Валерий Михайлович Роньшин родился в 1958 году в г. Лиски Воронежской области. Закончил университет в Петрозаводске и Литературный институт в Москве. Пишет прозу для взрослых и детей. Автор более 20 книг. Живет в Санкт-Петербурге.

 

I

По утрам ей открывалась тайная суть вещей. Стены спальни начинали колыхаться, словно поверхность океана, зеркала растягивались, как резиновые, а двери становились прозрачными. Полина слюнявила указательный палец и стирала лицо мужчины, лежащего рядом. Сначала она стирала его глаза, потом рот, брови, ресницы…

Все лето Полина искала образ мужчины, в который бы ей захотелось влюбиться. И лишь однажды, на какой-то вечеринке, ей показалось, что она наконец-то нашла. Полина мысленно позвала его. И он откликнулся на ее зов. Предложил поужинать в уютном ресторанчике. В машине он рассказывал о том, как бывал в Греции, ел там муссаку. Полина поняла, что это не он.

И вот теперь каждое утро она рисовала его. (Полина была художницей.) Она брала кисти, краски и рисовала лицо воображаемого возлюбленного. Часто ей не нравилось то, что получалось. Тогда она стирала черты лица, снова рисовала и опять стирала…

Когда Полина закончила работу, часы в гостиной медленно пробили девять. Им тут же ответили часы в столовой, потом заговорили часы в спальне, других комнатах… Вся квартира заполнилась мелодичным перезвоном. Нарисованный возлюбленный сел в бежевый “бьюик” и укатил в офис.

Полина лежала на диване и смотрела сама себя по телевизору. Молоденький мальчик-интервьюер (которого она, кстати говоря, тоже нарисовала) с милой непосредственностью интересовался, как это ей удается писать такие странные, такие загадочные картины. Как удается?.. Да очень просто. В душе должна звучать чистая и светлая мелодия. Надо ее только слышать. И тогда мир превращается в огромный шар, наполненный изумрудным сиянием.

Полина выключила телевизор и вздохнула: как всегда, по утрам начинала побаливать голова (в прошлой жизни Полина была белкой, и охотник убил ее выстрелом в правый глаз). Она помассировала бровь над правым глазом — самая болевая точка — и решила принять ванну.

После ванны Полина, голая, стала расхаживать по квартире, размышляя, что бы ей такое предпринять. “Конечно, надо было выйти замуж за Андрея, — думала Полина, — а не рисовать себе возлюбленных снова, снова и снова…” Они расстались ровно год назад в осеннем Петербурге. Потом он прислал ей письмо. Она не ответила. Почему?.. Нипочему. Просто не ответила — и все.

И вот теперь, год спустя, Полина решила ответить. Она и картины так рисовала. Если чувствовала, что законченная работа должна была быть написана еще год назад, тут же в уголке картины, под фамилией, ставила прошлогоднюю дату.

Полина села за стол, положила перед собой чистый лист бумаги, взяла ручку и начала быстро писать.

“Здравствуй, милый Андрюшка, — писала она. — Я все-таки решила написать тебе письмо. Говорят, письма получать всегда приятно, но все же не думаю, что кому-нибудь они сейчас нужны так, как мне… Тот день, когда ты уехал, навсегда останется в моей памяти. Я даже знаю почему. Вот небывалое достижение моего скромного ума… Если бы ты знал, как у меня прошел тот день, какой он был необычный…

Органная музыка есть органная музыка, но после первого отделения я с нее сбежала.

Мне вдруг показалось, что тебе очень грустно уезжать из Питера в этот дождливый день, одиноко бродить по вокзалу, сознавая, что где-то в уютном светлом зале звучит волшебное чудо… Сердце билось сильнее ног, Невский ускользал под ними с быстротою молнии. Вокзал… шестая платформа… Видимо, не суждено… Провожаю прощальным взглядом последний вагон, который почему-то все еще не трогается с места. А когда перевожу взгляд на предпоследний, вижу, что ни его, ни самого поезда уже давно нет и только красный огонек из темноты подмигивает нам (мне и отцепленному вагончику).

Я побрела тогда обратно на Невский и вдруг услышала голос трубы. Он пел какую-то несложную мелодию. Она показалось мне такой знакомой и понятной, стало так светло на душе. Я почувствовала что-то прекрасное и большое, то, что люди так часто ищут, что так просто выражается в стройной мелодии. Когда ты приобретаешь это, тебе уже ничего не надо…

Спасибо тебе, Андрюшенька, за такое хорошее и теплое письмо. И за стихи спасибо. У меня замерло сердце, когда я их читала. Мне так трудно это сказать, но почувствовалось, будто у тебя на душе и у меня на душе что-то очень лесное, очень красивое, чистое, как воздух.

Я так хочу тебя видеть! Душа моя еще не совсем замерзла. Хотя тут, в Питере, идут бесконечные дожди. Но все равно мы встретимся, обязательно встретимся и будем петь, читать стихи и весело смеяться над нашими проделками, над самими собой…

Ну вот и все, друг мой далекий. Прости за сумбурное письмо. Такое получилось.

Пиши.

Не замерзай, береги тепло.

Пусть письмо мое тебе будет близким.

Полина”.

Она положила письмо в конверт, запечатала его и отправилась на кухню готовить тосты с сыром.

Когда Полина наливала себе кофе, зазвонил телефон. Она выпила кофе и только после этого пошла в гостиную. Нажала кнопку автоответчика.

Первый звонок был еще вчерашний, от мужа Эдуарда из Нью-Йорка. Муж сообщал, что долетел хорошо и что думает только о ней, Полине.

— Ты врешь, ничем не рискуя, — вслух сказала Полина.

Второй звонок был от Ады Лазо, подруги детства. Она звонила почти каждый день и первым делом интересовалась:

— Ну, как твой роман?

— Какой роман? — привычно отвечала Полина.

— Что, опять нет никакого романа? — разочарованно вздыхала Ада. — Жаль.

У Ады романы бывали чуть ли не каждый месяц. И даже в редкие свободные денечки, когда они договаривались наконец сходить вдвоем в театр или на выставку, Ада звонила в последний момент и кричала в трубку счастливым голосом:

— Полинка! Мужчина! Святое дело!

И все летело к черту.

Впрочем, один из ее бурных романов закончился-таки пышной свадьбой. Но… буквально на следующий день Ада сообщила по телефону трагическим шепотом:

— Я разлюбила своего мужа. Я ничего к нему не чувствую. Я словно “черная дыра”. Все куда-то уходит… уходит…

И вот теперь она приглашала Полину пообедать в маленьком ресторанчике на Литейном. Полина перезвонила подруге, условилась о времени и стала собираться.

На улице моросил дождь. Полина опустила письмо в почтовый ящик и, взяв такси, поехала на Литейный.

Одновременно с ней к ресторану подкатила Ада, высокая блондинка лет тридцати. Она выглядела очень сексуально и в то же время очень невинно. “Как это ей удается?” — невольно подумала Полина, глядя на подругу.

В ресторанном зале стоял негромкий гул голосов. Слышался смех.

— Ну, как твои дела? — спросила Полина, когда они сели за столик.

— Все прекрасно, прекрасно…

— Ты уже не “черная дыра”?

— О, нет. Я завела любовника… — Ада закурила. — Как он за мной ухаживает, какие дарит цветы, какие говорит слова…

— И что будет дальше?..

— Ой, отстань, — морщилась Ада. — Я не хочу думать о том, что будет дальше. Сейчас-то мне хорошо. Зачем думать о том, что будет после… Он, конечно, женат, сыну двенадцать лет. И я понимаю, что на чужом несчастье свое счастье не построишь. Но с другой стороны, ведь многие строят! Строят и прекрасно живут!..

Принесли заказ, и молодые женщины некоторое время ели молча. Потом Ада снова заговорила:

— Ты знаешь, в нем есть что-то от мужика. Это большая редкость в мужчинах. Я не могу тебе объяснить. Вернее, могу, конечно, но выйдет не то. Это надо чувствовать. По-звериному. — Ада рассмеялась. — Ну а ты как, все рисуешь? Не надоело?..

— Каждый делает то, что умеет, — ответила Полина. Ей не хотелось распространяться на эту тему, но она все же сказала: — Когда я пишу свои картины, я пытаюсь вернуться к ощущениям детства. Наверное, причина в том, что я еще недостаточно взрослая…

Ада принялась за фаршированного лосося.

— Слушай! — воскликнула она так громко, что за соседними столиками обернулись. — Я вчера была у него дома, — продолжила она уже вполголоса, — и увидела красное платье его жены. Ну, примерила, конечно… А затем надела ее черные колготки, ее черные замшевые туфли на высоком каблуке… И вдруг ощутила, что я — это она. Представляешь?!

— Не знаю, сказать тебе или нет, — неуверенно произнесла Полина. — Наверное, скажу. Со мной какие-то странные вещи в последнее время происходят. Снятся необычные сны. Я даже снами не могу их назвать. Они воспринимаются не как сны, а как воспоминания. Все время вижу белую комнату, двух незнакомых мужчин. Дверь открывается, и заходит девочка лет пяти. Один из мужчин говорит: “Это ваша дочь”. А она как кинется мне на шею. “Мама! Мама!” — кричит. И я тоже ее хватаю, целую, плачу. “Доченька! Лизочка!” — Полина смахнула со щеки невидимую соринку. — Понимаешь, такое чувство, будто у меня в другой реальности есть ребенок. А здесь нет.

— А мне вчера приснилось, что я взасос целуюсь со своей свекровью, — со смехом сказала Ада. — Представляешь?! По-моему, мы с тобой малость спятили.

— Да не в этом дело, — нервно ответила Полина.

— А в чем?

— Не знаю, но мне кажется… — Полина резко оборвала фразу, почувствовав, что этот разговор отнял у нее слишком много душевных сил.

II

Было лето, и день клонился к вечеру. В двухместном купе скорого поезда ехали Полина и Руднев. За окнами вагона стелился туман. Из тумана росли деревья. На сей раз Полина не нарисовала нового возлюбленного, а сделала его из фарфора. Руднев был обыкновенной фарфоровой статуэткой и даже не подозревал об этом.

— О чем ты думаешь? — спросила Полина, коснувшись его руки.

Руднев чуть заметно вздрогнул.

— О тебе, — ответил он. — Мне вдруг показалось, что мне хочется, чтобы ты умерла. А затем я подумал, просить ли за это прощения. И тут же понял: нет, действительно хочется… Я бы ходил на твою могилу, и душа бы рвалась, рвалась от полноты жизни, от того, что тебя нет и никогда уже не будет…

— Свинья, — сказала Полина.

— Сам знаю, — хмыкнул Руднев и принялся насвистывать что-то очень знакомое.

“Я не выношу дождя”, — вспомнила Полина название песенки.

За окном с грохотом промчался встречный состав. По радио саксофонист неторопливо выводил какую-то околоджазовую мелодию.

— Как зовут твоего мужа? — спросил Руднев.

— Эдуард, — ответила Полина. — Сам себя он называет — Эд. Я его зову — Бред.

— Эдуард, — повторил Руднев. — Замечательно. Как кастрированного кота.

— Почему ты все время говоришь “замечательно”?

Руднев продолжал насвистывать. Вагон тихонько покачивался. Быстро темнело. И время в темноте уже не тянулось одной сплошной лентой, а было нарезано узенькими полосками. И был мир, где Полина спала с нарисованным Эдуардом в Нью-Йорке; и мир, где она ехала в поезде с фарфоровым Рудневым; и мир, где она сидела в ресторанчике с Адой Лазо… и мир, где она пошла налево, и мир, где она пошла направо, и даже мир, где она просто взмахнула руками и… полетела.

Но Полина выбирала мир, в котором у нее была дочка. Они не спеша брели вдвоем по неизвестному городу, тусклое солнце освещало безлюдные улицы.

Лизочка капризничала. Полина ее успокаивала.

— Ну, будь умницей, — говорила она. — Ты же большая девочка.

— Я не очень большая, — отвечала дочка. — У меня просто ноги длинные.

— Кто тебе это сказал? — удивлялась Полина.

Лиза ничего не ответила. “Вот так, — подумала Полина, — она уже умеет молчать”.

— Мама, — говорила Лизочка, — а я знаю, как называются люди, которые в три часа ночи выходят в окно и идут по воздуху.

— Ну и как?

— Лу-на-ти-ки! — радостно выкрикнула девочка по слогам.

Полина в порыве чувств подхватывала дочку на руки и крепко прижимала к себе.

— Я тебя люблю! Лучше тебя нет никого во всем свете!..

— Да, — тихо отвечала Лизочка. — Только ты.

Полина плыла по бескрайнему морю, наполненному счастьем.

Рядом храпел фарфоровый Руднев.

— Руднев, — раздражалась она, — ты хоть понимаешь, что у тебя фарфоровое лицо? Когда-нибудь оно упадет и разобьется.

Лицо Руднева тотчас падало и разбивалось.

За окном текла река, плыли баржи с песком. На берегу стояла церквушка, чуть дальше — еще одна. Это был Смоленск, а может, Новгород.

Сыпал редкий снежок.

— Где ты живешь? — спрашивала Полина у Руднева.

— В Москве. А ты?

— Я вообще не живу. Я утонула в бассейне. Народу было много, но никто не заметил, как я утонула.

Руднев узнал об этом только через год. Ему позвонила Ада Лазо.

— Как?! Как утонула?! — кричал в трубку потрясенный Руднев.

— Подождите, — отвечала меланхоличная Ада. — Я зажгу сигарету. — Она зажигала сигарету и, выпустив в потолок струйку дыма, продолжала: — Еще год назад. В бассейне. Никто и не заметил.

Руднев попытался вспомнить, чем же он занимался весь этот год. Ничем особенным, в общем-то…

Событие было исключительное, и из Нью-Йорка прилетел муж Эдуард. Всю дорогу, пока он летел, Эд смотрел на страницу журнала. На странице был нарисован человек в виде надкушенного яблока. “Что же делать?” — думал Эдуард.

“А в самом деле, что он будет делать?..” — спросила себя Полина. Ясно, что снова женится. И отправится куда-нибудь в Лас-Вегас. По-старинному — погоревать, по-современному — развеяться. А дальше что?.. А ничего. Все. Мужчинам несвойственно долго думать о женщинах, которые ушли из их жизни. Ей это следовало бы знать; впрочем, она и знала.

“…А может, это чересчур романтично?” — думала Полина, сидя на открытой террасе небольшого ресторанчика. День был солнечный. Невдалеке плескалось море. Звучала томная латиноамериканская песенка с несколько длинным названием: “Я разлюблю тебя только тогда, когда остановится мое сердце”.

К столику подбежала рыжая такса.

— Ой! — взвизгнула Полина. — Она мне ноги облизывает.

— Дина, перестань! — послышался резкий окрик хозяйки. И Полине: — Дина у меня лесбияночка.

— Пожалуй, я тоже заведу себе таксу-лесбиянку, — тут же решила Полина.

— Хотите, я буду вашей таксой? — пошутил Руднев.

На десерт им подали нарезанный тонкими ломтиками плод манго с кокосовым мороженым. Уходить не хотелось. И они не уходили.

— Вот вы богатый человек, — сказала Полина. — Вы счастливы?

Руднев покачал головой.

— Деньги не приносят счастья. Удовлетворение — да. Но счастье… И вообще, как только получаешь то, чего хотелось, тут же понимаешь, что хочешь чего-то другого.

— И все-таки, — не отставала Полина, — что может тревожить такого богатого человека, как вы?

Руднев не отвечал. Глаза его беспокойно перескакивали с предмета на предмет. “Как пугливые птицы”, — подумала Полина.

— Пойдемте в кино, — наконец сказал Руднев.

Они сидели вдвоем в пустом зале и смотрели фильм про то, как мужчина и женщина сидят вдвоем в пустом зале и смотрят фильм про то, как мужчина и женщина сидят вдвоем в пустом зале и… И т. д. Потом экран погас, и киномеханик весело объявил им, что “кина не будет”: в аппарате перегорела лампа.

— А чем все закончилось? — поинтересовалась Полина.

— Ничем, — ответил парень. — У них у всех тоже лампы перегорели.

Руднев и Полина вышли из кинотеатра. На небе сияли звезды.

Горы, окружающие Новгород или Смоленск, были похожи на спящих чудовищ.

В отеле Руднев распорядился, чтобы ужин подали в номер. Полина выключила свет, зажгла свечи… В комнате царил романтический полумрак. Полина отламывала оплывшие кусочки парафина и жевала.

— Я жую воск, — мечтательно говорила она. — Как в детстве… Тепленький такой.

Часы тихонько били двенадцать. По радио звучали сентиментальные песенки. Полина и Руднев танцевали. Затем ели, пили, разговаривали…

— Почему вы не женитесь? — спрашивала Полина.

Руднев загадочно улыбался.

— Женщина для меня — это пропасть, в которую я могу смотреть до бесконечности, но никогда не прыгну… Впрочем, — добавлял он, — я был два раза женат.

— Врете, — лукаво щурилась Полина. — Никогда вы не были женаты.

— Я не вру, — серьезно отвечал Руднев. — Просто иногда я вспоминаю то, чего не было.

Зазвучала медленная композиция “38 слезинок”, и они снова решили потанцевать. Потом опять говорили о женщинах.

 — Женщина вызывает во мне благоговение, — признавался Руднев. — Вернее, не сама женщина, а та тайна, которая в ней заключена. Но, конечно, — поправлялся он, — если это красивая женщина.

Полина пригубила вино.

— Нет женщин красивых и некрасивых, — сказала она. — Есть женщины ухоженные и неухоженные. Если на женщине изящное нижнее белье, у нее даже походка становится другой.

Руднев закурил, выдохнул дым и шутливо погрозил Полине пальцем. Полина шутливо укусила его за этот палец.

— Вам никогда не хотелось стать женщиной? — спросила она.

— А я женщина, — с громким смехом ответил Руднев. — Меня тестировали, и я оказался стопроцентной женщиной, — приблизив свое лицо к лицу Полины, Руднев прошептал: — Хочешь, я надену твою клетчатую юбку?

Теперь громко засмеялась Полина.

 — Я сразу представила себе такого шотландца с волынкой… — Она поиграла на воображаемой волынке.

Тем временем ночь прошла, наступило утро.

— Как?! — ахнула Полина. — Уже утро?!

Руднев снял с ее запястья маленькие часики и перевел стрелки на шесть часов назад. То же самое он проделал и со своими часами.

— Сейчас снова наступит ночь, — сказал Руднев.

И действительно — наступила ночь. На небо вернулись звезды и луна. А в эфире зазвучали сентиментальные песенки.

III

Под одеялом было тепло и уютно. Полина лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к едва уловимому шороху мужских и женских голосов — все, что осталось в номере от тех людей, которые когда-то здесь жили. Скоро и их с Рудневым голоса вольются в этот общий хор, думала Полина, и будут плавать под потолком, словно сигаретный дым, постепенно тая… тая… тая…

Незаметно для себя Полина уснула. Ей приснились тишина и одиночество. “Особенно хорошо, — продолжала думать Полина уже во сне, — что снятся и тишина, и одиночество… Одновременно”. Затем она долго блуждала по запутанному лабиринту своих мыслей, пока наконец не вышла на самый верх Эйфелевой башни. Внизу расстилался ночной Париж с миллионами огней.

Сон поменялся, и Полина оказалась в тюрьме, в окружении целой толпы возбужденных ее присутствием мужчин. На ней были юбка апельсинового цвета и такая же футболка. Она как бы видела себя со стороны: вся в таком ярко-желтом!

— Пошли к морю, — предлагал Полине Руднев.

И они шли к морю. Смотрели на волнорезы, о которые бились волны; на белоснежный корабль, уходящий за горизонт. Полине захотелось в мгновение ока перенестись на этот корабль и плыть-плыть-плыть куда-нибудь далеко-далеко, в Венесуэлу или Бразилию.

Потом они гуляли по городу. Оказывается, это был никакой не Новгород и уж тем более не Смоленск. А Феодосия.

Стоял Домик-музей Грина. Сидела заспанная смотрительница.

 — У нас сегодня выходной, — сообщала она. — Все на сигнализации.

 — Нам бы только на его письменный стол взглянуть, — просила Полина. — И на кровать.

 — Не было у него стола, — зевала смотрительница, — и кровати тоже не было.

Напротив музея Грина располагалась какая-то забегаловка. И, конечно же, называлась “Ассоль”.

Их жизнь стала походить на бесконечный праздник. Целыми днями они бродили по тенистым улочкам, сидели в кафе, часами смотрели на изменчивое море. А вечерами в номере отеля занимались любовью.

Но это не могло продолжаться вечно. С каждым днем Полина чувствовала себя все более опустошенной. Однажды она подошла к зеркалу и попыталась увидеть свою душу. У нее ничего не получилось. “Надо уезжать”, — подумала Полина. Ей стало легко и хорошо от этой мысли. Она засмеялась. Что-то заканчивалось, и это означало, что начиналось что-то новое.

Руднев тоже засмеялся. Просто так, за компанию.

— Хочешь послушать музыку? — предложил он и, не дожидаясь ее согласия, нажал кнопку. Зазвучала композиция “Без тебя”.

— Давай потанцуем, — предложил Руднев.

Они, обнявшись, начали танцевать.

— Все слишком продолжительное бывает не очень приятно, — доверительно сообщила Полина Рудневу.

— Да, — ответил он и поцеловал ее.

Полина укусила его за верхнюю губу.

— Ай! — вскрикнул Руднев. — Ты чего?!

— Ничего, — сказала она. — Разве тебя это не возбуждает?

— Честно говоря, нет, — поморщился он.

— Знаешь, мне стали сниться вещие сны, — медленно заговорила Полина. — А после, уже наяву, происходит то, что я видела во сне. Как-то в Париже мне приснился волосатый человек с квадратным животом. А потом я его увидела на Елисейских полях. Он был по пояс голый и на потеху зрителям рвал руками цепи. И представь себе — у него был квадратный живот.

— И что из этого следует? — спросил Руднев.

— Сегодня мне приснилось, что мы с тобой расстались, — просто сказала Полина. — Навсегда.

Руднев долго молчал. Затем произнес слегка осипшим голосом:

— Знаешь, о чем я подумал? Не дай бог встретить женщину своей мечты. В одной женщине всегда скрывается другая.

— Это правда, — подтвердила Полина.

— Правда, — с горечью повторил Руднев, пристально глядя на Полину.

Полина занервничала. Ей не хотелось, чтобы Руднев так внимательно ее разглядывал.

— Я уезжаю, — сказала она. — Мне надо срочно в Питер.

— Зачем? — спросил он.

В качестве предлога Полина назвала первое, что ей пришло в голову.

— Ты не можешь вот так взять и уехать, — сказал Руднев.

— Могу, — ответила Полина. — Я все могу.

Она направилась к двери.

— Ты уверена, что поступаешь правильно? — спросил ей вслед Руднев.

Полина не ответила. Она открыла дверь и вышла. Навсегда исчезнув для Руднева в этом огромном мире.

На улице было раннее утро. Светило солнце. Пели птицы. С моря дул теплый ветерок. Полина увидела, услышала и почувствовала все это разом. Ее буквально пронзило острое ощущение — наслаждения жизнью. Она села в свой вишневый “мерс” и поехала.

Ехать было одно удовольствие. Положив в рот шоколадную конфетку, Полина включила приемник. “Мир прекрасен, пока ты в нем существуешь”, — пела французская певица.

Когда дорога пошла параллельно морю, Полина съехала с шоссе и некоторое время ехала по прибрежной полосе. Затем свернула на трассу и, резко увеличив скорость, помчалась в сторону Москвы.

Один раз она притормозила у церквушки с желтыми куполами. В открытых дверях стоял молодой священник.

— Сколько вам лет? — приветливо улыбаясь, спросил он.

— Двадцать, — соврала Полина и, застеснявшись, сказала правду: — Двадцать семь.

— В двадцать семь все только-только начинается, — произнес священник, вновь одарив Полину улыбкой.

Да, все только-только начиналось.

Дома она первым делом приняла душ, потом выпила стакан апельсинового сока. И нажала кнопку автоответчика.

Зазвучал голос. Она сразу узнала его, хотя не слышала тысячу лет (а точнее, один год). Это был голос не нарисованного Эдуарда и не фарфорового Руднева. Это был голос Андрея. Мужчины из плоти и крови. “Полина, — нежно произнес он, — я получил твое письмо. Я люблю тебя. Я хочу, чтобы ты стала моей женой… — и, помолчав, добавил: — Если у нас родится девочка, давай назовем ее Лизой”.