей степени капризных, строптивых и заносчивых, даже каких-то нервно-заносчивых. Конечно же, поведаю и о глухом нашем канцлере Николае Петровиче Румянцеве, на ужине постоянно корчившем недовольную мину, несмотря на то что Барклай со своей супругой весь вечер, как могли, умасливали его.

Впрочем, поведение канцлера, с учетом событий, последовавших после отъезда графа Нарбонна, совершенно естественно. Более того, отныне недовольная мина, кажется, приклеится к канцлеру навсегда.

Конец тетради

ЗАПИСИ, СДЕЛАННЫЕ НА ВКЛЕЕННЫХ СТРАНИЦАХ:

Мая 19 дня. Первый час дня

А вот и моя награда! Подлинная награда! Наконец-то я дождался!

Да! Да! Да! Успех несомненный, очевидный и долгожданный, но, надо честно признать, и заслуженный. Сей месяц в Вильне я провел недаром.

Вот что случилось. Рассказываю по порядку, ничего не утаивая.

С раннего утра (шел только что восьмой час) прибежал старик аптекарь. Он доставил мне записку.

Когда я ознакомился с ней, то в первую минуту просто не поверил своим глазам — событие произошло поистине неслыханное.

Закс-младший сообщает из Варшавы, что по указу императора Франции барон Эдуард Биньон отставлен с поста посланника и резидента (когда началась война, Бонапарт опять взял его на службу, назначив комиссаром оккупационных войск Литвы, но это было явное понижение. Впоследствии Наполеон завещал ему сто тысяч франков и поручил написать историю французской дипломатии. — Позднейшее примечание Я. И. де Санглена).

Мальчишка пишет также, что в варшавском обществе уже несколько недель как говорят, будто Бонапарт чрезвычайно раздражен на Биньона и крайне недоволен работой разведывательного бюро, возглавляемого им. Император, видимо, понял, что из Варшавы в Вильну происходит довольно-таки сильная утечка информации.

Кроме того, сын аптекаря в своем донесении отмечает, что сам барон Биньон в последнее время несколько раз достаточно прозрачно намекал в разговорах с ним на возможность скорой своей отставки.

Меня Закс-младший спрашивает относительно собственной своей судьбы, ожидая от меня дальнейших указаний.

Спрашивает он также, не буду ли я возражать, ежели он все-таки через некоторое время отправится в йешибот (школу) ребе Шнеура-Залмана из Ляд, добавляя, что борьбы с Бонапартом он все равно ни при каких обстоятельствах не оставит (к этому, было сказано в записке сына аптекаря, постоянно призывает его в своих посланиях и сам старый ребе, видящий в императоре Франции страшную угрозу для своей веры).

Возможность потери столь первоклассного агента меня совершенно вывела из равновесия. Такую возможность я все время предвидел, но осуществление ее почему-то относил лишь к самому отдаленному будущему.

Я предельно взволнованно, но четко на словах передал через Закса-старшего, дабы сын его по истечении срока своей секретарской работы у Биньона (а барон, несомненно, останется в Варшаве до приезда нового резидента и нового посланника — это опять-таки, видимо, будет одно лицо) сразу же и непременно возвращался бы в Вильну, ибо тут есть до него настоятельнейшая необходимость.

Я прямо и откровенно объяснил Заксу, что без его сына нам просто не справиться в эти тяжелейшие и ответственнейшие дни. Старик обещал все в точности передать.

И тут же, едва только за аптекарем закрылась дверь, не дожидаясь назначенных десяти часов, я ринулся в Виленский замок и не медлил при этом ни единого мгновения, в спешке забыв даже свою неизменную трость.

Внутри же у меня все буквально дрожало, а точнее, бурлило, и неспроста, конечно. Событие все-таки произошло из ряду вон выходящее.

Государь Александр Павлович сразу же принял меня (он вообще по возможности меня всегда принимал без задержек), хотя до десяти часов оставалось еще добрых получаса.

По моему счастливому виду его величество сразу понял: что-то произошло, и это “что-то” не совсем печальное, скорее наоборот. Но государь и виду не подал и не стал ни о чем расспрашивать меня, видимо, ожидая, что я сам обо всем ему поведаю.

Когда же я торопливо передал Александру Павловичу спешную и при этом довольно-таки неожиданную, совершенно непредвиденную новость, сообщенную мне сыном аптекаря, то Александр Павлович, довольно улыбаясь, сказал мне тут же, буквально ни минуты не раздумывая:

— Да, Санглен! На территории герцогства Варшавского Бонапарт свой бой проиграл, это несомненно, и как проиграл: оглушительно, с треском. Знаешь, отставку барона Биньона я ставлю тебе в личную заслугу. Молодец! А ведь Биньон — сильный противник, и притом сам Бонапарт, со своей исключительной любовью к шпионам, направлял его действия, перестроил работу всего варшавского бюро. Им ничего не помогло, все их усилия оказались тщетными, и вот ныне — форменная катастрофа.

Так прямо и сказал мне наш государь император. В этих самых словах. Я все в точности запомнил.

Еще бы не запомнить таких слов! Александр Павлович их не каждый день, почитай, раздает. Его величество изысканно вежлив, галантно комплиментарен, но в деловых отношениях похвалу он просто так не отпустит.

Что ж, теперь министру Балашову, любезнейшему нашему Александру Дмитричу, уж точно придется прикусить губу.

Хе-хе, если он не скажет, конечно, что это именно его успехи вынудили Бонапарта отправить своего варшавского резидента в отставку.

Да, с Балашова станется! Он страсть как любит приписывать себе чужие заслуги. Но его величество-то знает, кто на самом деле одолел барона Биньона, кто ловил в Вильне агентов Бонапарта.

Поговорив еще минут с двадцать (естественно, беседа между нами шла исключительно об отставке барона Биньона), мы с императором спустились на нижний этаж, зашли в кабинет к Барклаю-де-Толли, что-то в большой задумчивости вычерчивавшему на карте.

При нашем появлении он тут же вскочил и застыл без движения, не шевеля ни единым мускулом, но во взгляде его читался немой вопрос. Видимо, он мучительно разгадывал причину нашего столь неожиданного появления.

После приветствия и нескольких совершенно малозначащих общих вопросов Александр Павлович остановился, сделал паузу, взял меня за руку, подвел к неподвижно и выжидательно стоявшему в глубине своего огромного кабинета главнокомандующему и торжественно сказал ему при этом:

— Михаил Богданович! Любезнейший! Можешь поздравить де Санглена. А заодно поздравь и меня, и себя, и вообще всех нас. В одном бою мы одолели Бонапарта — в шпионском.

Напряжение тут же слетело с лица главнокомандующего (кажется, он боялся, что мы пришли с дурными вестями), и он довольно рассмеялся.

Рассказав вкратце Барклаю-де-Толли о сути происшедших перемен, государь потом медленно и раздумчиво добавил, как бы размышляя вслух (в эти минуты его величество говорил чрезвычайно тихо, но зато при этом предельно четко, даже как-то чеканно):

— Все-таки это был правильный выбор — прикомандировать тебя к военному министерству и отдать под твое начало всю высшую воинскую полицию империи, хотя многие меня отговаривали, и как еще отговаривали (имей в виду, Санглен, что в их числе был отнюдь не один Балашов). Но теперь-то совершенно очевидно: я был прав, что не послушался их всех, исключительно прав.

Затем государь вдруг неожиданно повернулся в сторону Барклая-де-Толли и спросил, глядя на него в упор (я обратил внимание, что выражение его льдистых голубых глаз в этот миг было пронзительно-пронизывающим, по-настоящему испытующим):

— Граф, скажи-ка напрямую мне: а доволен ли ты нашим Сангленом? Работенка-то у него непростая (полагаю, далеко не всякий с такой и сладит?!). Как ты полагаешь, он справляется? Жду от тебя, Михаил Богданович, трезвой, продуманной оценки. У меня есть свое собственное мнение, но я хочу услышать твое. Что ты сам думаешь о работе высшей воинской полиции при особе военного министра?

Как только императором были заданы сии вопросы, мне кажется, даже остроносая лысая макушка главнокомандующего тут же радостно засветилась.

Барклай-де-Толли покинул свое место в глубине кабинета, занятое было в выжидательной позиции “Что же будет? с чем пожаловал император?”, подошел к нам поближе и чрезвычайно прочувствованно проговорил, обращаясь к Александру Павловичу, а на меня даже не глядя, как будто меня тут и не было вовсе.

Главнокомандующий даже не проговорил, а выкрикнул, сделав это как бы на одном дыхании и без всякой тени раздумий — решительно, предельно твердо, спокойно:

— Еще бы, ваше величество! Конечно, он справляется! И еще как! Вообще я каждодневно убеждаюсь в том, что Яков Иваныч де Санглен — поистине находка для нас. Он ведь в кратчайшие сроки, в течение всего одного месяца, смог разыскать агентов, кои явились подлинным спасением для Российской империи в эти тяжелые дни приближающихся испытаний. Бонапарт всюду хотел насадить шпионов, и ему не удалось это только благодаря нашему противодействию. За время вашего пребывания в Вильне начальник высшей воинской полиции совершил поистине невозможное в этом отношении. Данное обстоятельство никакому сомнению не подлежит, оно бесспорно.

Я невольно зарделся при этих словах и молча склонил голову — слова эти были превыше всякой награды.

А Барклай-де-Толли продолжал уже более спокойно, не так жестко, не столь определенно и даже как будто с какой-то претензией на юмор:

— Были, конечно, и неудачи, отдельные просчеты (как же без них-то?), но в главном высшая воинская полиция оказалась на высоте: эмиссар Бонапарта был полностью разоблачен. Впрочем, что я рассказываю?! Вы же, ваше величество, в отличие от меня, сами участвовали в этой операции — вы задерживали графа де Нарбонна у себя, а Санглен в это время орудовал с его бесценной шкатулкой?! Вы тоже в некотором роде агент де Санглена, а у него, надо сказать, вообще отличные агенты.

Государь улыбнулся и лукаво-понимающе кивнул — он был тонкий ценитель шуток.

Впрочем, Александр Павлович ведь и в самом деле принимал участие в упомянутой акции. Так что, может быть, Барклай-де-Толли и не думал шутить, он ведь совсем не мастер по этой части.

Да, забавно получается: его величество помогает тайной полиции, служащей его величеству, оказываясь тем самым на службе у самого себя.

В любом случае император оценил каламбур, пусть даже и невольный, хотя я все-таки подозреваю, что тут имела место первая шутка в жизни нашего военного министра, сурового шотландского немца прибалтийской выделки.

Потом мы втроем отправились на прогулку в городской сад (на возвратном пути я проводил императора и главнокомандующего до ворот Виленского замка).

Все гуляющие в этот час в саду предупредительно-уважительно сторонились нас.

На одной из дорожек встретился нам государственный секретарь Александр Семенович Шишков, вице-адмирал и писатель, юркий, носатый, лохматый, глядевший вокруг сердито и неудомевающе.

Вообще довольно забавно, что он, будучи врагом Бонапарта и яростным ниспровергателем всего французского, изъясняется при этом на изящнейшем французском языке и является, сколько я могу судить, большим знатоком романского искусства.

Александр Павлович высвободил правую руку, помахал Шишкову, и мы стали фланировать дальше.

Шишкову наша радостная троица, кажется, не очень понравилась.

Веселье накануне войны, видимо, представилось государственному секретарю весьма предосудительным, и он смотрел на нас явно осуждающе (на мой взгляд, быть патриотом, большим, чем государь, не совсем прилично).

Император, кажется, на недовольный вид Шишкова не обратил ни малейшего внимания или же просто не захотел заметить.

Он пребывал в особенно благодушном состоянии духа (я уж и не помню, когда его видел таким).

Александр Павлович был исключительно весел, сыпал остротами, достаточно колкими (чрезвычайно много при этом досталось министру полиции Балашову и канцлеру Румянцеву).

Он шел между нами, взяв нас ласково под руки; кивал прохожим, поглядывал на нас и все время улыбался.

Лицо его величества неудержимо сияло — оно было освещено первой победой над Бонапартом в новой большой войне (конечно, боевых действий еще не было, но на шпионско-дипломатическом уровне сражения уже шли, и еще какие!).

В это тихое, чистое виленское утро, окутанное густым молочным туманом, в миг затишья перед страшной военной бурей российский император явно не хотел думать о тех неминуемых огромных испытаниях, которые нам в ближайшем времени грозят (собственно, неясно даже было, сможет ли устоять наша великая империя) — как будто даже тень заботы не омрачала его прекрасное чело.

У меня настроение было гораздо менее радужное, но и я улыбался (правда, это было во многом напускное: более всего я по привычке с опаской вглядывался в тех, кто шел нам навстречу). Даже Барклай-де-Толли, думаю, более всего из всех нас постигавший, что именно надвигается, казалось, шел веселый, довольный и безмятежный.

Городской сад Вильны благоухал, и мы шли, опьяненные его ароматом и ароматом победы над непобедимым дотоле Бонапартом.

Мая 19 дня. Одиннадцатый час ночи

Вернулся к себе с ужина у главнокомандующего.

В числе гостей, помимо корсиканца графа Поццо ди Борго и британского агента Роберта Вильсона, были генералы Аракчеев и Беннигсен. Последний мне все более и более не нравится, хотя особенно радостных чувств он мне не внушал никогда.

Леонтий Леонтьевич Беннигсен — необыкновенно длинный, сухой, накрахмаленный и важный, словно статуя Командора из “Дон Гуана”.

Он невыразимо заносчив, сух и вообще придает своей особе чересчур повышенное значение. Без всякого сомнения, милость императора плохо сказывается на нем. И я все-таки никак не понимаю, как можно держать при своей особе убийцу собственного отца! И тем более оказывать ему милость! Но вот что потрясло меня сегодня — как это только генерал Беннигсен решился принять любезное приглашение Михаила Богдановича де-Толли! Мне отличнейшим образом известно (на этот счет в канцелярии воинской полиции есть целая кипа донесений), что сей генерал во все свое нынешнее пребывание в Вильне постоянно интригует против графа и вообще всячески поносит его.

Агенты сообщают: Беннигсен неизменно нашептывает императору Александру Павловичу, что граф Барклай-де-Толли непременно будет разбит Бонапартом уже в первом приграничном сражении. Более того, Беннигсен рекомендует его величеству незамедлительно отправить графа в отставку и с поста главнокомандующего, и с поста военного министра.

Но тем не менее на ужин к военному министру генерал является как миленький, с наглой усмешкой принимая ухаживания любезных хозяев (Барклай и не подозревает о происках Беннигсена — я ничего не сообщил ему).

О бесстыжий наемник, озабоченный не спасением России, а добыванием для себя любым способом наград и чинов!

Со мной во время ужина Беннигсен почти не разговаривал. Он вообще мало кого удостаивал своей беседой, будучи самим воплощением высокомерия. А если и говорил о ком, то с нескрываемо злобной иронией — поистине шипел, а не говорил.

Из-за присутствия генерала Беннигсена, из-за его неистребимой чванливости ужин был решительно испорчен — для меня во всяком случае, — а ведь сегодняшний день начался так радостно, так счастливо, так безмятежно: утро было поистине упоительным.

Однако как бы косо ни поглядывал на меня убийца императора Павла I, отставка варшавского резидента барона Биньона все равно остается моей победой, эта отставка является прямым признанием того, что я недаром провел тут апрель и большую часть мая. Уход барона доказывает, что высшая воинская полиция Российской империи уже существует. Это непреложный факт, с коим теперь нельзя не считаться.

Все. Полистаю-ка на сон грядущий хотя бы пару страничек из “Разбойников” Шиллера, наслажусь хотя бы одним монологом и иду спать. Кажется, ничто так не ласкает мне душу, как сие бессмертное творение.

Перевел с французского Сергей СЕРИКОВ

 

 1 Андреев А. Ю. Московский университет в общественной и культурной жизни России начала XIX века. М., 2000. С. 145–146.

 2 Герцен А. И. Собр. соч. в 30-ти т. М., 1954. Т. 2. С. 314.

 3 Русская старина, 1877, июль, с. 434.

 4 Вигель Ф. Ф. Записки, М., 1892. Ч. 3. С. 115.

 5 Греч Н. И. Записки о моей жизни. М., 1990. С. 336.

 6 Полная рукопись записок хранится в архиве “Русской старины”: Отдел рукописей Пушкинского дома. Фонд 265. Опись 11, 2498.

 7 Вацуро Вадим. Готический роман в России. М., 2002. С. 241.

 8 Русский архив, 1871. С. 1165.

Версия для печати