Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Нева 2004, 2

Стихи

Дмитрий Анатольевич Григорьев родился в 1960 году в Ленинграде. Окончил химический факультет ЛГУ в 1982 году. Поэт, прозаик. Автор нескольких книг стихов и прозы. Член СП. Живет в Санкт-Петербурге.


* * *
Закрываешь глаза,
давишь пальцами
на глазные яблоки,
и вспыхивают, как воспоминания,
круглые окна рая…

А дорога туда сквозь леса,
где березы стоят по колено в воде
и небо неспешно копается
в осиновой бороде,
вытряхивая ворон и чаек,

а дорога туда сквозь поля,
где по самому краю,
словно красный горячий шар,
пролетает твоя душа,
когда глаза открываешь…

* * *
Я написал
две черники,
десяток земляник
и одну горькую прошлогоднюю рябину,

когда ты читала мои черники,
смеялась,
земляники пробежала взглядом,
а от рябины скривилась…

Теперь я пишу малины,
брусники да голубики
и ради красивого слова
брожу среди болиголова.

* * *
Такое высокое небо -
солнечные лучи толщиной в руку
звенят, когда теплый ветер
танцует по кругу

на крыше коричневой жестяной,
где кошки подобны грому,
треугольное смотрит окно
диспетчером космодрома,

в облака отправляя ракету,
и последний поэт страны,
нажимая педали лета,
улетает от этой весны.

* * *
Судьба складывается, словно книжка,
только страницы знай перелистывай,
или как раскладушка,
на которой проснешься утром,
поставишь ее в угол,
пойдешь на кухню, а там уже сидят-говорят,
будто ночи и не было,
судьба складывается
так или иначе,
а если вдруг не сложится -
я не заплaчу -
пусть стоит разобранная,
словно кровать после любовников:
скомканные простыни,
одежда на полу,
а они, голые,
снова целуются в дyше.

ЖАРА

Такая жара,
что даже стены потеют
каменным потом, седым и теплым;
такая жара,
что машины вязнут в зеркальной реке асфальта
и воздух танцует, толкая ногами случайных прохожих,
разбивая стекла;
такая жара,
что поцелуи улетают на небо, не доходя до кожи;
такая жара, что слова, высыхая, звенят,
а мысли слипаются
в большой ком,
катятся мячом
по зеленому полю,
где дети играют
и этой жары просто не замечают.

* * *
В моем доме горит свет,
и чайник всю ночь теплый,
только тебя нет,
ты - лишь рисунок на стеклах,

нарисовала его луна
тонкой кисточкой инея
с другой стороны окна
белым по темно-синему,

утром солнце придет за тобой,
утром станет простой водой
все серебро моего сна,
вся чудесная белизна.

НА ПАРОМЕ

Толстые тетки шелестят мешками
с товарами из магазина дьюти-фри,
ходят по палубе, как буквы
жирного стихотворения, которое не проговорить.

Мой паром называется "Европа",
и палуб у него аж целых двенадцать,
словно у каждой свой апостол,
а над кораблем только чайки и небо в звездах…

Пойду в свою каюту без окон:
там за стеной бормочет море,
острова пробегают мимо,
и апостолы на самом краю сна
болтают ногами в теплой воде Гольфстрима.

* * *
Человека прозрачного,
с душой, словно спелое яблоко,
с мыслью светлой, как лампочка,
полного рыб человека
нарисовали мы;
и прозрачную женщину,
похожую на озеро,
с улыбкой, словно бабочка
на листе кувшинки,
и кожей упругой,
как ветер на середине реки, -
такие картины
нарисовали мы
на собственной коже,
чтобы их не забыть,
когда вернемся домой.

* * *
           Однажды…
           Ирий Бах Фарах…
                    А. Мирзаев
Однажды
сапоги, ботинки и туфли
пошли сами,
по лестнице затопали,
и прямо - на улицу:
ботинки листвой шуршат,
сапоги грязью хлюпают,
туфли каблучками цокают,
идут, улыбаются…

А за ними босиком,
словно воспоминания,
побежали хозяева:
бегут, руками машут,
на ходу натягивают одежду,
кричат всякие глупости…

Сапоги, ботинки и туфли
продолжают идти налегке,
а хозяева уже вдалеке:
кто ноги обмотал тряпочками,
кто вернулся к домашним тапочкам,
которые никуда не уходили
и уходить не собираются.

СЕМЬ СПОСОБОВ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ КНИГИ

Книгу можно использовать
как развлечение,
или как место спасения,
или как загородку
от всяких гадостей,
в страницы можно заворачивать сладости,

книгой можно лечить мозги,
книгу можно дарить другим,
или по числу страниц
сделать бумажных птиц

и бросать слова на ветер,
на радость детям.

Версия для печати