Вероятно, многие наблюдательные люди, мимо носа которых жизнь не проскальзывает незамеченной, обратили внимание на то, что праздничные сны не похожи на сны будничные.

Почему?

Мое мнение таково, что между содержанием сна и меню обеда или ужина, проглоченного перед сном, существует больше связи, чем думают.

Заметьте: на праздниках мы видим совсем не такие сны, как в будничные дни, и на праздниках же мы совершенно искажаем свое меню по сравнению с будничными.

Всякий здравомыслящий русский человек на пасху считает долгом ошеломить, изумить и поразить свой желудок самыми странными неподходящими сочетаниями: жареного барашка есть с куличом, после пары красных или синих яиц проглатывает солидный кусок творожной пасхи, запивает все это ликером, а через десять минут в другом доме он как ни в чем не бывало поглощает розовую нежную ветчину, фаршированного цыпленка, кулич, рюмку рябиновой, сардинку и, наконец, сахарный розан с верхушки осиротелого кулича…

И всякому, умеющему логически мыслить, ясно, что после таких шагов человек совершенно соскакивает с рельс.

Может быть, если бы какой-нибудь ученый нашел лабораторию в тихой аристократической части города, оборудовал ее достойным образом и потом погрузился в опыты на свежих, доставляемых ему ежедневно организмах, он установил и проверил бы научным образом мою гипотетическую теорию.

Более того, работы в этом направлении могли бы выяснить даже совершенно определенное взаимоотношение между сортом потребляемой пищи и содержанием сна. Так что человек, которому пришла бы охота пережить во сне нападение на него шакалов в зловещей африканской пустыне, залитой прозрачным лунным светом, знал бы, что для этого ему нужно просто съесть кусок абрикосового торта, семь яиц вкрутую, два всмятку, кусок кулича, намазанного маслом, стаканчик вермута и кусочек ливерной колбасы.

Может быть, любители амурных похождений легко могли бы прочувствовать их, лежа в безопасной, в смысле ревнивого мужа или серной кислоты, постели — стоило только перед сном проглотить стакан кофе с лимоном, головку чеснока, рюмку крем-де-ваниль и пару слоеных пирожков с сыром.

Если бы наука заинтересовалась этим, треть нашей жизни мы могли бы просмаковать по своему выбору и вкусу.

Эх! Да разве кто-нибудь займется этим! Теперь все пошли карьеристы, выскочки или напыщенные, набитые по горло схоластикой глупцы, предпочитающие идти лучше по проторенному пути, чем заглянуть в сладкую манящую область широкой неизвестности. Эх! Где Мечников? Где доктор Ру? Где Маркони?

Не помню, в каком порядке я уничтожил в течение этого достопамятного пасхального дня: десяток яиц вкрутую, ногу каплуна, три ломтя кулича, половину сырной пасхи, шесть рюмок наливок, водок и полторы бутылки разного вина. Не помню, съел ли я в начале, в середине или в конце пару молоденьких огурцов и четверть барашка, искусно сделанного из сливочного масла. А ветчина — была она или нет? А может быть, в ней-то и вся суть.

Помню только, что я лег, когда в окно глядели теплые весенние сумерки. Лег и заснул.

Я бы сказал, что в это же время радостно гудели и заливались радостные пасхальные колокола. Это было бы чистейшей правдой, но дело в том, что я, по справедливому замечанию одного критика, всегда стараюсь избегать тривиальных образов и выражений.

Проснулся я уже вечером, когда свеча, забытая мною, сгорела наполовину, а за стеной часы отчетливо пробили десять раз.

Мне захотелось промочить пересохшее горло, и я позвонил.

К моему удивлению, вместо горничной вошла бонна и, опершись о притолоку, принялась созерцать меня своими белыми рыбьими глазами.

Ее молчание привело меня в беспокойство.

— Я звонил горничной, — заявил я. — Почему пришли вы? Разве в доме никого нет?

Она сделала шаг ко мне, упала вдруг на колени и, схватив мою руку, осыпала ее поцелуями.

— Фрейлейн, что вы делаете?! Бросьте, оставьте! — встревоженно закричал я. — Не надо! Что такое, в самом деле?

Дальнейшее поведение фрейлейн совсем испугало меня. Она подскочила к стене, сняла картину, изображавшую известный эпизод со Стенькой Разиным и персидской княжной, закрылась картиной, и вдруг… лицо ее выглянуло из-за верхнего края рамы… Страшное, неузнаваемое лицо: черная борода, красные, как у вампира, губы и лихо сдвинутая набекрень шапка. Решив, что больше скрываться и притворяться незачем, она отбросила картину в сторону и предстала передо мной во весь рост в алом, шитом позументом кафтане, сафьянных сапогах и с зловещим бердышом в руках.

“Не может быть, — подумал я, — тут что-нибудь да не так!..”

Она шагнула ко мне и, хищно улыбаясь, схватила меня на свои сильные мускулистые руки.

— Оставьте! — крикнул я. — Это совершенно лишнее… Здесь даже воды нет… Поставьте меня на пол.

Она тихо засмеялась и, размахнувшись, ударила меня головой о стенку…

Я закричал, открыл глаза и увидел себя лежащим по-прежнему на постели. Картина, изображающая эпизод Стеньки Разина с персидской княжной, мирно висела на стене.

“Черт знает что, — подумал я недовольно. — Лучше встать…”

Однако пить хотелось по-прежнему, как и во сне. “Очевидно, — подумал я, — жажда, томившая меня, имела тесную связь с Волгой, по которой плыли струги Разина, на картине”.

Я закурил папироску, пошел в столовую, с жадностью выпил воды и вернулся к себе в спальню.

Подняв шторы, я увидел залитую светом луны улицу и много праздничного народа, сновавшего взад и вперед. Это было красивое зрелище из окна четвертого этажа — черные пятна на прозрачном фоне.

Почему-то мне сделалось грустно. Вы заметили, что в праздник перед вечером, когда внизу шныряет веселая толпа, раздаются отдаленные голоса и крики, когда откуда-то доносится звук хриплого граммофона, особенно бывает грустно. Будто ничего не было впереди, ничего не будет потом и время остановилось, и не хочется пошевелиться в этом углу без времени и пространства, без прошлого и будущего, с одним мертвым настоящим, с печальной нирваной остановившегося человека, замурованного в стеклянном гробу.

Очнулся я от громких криков на улице…

— Стой, оставь! Не трогай! Я тебе говорю, оставь!

Потом раздалось несколько глухих ударов и подавленный крик:

— Держи его, стой! Ах, мерзавец!

Из толпы, сгрудившейся около трамвайной остановки, вырвалась человеческая фигура и побежала по мостовой.

“Пьяная, праздничная история”, — с отвращением подумал я.

Человек бежал, подпрыгивая, как серна, молчаливый, с опущенной головой. Так должен бежать убийца от жертвы.

Он добежал до моего дома и вдруг с энергией отчаяния стал карабкаться по водосточной трубе.

— Не убежит! — орали злобные разъяренные голоса. — Все равно поймаем голубчика!..

Человек, однако, молча продолжал свое рискованное упражнение. Я уже слышал его тяжелое дыхание на расстоянии одного этажа от меня…

“Наверное, собирается вскочить в открытое окно третьего этажа”, — подумал я.

Но он полз и полз по водосточной трубе…

И вдруг… Я вскрикнул от ужаса… В уровень с подоконником показалась лысая голова, без единого волоска, обильно забрызганная кровью. Кровью налились и страшные вампирьи глаза, и шея, красная неизвестно от чего — от напряжения или чужой крови.

Его скрюченные пальцы уцепились за мой подоконник, и он, глядя за меня упорным пронзительным взглядом, вдруг стал медленно вползать в мою комнату…

Секунда нечеловеческого ужаса, и я с отчаянным криком бросился к нему, стараясь отделить его пальцы от подоконника, толкая его вниз, пачкая руки о его кровавую лысую голову.

Но он, изловчившись, схватил меня за руку и вдруг, весь осунувшись вниз, медленно потащил меня за собою.

Тоска близкой смерти, холод отчаянного ужаса заморозил мое сердце.

Я дико закричал и… проснулся на постели, держась судорожно сжатыми пальцами за спинку кровати.

“Какой вздор, — сердито подумал я, — сон во сне”. Это напоминает мне деревянные пасхальные яйца, вложенные одно в другое: откроешь синее — внутри красное, откроешь красное — дальше зеленое.

И, энергично вскочив с постели, решил: самое лучшее — пойти на воздух.

Позвонил, приказал горничной дать холодной воды, освежился и, одевшись, вышел на улицу.

Никакой луны не было, и темные улицы опустели: только издали доносился отголосок погасающего шума.

“Странно, — подумал я. — Кажется, ведь сон был, а как здраво и ясно рассуждал я, стоя около окна, о праздничной грусти и щемящем одиночестве!”

И вдруг мне пришла в голову безумно жуткая мысль: а что, если я и теперь сплю, а эта улица, этот извозчик, дремлющий на углу, эта горничная, глазеющая у ворот на редких прохожих, — все это сон?

Конечно, есть тривиальнейшее испытание для таких случаев: ущипнуть себя, но я ничего не знаю нелепее этого опыта: сонный щипать себя не будет, а бодрствующий слишком ясно сознает, что он бодрствует, чтобы щипать себя.

Успокоившись на этом, я бодро зашагал дальше… Из переулка вышла прихрамывавшая старуха и, заметив меня, привязалась ко мне, требуя, чтобы я успокоил “ее старые кости каким-нибудь пятачком”.

Я пошарил по карманам. Мелочи не было.

“Бог подаст, бабушка. Нет мелких”.

Она залилась вдруг ядовитым смешком, прыгнула с не свойственной ее возрасту резвостью ко мне и, ухватив меня костлявыми руками за шею, стала пригибать к земле.

Удивительная вещь: я нисколько не испугался.

Я уже знал, что это сон.

И тут же, будто пораженная этим моим сознанием, старушка сразу свалилась с меня, а я побежал дальше, свободный, вольный и восхищенный сознанием, что все это сон и бояться мне нечего.

Действительно, добежав до какой-то реки, я прыгнул в воду и, нырнув, попал в ярко освещенную комнату; какие-то люди толпились в ней, громко разговаривая и смеясь. Очень красивая дама подошла ко мне и положила обнаженные руки ко мне на плечи… Сладостное чувство охватило меня: я прижался щекой к ее гладкой голой руке, обвил рукой ее гибкую талию, припал к полуобнаженной груди и… проснулся, конечно, проснулся! Проснулся, когда не надо!..

Злость охватила меня… Я оказался в каком-то другом дурацком мире, я шел по какой-то неведомой дороге, которая неизвестно когда окончится.

В комнате было темно, а за стеной пробило десять часов.

Сплю я или не сплю?..

Я вскочил с постели, умылся, оделся и выбежал с тяжелой головой на улицу.

Признаться ли: то, что красавица, такая близкая, такая доступная, ускользнула из моих рук, страшно взбесило меня.

Когда я хотел прервать сон, он не прервался; когда я хотел его продолжить, проснулся.

И опять я шагал по улице и опять с недоумением спрашивал себя: сплю я или не сплю?

Улица была почти пустынна. Только издали доносился топот чьих-то тяжелых ног и гортанный крик.

…В темноте показалось что-то громадное, массивное… Оно шло, издавая странный трубный звук. Я приостановился… Три слона цугом шагали ко мне, с какими-то странными попонами на спине. Человек в чалме прыгал и суетился около.

А сзади меня раздался серебристый голос:

— Вот они, наконец-то!

Я оглянулся: сзади меня стояла красавица в полном смысле слова: высокая, стройная, с бледным очаровательным лицом и блестящими глазами.

Я потянулся к ней руками, обнял и стал крепко целовать в губы и глаза. Полное чувство безответственности, безнаказанности пьянило меня странным сладким образом…

Но она закричала и вырвалась от меня… Я бросился за ней и побежал, как на крыльях, настигая беглянку, которая, как раненая птица, издавала отчаянные крики.

Я настигал, я настиг ее… Но грубые руки городового схватили меня и крепко встряхнули…

“Эх, — весело подумал я, — хоть раз в жизни…” — и крепко ударил городового по лицу.

Тут случилось нечто до такой степени реальное, что я был потрясен: городовой дал свисток, прибежали четыре дворника… Все толкали меня, хватали за руки, а красавица, плача, объясняла в это время сурово настроенному после пощечины городовому, что она жена директора цирка, что она мирно стояла, ожидая своих слонов с вокзала, что я набросился на нее с явной целью лишить ее чести и что она требует отвести “этого мерзавца” в участок и дать делу дальнейший ход.

Когда нас вели в участок, я шел и думал, что пристав, увидев меня, станет на голову или превратится в старуху, набросится на меня и начнет душить, а я по шаблону “вскрикну и проснусь”.

Ничего подобного… Пристав был как пристав, и он составил протокол и потом удостоверяли мою личность, и, когда меня отпустили, я вернулся домой, опозоренный, вернулся преступником, над которым висит обвинение в “покушении на лишение чести женщины и в оскорблении городового при исполнении сим последним служебных обязанностей”.

И теперь, хотя уже прошло с тех пор три дня и я уже являлся на допрос, у меня в самой глубине души теплилась маленькая надежда: а вдруг я проснусь еще раз. Вдруг случится что-нибудь такое, от чего я “вскрикну и проснусь”.

Дай Бог.

Календарь-альманах журнала “Новый Сатирикон” на 1914 год

Публикация Р. Соколовского