Не ходи никуда без сердца своего.

Леонид Кривощеков

Благополучно преодолев кодовые цифры замка, вхожу в подъезд, звоню в ее квартиру.

Вот она, невысокая, с короткой стрижкой, милая женщина в очках, с осторожной, как бы на ощупь, походкой.

— Скоро девяносто, Елена Борисовна?

— Да. Родилась в тринадцатом. Числа не скажу, это неважно, важно, что родилась. Пьем чай?

Каждый раз, вступая в небольшую с роялем посредине комнату, оглядываю ее будто заново. На стене картина — хозяйка в полный рост в концертном платье у рояля, на крышке — букет роз. Довоенные, военные и послевоенные афиши — ее и друзей, и тех, кто был дорог. Целый стенд фотографий Галины Улановой, артистов Нового ТЮЗа, самой Елены Борисовны в ролях. Афиша творческого вечера Кадочниковых, Павла Петровича и Розалии Ивановны. С Розочкой дружили еще в детском доме. Рояль уставлен стопками нот, фотографиями покойного мужа, родственников. Вот племянница — очень похожа на Елену Борисовну, композитор, весьма преуспевает в Англии. Наверху книжного шкафа — пластинка с изображением Семена Степановича Гейченко. Елена Борисовна дружила с великим хранителем Пушкинских Гор и его женой. Круг друзей певицы неохватен. Это и те, чьи голоса ленинградцы слушали по радио много лет, и музыканты, и художники.

С некоторыми познакомимся — в тот вечер Елена Борисовна рассказала мне свою жизнь.

Сирота

В простенке в рамке под стеклом портрет супружеской пары: летчик, офицер царской армии, и красавица с пышной прической и в строгом платье. Родители Елены Борисовны — Борис Нилович Фирсов и Ольга Владимировна, в девичестве Голицына.

— Умерли молодыми, отцу было всего тридцать два, а маме двадцать семь. Любящая пара — Лелица и Бориска — так их называли. Помню, после долгого отсутствия появляется папа, наверное, для того, чтобы забрать нас. Помню лошадь, запряженную в сани, где мы сидим — мама, я, Олег и Танюшка, все в теплом. Папа, высокий, в форме, идет следом, ступая четко, выворотно. У поезда папу называют “господин полковник”. Мне было шесть, Олегу — четыре, Танюшке — два. Помню Усть-Лабинскую. Там гроб папы везли в аэроплане. Позади шагало много-много людей. Кто-то говорит: “Борис Нилович умер в сознании”. Через день рядом с отцом хоронят маму… Совсем недавно мама, уходя на службу, подвешивала мешочек с сахаром повыше, а я подставляла стул, снимала мешочек и ложечку — себе, ложечку — в разинутый рот Олегу, ложечку — Тане. И снова мешочек на гвоздик. Вечером мама, приготовив чай, замечает, что объем мешочка очень уменьшился, и тихо плачет. На всю жизнь я запомнила свой стыд.

— Шесть лет? Значит, это 1919 год?

— Да. Совершенно случайно нас отыскала сестра отца Вера Ниловна и увезла из приюта, спрятав на самых верхних полках вагона. Где она доставала еду! Было так голодно. Помню, в Царицыне, в гостинице, братишка сидел на полу, подбежала крыса и вырвала у него сухарик. Как безутешно он плакал!

Танюшку, самую маленькую, удочерила какая-то одинокая женщина, бездетная учительница, когда мы еще были в приюте, и, несмотря на хлопоты тети Веры, не отдавала. Уговорились переписываться.

До эвакуации с Белой армией Фирсовы жили в Гатчине, недалеко от аэродрома. Теперь тетя Вера устраивает Лену в приют, в бывшей Демидовской женской гимназии, Олега оставляет у себя. Он был слабый, худенький, но большой фантазер — что-то придумывал, изобретал, рисовал, чертил. Потом стал физиком-теоретиком, прославился.

— А с сестренкой — история! Одинокая учительница вышла замуж, родила ребенка, потом другого и согласилась отдать Танюшку. А Таня давно называла ее мамой и уезжать не хотела! Я за три года подзабыла ее и рассказывала подружкам, что сестра у меня красавица, как Мальвина — белокурая, кудрявая, с большими голубыми глазами! А приезжает стриженная наголо замухрышка. Но выросла кокеткой, а в университете стала “звездой” и училась успешно.

Привидение? Повидать!

— В школе у девочек был обычай — выбирать “цариц”! “Царицы” обрастали целым штатом приближенных, а перед этим группа бегала и спрашивала: “Ты за Нонночку или Тамарку?” Разгоралась настоящая борьба за “трон”.

— Вы, конечно, восседали на нем, Елена Борисовна!

— Куда там! У меня прозвище было: “Фига пареная”! Обидчивая, плакса, никогда не умела за себя постоять. В приюте первые два года — как чужая. Однако помнила наказы бабушки, что надо быть доброй, с ближними делиться. И вдруг отважилась! И когда бабушка разрешила взять в приют шкатулку с “сокровищами” — брошками, куколкой, старыми открытками, я все раздала девочкам! Чувствовала себя волшебницей! А когда меня взяли на воскресенье домой и бабушка спросила, где же шкатулка, тут мне досталось! Строго приказано — все вернуть и больше ничего в приют не брать. Ежилась, краснела, мямлила невнятное, собирая “подарки”. И авторитета среди девчонок — как не бывало. Как и моего интереса к бабушкиным наставлениям. Казалось, недолюбливает меня — и то не так, и другое — не этак. “Трусиха!”

Ах, так?

Заросли крапивы? Залезть, где погуще! Прыгнуть с высоты? Повыше! Залезть по наружной стенке на второй этаж? Залезла.

На мраморной лестнице Половцовского дворца, говорили, живет привидение. Сходила поздним вечером. Привидения нет. Даже потайную комнату открыла, проникнув через лаз с лестницы.

Было еще одно испытание — подземный лаз. Считалось, по нему можно выйти на другую сторону озера. Со свечками в руках детдомовцы однажды побывали в этом лазе, но вглубь не пошли, убедились, как легко заблудиться в его лабиринтах. Лена взяла коробку спичек, спустилась в лаз и пошла. Зажигая очередную спичку, уронила коробку! Ощупью, кружась в темноте, коробку нашла. Но поднявшись с колен, поняла, что не знает, с какой стороны выход. А спичек — в обрез.

— Но я была уже достаточно смелой, чтобы взять себя в руки и сосредоточиться. Правда, когда впереди забрезжил выход на противоположный берег, пришлось сперва отдохнуть. Этим путешествием прославилась так, что по ночам девочки будили, умоляя проводить в уборную — ведь света не было. Терпела. Приятно быть нужной.

Летчики

На лето детдом вывозили в деревню — Рапти, недалеко от Череменецкого озера под Лугой. Красивейшее место. Там на берегу и стоял дворец графа Половцова.

— Как вы, наверное, знаете, Половцов был Государственным секретарем в военном департаменте Александра Третьего, но занимался историей, основал научный журнал “Исторический вестник”. Правда, вестей об истории лабиринта, по которому я когда-то шла со спичками в руках, у меня нет. Но рассказать хочу о другом.

Километрах в трех-четырех от Рапти был аэродром, и мы, детдомовцы, часто наблюдали, как летчики тренировались, особенно — бить по цели, на середине озера был плот. И вот однажды самолет, дав очередь в плот, рухнул в озеро! Огромный фонтан брызг — и что-то плавает вблизи плота. Оказалось, куртка надулась, и это спасло летчика, хотя сознание потерял. К нему двинулась моторная лодка. Мы прибежали на берег, летчик лежал уже там, с закрытыми глазами. Наша врач Мария Сергеевна сделала все, что нужно, летчик оправился. Но я успела похвастаться, что папа тоже был летчик.

И вскоре, узнав, что в детдоме живут дети Бориса Фирсова, летчики пришли знакомиться, угостили конфетами и повезли к себе на аэродром. Так стала знаменитостью! А дружба с врачом, Марией Сергеевной Сакович, продолжалась до самой ее кончины, до осени 1966 года. Жила Мария Сергеевна при детдоме, но работала еще и в Большом драматическом театре, причем, со дня его основания. Интереснейший человек! В свое время дружила с Блоком, Горьким, Марией Андреевой, Монаховыми. Из больниц брала к себе наиболее слабых детей. Бывали у нее и мы с Таней. И детдомовскую дачу на берегу Череменецкого озера отвоевала на несколько лет тоже Мария Сергеевна. Там мы трудились на детдомовском огороде, ходили за ягодами и грибами, помогали на кухне, в столовой. Даже совхозу и одиноким старикам. Почему-то хватало времени и на экскурсии, и на сбор гербариев. А хоровые занятия на лодках! Вечером над водой так далеко несется песня — душа замирает. А вечера светлые — белые ночи.

Дворец, к сожалению, не сохранился, разрушила война. А детдом Елена Борисовна считает своим родным домом. Когда пришла пора, то и уходить не хотелось. И вырастили, и “приданое” выдали — одежду, одеяло, подушку, постельное белье.

— Из детдомовских лет запомнилось вот еще что — наводнение двадцать четвертого года! На последнем уроке кто-то крикнул: “Ой, сколько воды!” Все припали к окнам. Вода быстро приближалась к решетке, тротуару по всей набережной, до панелей домов, и рекой потекла в ворота! Свет погас. С первого этажа стали выбираться повыше.

Воспитательницы ходили со свечами и лампами, успокаивали, ободряли, потом напоили чаем с кусочками хлеба и буквально загнали в постели.

Потом я узнала, что мой дядя Жан — Иван Нилович Фирсов, — спасая людей, оказался смытым за борт! Спасли товарищи. Об этом писали потом газеты.

Четверка

— С Розочкой Котович, которая стала женой легендарного Кадочникова, мы подружились в детдоме сразу. Она была так же боязлива, как я, даже больше — чуть что: “Давай — ты первая?” Я опекала ее, но дразнила “гиперболой”!

Лена и Роза всюду были вместе: в драмкружке, в хоровом, в музыкальном. В театральной студии Лилиной к ним присоединилась Наташа Замятина и Галя Боброва. Так, четверкой, и в театральный институт поступили. Вместе зубрили уроки, разыгрывали этюды. Иногда — по пути в студию. И прохожие с любопытством оглядывали четверку девиц: невысокие, крепконогие, с длинными косами, только Наташа с челкой.

— О моих косах потом сочинят:

Зачем же вдовий обиженный вид?

И вешаешь голову с серьезными косами,

Как будто шибко душа болит?

А душа-то порой еще как болела… Это ведь мама дала иглу и научила штопать, зашивать. Что ни сошью — ее вспоминаю. А шить научилась. Даже бабушка похвалила, когда я сделала первое платье, а дождаться похвалы от бабушки — надо стараться долго. Да, в большой семье без строгости нельзя. Бабушка рано овдовела, а на руках — три сына и две дочери. Но в выборе профессии не перечила: сыновья стали летчиками. Вставала бабушка рано, шепотом читала молитвы и очень сердилась, если отвлекали. Красивая, подтянутая. В доме во всем порядок. И со вздохом говорила: “Господи, мать красавица, отец красавец, а внуки — в кого такие уроды?” Разве приласкаешься к бабушке, которая считает тебя уродом?

Но вот кого я любила, так это тетю Веру. Мягкая, жалостливая, она оберегала всех, кончая кошками и собаками в доме. Когда-то в Ревеле у нас была собака Рамзай, ей говорили: “Найди Лялю!” Пес находил и приводил. “Найди Таню!” И так всех детей к обеду собирал. Рамзая обучила тетя Вера.

Еще любила я дядю Жана, младшего брата папы, Ивана Ниловича. Даже суровая бабушка звала его Жанюшкой. Дядя Жан приучал нас к смелости. Мне предложил покататься на аэроплане. И показал все: бреющий полет над самой землей, и “мертвую петлю”, и виражи. “Вот теперь ты действительно дочь летчика!” Сказал и обнял.

А Олега однажды опустил за окно, держа за ноги. Тот висел и вопил — четвертый этаж! “Неужели ты думаешь, я могу тебя уронить?” Олег этого не думал, но так и не привык к высоте, не переносил ее.

Дядя Жан работал в Ленинградском аэроклубе, который сам организовал вместе с братом Владимиром Ниловичем. Но дяди Володи не стало в тридцатом году, умер от туберкулеза. А после смерти Кирова арестовали и дядю Жана, сослали в Куйбышев вместе с женой, тетей Шурой. Нравилась мне тетя Шура — веселая черноглазая брюнетка, любила петь, бойко аккомпанируя себе на пианино. Часто сочиняла и свое, зажигательное! До сих пор пою тети Шурин вальс:

Пусть дрожит и сверкает хрусталь.

Пусть огонь закипает в крови.

Ничего нам на свете не жаль,

В эту ночь, ночь вина и любви!

Однажды на гастролях удалось к ним заехать в ночь под Новый год. Тетя Шура эффектно прошлась по клавишам, и мы с ней дуэтом спели этот вальс.

В новом году — это был 1938-й — семья Фирсовых получила известие, что Иван Нилович осужден. “Жанюша — в тюрьме?” И бабушка пошла в НКВД! Вернулась успокоенная, даже довольная — так деликатно с ней говорили. “Жанюшка работает, только засекреченный, так что, пока — без права переписки”.

Бабушка так и не узнала, что сын расстрелян.

Потом — война! Из Ленинграда я перебралась в Новосибирск, куда эвакуировали Новый TЮЗ, в котором я уже работала. Письма от Тани получала скорбные, сначала она похоронила тетю Лялю, потом бабушку, потом тетю Веру…

Предложение от Ратнера

В то, что она будет петь, Лена, верила давно. Пением бредила. В школе, на перемене, средь шума и гвалта, Роза говорила: “Спой мне на ушко? Так люблю твой голос, он как колокольчик!” И начинала вторить. Скоро дуэт Лены и Розы зазвучал на школьных утренниках; и оперные дуэты, и песни, народные и современные.

— Помню, заболела брюшным тифом. А бредила — будто меня заворачивают в одеяло, везут в театр, там гримируют, и я пою “Чио-Чио-Сан”! В антракте вижу публику — вытирает слезы…

Очень любил мое пение друг Олега Саша Ратнер. Работал в Радиевом институте. И часто приходил к нам. Его любили — веселый, остроумный, физик, а знает литературу, даже играет где-то в драмкружке. Таня аккомпанировала мне, а Саша с удовольствием слушал нас, потом шумно-восторженно благодарил, поправляя очки. Мы считали: очень похож на Пьера Безухова, но за полноту прозвали Гиппопотамусом. Потом прозвище сократилось, осталось — Тамус. Так он и сам стал себя называть, Александр Петрович Ратнер, любимый ученик академика Хлопина.

Предложение он сделал мне в начале войны, когда уже сжималось кольцо вокруг Ленинграда. Прислал записку:

“Леночка, дорогая моя! Мне необходимо повидать Вас. Институт эвакуируют в Томск, и мне грозит потерять Вас. Я ругаю себя, что до сих пор не смог набраться духу сказать, как я Вас люблю! Хотя, думаю, Вы это и так знаете. С Вами связано все мое счастье. В последнее время мне стало казаться, что и Вы в какой-то степени отвечаете на мое чувство, и я Вам сколько-то дорог. Но видимся урывками и трудно объясниться. Однако нависла разлука! Леночка, любимая моя, если Вы действительно меня любите, мы можем сейчас же пожениться, и я беру Вас с собою в Томск, а то при теперешних обстоятельствах легко потерять друг друга на всю жизнь. Девочка моя любимая — любите ли Вы меня? Жду звонка. Тамус”.

Я ответила: “Давайте это сделаем после войны”.

Институт эвакуировали, а Саша ушел на фронт добровольцем…

Позвонил через несколько лет. Приехал. Оказалось — женат. Но развелся мирно. И дальнейшие отношения у нас троих сохранились доброжелательные.

Талантливого Александра Ратнера забрал к себе Курчатов. Работали в Челябинске-40, абсолютно засекреченном. Летом — путевка в санаторий, там и виделись муж и жена, а так только переписывались.

После создания атомной бомбы Александр Петрович в числе других был удостоен Сталинской премии, получил орден Ленина, двухкомнатную квартиру на Сенной, государственную дачу и даже бесплатный проезд. Но жизнь его оказалась короткой. Облучение получил еще в Радиевом институте, где радий развешивали “голыми руками”. Подтверждение я нашла в книге “Радиевый институт имени В. Г. Хлопина”, изданной в 1972 году:

“Для Министерства здравоохранения проводилась очень сложная и кропотливая работа по развеске и расфасовке в платиновые иглы солей радия, используемого в онкологии”. Среди сотрудников был и Ратнер, в книге его имя встречается часто: начал разработку основ отечественной радиевой промышленности вместе с учителем В. Г. Хлопиным, и одним из первых профессор Ратнер скончался, не прожив и пятидесяти лет.

— Домой из больницы Сашу отпустили умирать. И прожил он всего одиннадцать дней. Он был такой слабый, что не мог поднять рук. Я брала его за руки и себя обнимала… У него — слезы. Однажды я сказала: “Тамус, миленький, когда ты выздоровеешь, окрепнешь, я буду у тебя под каблуком всегда!” Он улыбнулся: “Леночка, ты никогда не будешь ни под чьим каблуком…”

Потеряв его, я словно выключена была, жить не хотелось… Потом посвятила себя племянникам, детям Тани и Олега. И работе…

Работа, работа, работа

Новый Театр Юного Зрителя, который организовал Борис Зон в 1935 году, уйдя с группой актеров из театра А. Брянцева, просуществовал десять лет, до 1945-го. Когда вернулись из эвакуации, он уже распался. А был престижным! Считалось, в него надо ходить! Как в Театр Комедии Николая Акимова. Талант собирает талантливое: у Зона, работали Б. Чирков, Л. Любашевский, П. Кадочников, Ф. Никитин, С. Поначевный, Е. Уварова, О. Беюл.

Елена Борисовна была занята почти во всем репертуаре. В эвакуации, в Анжеро-Судженске и Новосибирске, она организовала и ансамбль гусляров-женщин, заменивших мужчин, ушедших во фронтовой агитвзвод. Концерты приносили дополнительный доход театру. Елена Борисовна и на фронт ездила в составе бригады. Между прочим, среди фронтовых бригад их бригаду Москва признала лучшей. Два месяца колесили по Волховскому фронту. Художественным руководителем был Леонид Соломонович Любашевский, о фронтовой бригаде у него есть воспоминания в книге “Рассказы о театре и кино”.

— Самое страдательное мое впечатление военных лет — из Новосибирска. Врач, частый слушатель шефов-артистов, попросил меня спеть для раненого генерала. Предупредил, что тот — без рук, без ног и слепой. Предложение показалось кощунственным. “Попробуйте, — настаивал врач. — Прошу вас”.

Я боязливо вошла в палату. Раненый лежал, до подбородка закрытый простыней. Сдерживая ком в горле, поздоровалась. “Мне сказали, вам можно спеть?.. Если не понравится, я не буду”. — “Пойте”, — тихо проговорил он. Медленно прошлась по струнам гуслей. Спела. “Спойте еще”, — попросил он.

На втором день я снова пришла, спела. “Спасибо, — сказал он очень тихо, — приходите еще, пока я жив…”

Больше петь не пришлось — на четвертый день он умер.

В сорок пятом, когда Новый ТЮЗ распался, актерам пришлось искать работу. Устроились кто куда. Елена Борисовна работала в капелле, потом в музыкальных школах — в десятилетке при консерватории двадцать семь лет, затем в музыкальной школе имени Ленина, теперь Ростроповича, тоже двадцать семь лет.

— Сколько же было у вас учеников? Пятьдесят?

— Ой… сотни.

Жизнь ее щедра на дружбу. Слишком много было потерь и тем ценнее становились сокурсники, друзья, племянники, брат, сестра. А если уж Елена Борисовна начинала с кем-то дружить, то становилась нужной друзьям, а друзья — ей.

Уроки вспоминает с удовольствием! Каждый был как бы маленьким спектаклем, где она — режиссер: готовила пианистов-аккомпаниаторов, а они должны не механически исполнять вещь, а создавать образ произведения. Аккомпаниатор — единственный помощник солиста, это одна душа, один порыв, один полет.

Елена Борисовна хранит письма учеников. Вот — от Виктории Реготун, солистки Малого оперного театра:

“Вспоминая школу, вспоминаю Вас! Слушала Ваше пение и думала — это для меня недостижимо… И вот сейчас, получив Ваше письмо, Ваши советы, мне становится легче, не чувствую себя одинокой на сцене. Приходите на мои спектакли, Елена Борисовна! Ваши добрые советы помогут! Завтра „Снегурочка”, приходите? Вы мой кумир!”

А кумиры Елены Борисовны?

— Ой, много! Один из них — Галина Уланова. Галина Сергеевна была моей богиней! Счастьем было увидеть ее живую у кого-нибудь в гостях.

Много поклонников и у Фирсовой. Через полвека после расставанья, в восемьдесят восьмом году, получила письмо из Парижа — от Ю. Н. Шемякиной, мамы знаменитого художника. Она чуть моложе Елены Борисовны, но считает ее и Льва Шостака своими учителями. Юлия Николаевна писала: “От Вашего письма так повеяло радостным воспоминанием расцвета Нового ТЮЗа! Вы — Купава, Борис Блинов — Мизгирь (мы больше помним Блинова-Фурманова из фильма „Чапаев”. — Н. П.), Настенька Тимофеева — Снегурочка. Вы — раскрасавица! Яркая, страстная, с букетом полевых цветов, счастливая своей любовью! „Снегурочка, порадуйся со мной!””

“Снегурочка” — первый спектакль зоновского ТЮЗа — зрители любили много лет. И актеры любили: “Наше чудо-поколение, — говорит Елена Борисовна. — Дорогие снегурчата!”

Семен Гейченко — Великий Человечище!

Зимой 1949 года группа из Пушкинского общества поехала в Михайловское. Там и познакомилась Елена Борисовна с хранителем Пушкинских Гор.

— Было очень плохо с едой. Хлеб привозили раз в неделю, возникала очередь. И Семен Степанович кормил всю группу, пять человек. В доме культуры холодно, отопление печное, до выхода на сцену грелись возле печки.

Но в июне решила снова поехать в Пушкинские Горы. Набрала в Ленинграде продуктов, Семена Степановича тоже намерилась порадовать: купила папирос. Поражаюсь — что сделал этот человек! “Семенушко Степанович, Великий Человечище!” — звала я его. Чувствовала себя — словно рядом с Пушкиным. Как же не чувствовать, если он в самом деле прикасался к Александру Сергеевичу! Восстанавливая Михайловское после войны, комиссия обследовала могилу Пушкина. Семен Степанович увидел — прах Пушкина сильно истлел, но нетленными остались волосы. “И я отрезал прядь волос, локончик!”

На всю жизнь я запомнила вечер, когда пела в храме Святогорского монастыря. И работники, и гости собрались там, поставили напольные свечи. Полумрак. Тишина. Первые аккорды рояля и — в небеса улетела! Акустика прекрасная. Среди слушателей была правнучка Пушкина, кинулись с объятиями, милиционер жал руки, сквозь слезы говорил: “Вот надо же… Вот надо же…”

Пушкинские Горы столько лет жили трудами Гейченко! Семен Степанович — гений! Ну, кто бы столько сделать мог!

“Дорогая, милая, чудесная, очевидная и невероятная!” — писал ей Семен Степанович, не повторяясь, между прочим, в обращениях. Почти сорок лет, пока он серьезно не заболел, шли к Елене Борисовне письма, открытки с видами пушкинских мест, приглашения на пушкинские праздники, газеты со статьями Гейченко.

— Семен Степанович очень любил птиц. Во дворе, когда я там бывала, жил у него рыжий петух. Завидев хозяина, бежал навстречу, растопырив крылья, а потом рядом шел, будто в ногу. “Я тебе чистого, самого чистого пшена принес, Педро”, — говорил Семен Степанович, доставая из кармана пригоршню.

“Добрая барыня Елена Борисовна! — написал он однажды. — Ваше восторженное письмо мы получили и нам обоим стало неудобно, и мы застеснялись и покраснели у нас носы и щеки. (Рисунок, как покраснели. — Н. П.) Спасибо, что вспоминаете наш дом! И кота Базилия. А вот Дона Педро не вспомнили! (Рисунок петуха. — Н. П.) И напрасно. Мы гордимся своим петухом. Таких, как он, на свете вряд ли сыщешь. Он наша радость и вера в жизнь и ее премудрости.

Скоро ноябрь — отпуск,

благородное безделье.

Буду ходить в гости,

Буду звать гостей на Васильевский.

Адью. Ваш С. Г.”

“Дорогая, милая, добрая, ласковая, чудесная, разумная, музыкальная, певучая, нескучная, хорошая и очень даже хорошая Елена Барбарисовна! Пишет Вам Семен Степанович, который только что восстав с одра болезни и отрезвихуся, сотворил молитву Господева и опять, как прежде, засуетился, завертелся к… и… и… закрутился! А болел я крепко! Сперва занемог, потом пришел грипп, за ним пришла моя старая симпатия Пневмония, которая притащила свою подружку Стоматитиху. Вот три недели они со мной вытворяли разное мракобесие, чего-чего только не было…”

— Это он — в январе семьдесят девятого. Господи, в прошлом веке!

— Все мы уже из прошлого века, Елена Борисовна.

— Да. Плохо вижу, уже не хожу в театры и на выставки. Озабочена одним — безденежьем. Пенсии хватает только на оплату квартиры и скромную еду. Одеждой довольствуюсь прежней. Нет, помогают ученики! Один — из Германии, другая — здесь, приедет с мужем, тот технические неисправности устранит, третья — ванну почистит, полы помоет. Верной собеседницей — пусть и по телефону — была Розочка Кадочникова. Только в декабре 2001 года похоронили ее. Полвека радовалась я их счастью — фильмам, где снимался Павел Петрович, фильмам, которые он сам начал снимать. Защищала его от поклепов, была рядом, когда случилась беда — погиб единственный сын Розы, Петя. После него умер совсем скоро и старший сын Павла Петровича, Костя. А после смерти Розочки совсем затосковала… Но бывшие тюзяне все равно собираются: „Пятое мая — дата святая!””

Как мало, как мало уже нас осталось!

Печальные мысли приходят невольно,

И сердцу от этого грустно и больно.

Безжалостно время — и губит, и старит!

Не эта ли встреча последнею станет?

Но дружба — она никогда не стареет,

И силу дает, и надеждою греет.

Так выпьем же, девочки, это вино,

За то, что встречаться пока нам дано!

Эти стихи я услышала еще в мае 2001-го. За столом сидели четверкой: Елена Борисовна, Розалия Ивановна, Галина Александровна. Наташи Замятиной уже не было, четвертой была я. По-прежнему пели любимые песни, по-прежнему “гремел” рояль: у Елены Борисовны — двадцать четыре сочинения, вальсы, мазурки, полечки. У Елены Олеговны, племянницы, чья фотография стоит на крышке, в Англии совсем другая музыка. Новые времена — новые песни. Лишь бы “не ходить никуда без сердца своего”.