Ксения Константиновна Дьяконова родилась в 1985 году в Ленинграде. Стихи печатались в журналах "Звезда" и "Го". Автор книги стихов "Моя жизнь без меня" (СПб., 2003). В настоящее время учится на третьем курсе филологического факультета Барселонского университета.

* * *
Как счастливы те, кто живут для других!
Ни черствая гордость не мучает их,
ни страх за свою драгоценную шкуру;
они помогают, неважно кому,
и терпят за ближнего холод и тьму,
и пьют огорченья легко, как микстуру.

Они свой покой целиком отдают
за чью-то надежду и чей-то уют
по воле своей, а не ради награды,
а если кого-нибудь спас их совет -
хотя ничего им от этого нет -
забыв о себе, они попросту рады.

Но как научиться войти в их число,
чтоб волнами воли меня принесло
к безгрешной способности жить для другого?
Что делать? Кого мне на помощь призвать -
луну ли, пролившую свет на кровать,
а может, орган и библейское слово?

* * *
Моя молитва такова:
прости, спаси и благодарствуй.
Мне эти кроткие слова
дороже символов и царствий.

Из них я будто строю мост
от жизни в каждом ощущенье
к тому, кто зернышками звезд
зашифровал ее значенье.

Скучая в будничной возне,
покой приравнивая к раю,
в метро, на улице, во сне
я их все время повторяю.

Судьба стоит передо мной,
как проповедник перед паствой,
а вера шепчет за спиной:
прости, спаси и благодарствуй.

* * *
Вся ценность этой выставки не в том,
что лица оживают на портрете,
а в нас с тобой, в смотрителе седом,
в воскресном дне и трещинах в паркете.

И этот фильм хорош не потому,
что веришь небывалому покорно,
а в силу людной лестницы в дыму,
билетов и горячего поп-корна.

Какой бы ни казалась суть вещей,
насколько обстоятельства дороже!
Бывает, от ракеток и мячей
сильней, чем от игры, мороз по коже.

И, кажется, важны не мы с тобой,
не замысел судьбы и воплощенье,
а этот стол с клеенкой голубой
и ласточек-цыганок возвращенье.

* * *
Железная дорога и метро
стеклянной изгородью, тонкой, как ребро,
разделены в огромном здании вокзала;
судьба из нежеланья допускать,
чтоб все по-прежнему исполнилось опять,
меня с обеими платформами связала.

Я раньше в центре города жила
в чаду влюбленности, в тревоге ремесла,
и шум подземных электричек был напорист;
теперь щепотка славы мне дана,
и от захлопнутого намертво окна
мою тоску уносит загородный поезд.

С того перрона прошлое глядит
в глубь настоящего - и путь к нему закрыт
почти невидимой стеклянной загородкой;
но те же паровозные гудки
напоминают, переменам вопреки,
что жизнь осталась незаслуженно короткой.

* * *
Как странно! Когда эта птица запела,
трамвайная вспомнилась мне остановка,
та самая, где, чтобы в Токсово ехать,
я летом стояла с пломбиром в руке.
Всегда неуместно, всегда неумело
мне счастье на память приходит, неловко:
трамвай сотрясался от детского смеха,
и солнце текло в голубом потолке.

Я ехала в дом, где я всеми любима,
где лампа горит и готовится ужин,
где все в изумлении слушать готовы
рассказ мой о том, как неделя прошла;
и, глядя на сосны, летевшие мимо,
я думала: любящий кто-то мне нужен
сильнее родни, чтобы сбросить оковы
незрелости, чтоб защититься от зла.

Но нет, он не хочет никак появиться;
об этом я вспомнила лишь потому,
что где-то запела случайная птица,
и все это здесь ни при чем, ни к чему.

* * *
Эта лодка над рыжей волной -
мой потерянный детский рисунок,
проступающий в день выходной
сквозь июльский сиреневый сумрак,
словно прошлое, передо мной.

А вон тот полицейский в фуражке
был героем моих повестей,
в десять лет вызывавших мурашки
во дворе у соседских детей,
наигравшихся в мяч и пятнашки.

Этот скошенный запах травы,
эти молнии птичьего пенья,
и река, и чугунные львы
мне приснились еще до рожденья,
но из памяти стерлись, увы.

Я душой эти дни и пейзажи,
словно тростью слепой, узнаю,
но не чувствую горечи, даже
если жизнь повторили мою:
слава Богу, природа все та же.

* * *
У меня есть дом, где плавают облака,
словно рыбы и черепахи в стеклянном чане.
И растут на веранде пальмы до потолка,
сухощавые, как в учебниках англичане.

У меня есть сон, в глубоком подполье глаз
выставляющий еженощно свои картины.
Неисполненным счастьем высвечен их окрас,
и отчаянье иногда им стреляет в спины.

Ни к чему скрывать: еще у меня есть друг,
собирающий в сумку памяти все вокруг,
чтоб потом превратить булыжники в канареек.

Умываясь росой, мы ходим по городам,
и нам истина попадается тут и там,
как в дорожной пыли блеснувшие пять копеек.

* * *
Я люблю мой сотовый телефон:
по нему на даче, где пляж и сено,
увидав голубку среди ворон,
я могу об этом тебе мгновенно
рассказать: "Представь себе: черный фон,
и одна меж ними бела, как пена".

Или если встретиться мы должны,
а тебя все нет - чтоб унять тревогу,
я, твой голос вызвав из тишины,
узнаю в минуту, что, слава Богу,
ты в пути, но очереди длинны
на маршрутку, чтоб сократить дорогу.

Если б время так же он побеждал!
Я б могла связаться с ванильным детством,
позвонить в грядущее, где настал
новый день, но это мне не по средствам;
и меня к тому же избаловал
телефон повсюду