Вероника Леонидовна Капустина родилась в Таллине. Окончила Педагогический институт им. А. И. Герцена. Автор двух поэтических книг. Член СП. Живет в г. Ломоносове.

* * *
Привычное ему приятно -
продукция знакомой фирмы,
и может он смотреть стократно
одни и те же кинофильмы.

В его глазу такая призма,
такой увеличитель смелый,
что весь лиризм социализма
с его печалью черно-белой,

и взгляд несчастный бегемота
в хохочущей навзрыд рекламе -
он замечает для чего-то,
и жест изящный в пошлой драме.

Нисколько пошлостью не ранен,
проехав секс, как Бологое,
ребенок видит на экране
не то, что есть, - совсем другое:

не длинноногую девицу,
не встречу в зале двух премьеров, -
ребенок все еще дивится
изобретению Люмьеров.

Водой облитый поливальщик
стоит за кадром ошалело.
Вот на него и смотрит мальчик,
следит, пока не надоело,

пока он не привыкнет то есть,
что быть живым - совсем не странно…
Еще его пугает поезд,
что едет медленно с экрана.

* * *
Пройти в сентябре мимо красной кирпичной больницы,
устало хромать вдоль забора, споткнувшись вначале,
и взять да и сгинуть, пропасть, замереть, испариться,
погаснуть совсем, чтоб они по золе изучали

историю злого костра на окраине сада,
да сдохнуть, и все! - без метафор и без аллегорий.
И, свесившись с неба, смотреть нам, пожалуй, не надо
на их неутешное, невозмутимое горе.

Пускай доживают при медленно меркнущем свете.
А мы - как-нибудь! Мы всегда были здесь неродные…
Так что мы хотели в сто двадцать седьмом кабинете?
Пришли, чтобы сделать рентген - исключить пневмонию.

НЕВРОТИЧЕСКОЕ

На Пятнадцатой линии, вечность тому назад,
мы в больничной палате маялись вчетвером.
За окном замерзал хронический старый сад,
пациентами называемый "психодром".

И терзал меня подлый кашель - такой невроз.
Он в гортани скребся - черный весенний грач.
А еще наблюдались потоки, ливни слез.
Да и грозы тоже… Меня вызывала врач.

И она, худая, высокая и в очках,
прикасалась сухой ладонью к моей щеке,
говорила: все, мол, теперь в твоих руках…
Понимать не желая, что все в ее руке!

А свою мне хотелось туго забинтовать,
будто там у меня порез, ожог, ушиб,
и, вернувшись в палату, лечь ничком на кровать,
из шумов оставить только вздох и всхлип,

и подумать, когда больницу оцепит ночь,
что Васильевский остров - очень-очень большой,
что никто никому никогда не мог помочь,
все проходит само… И кашель к утру прошел.

* * *
Семидесятые. Кримпленовый костюм
вишневым пугалом торчал на спинке стула.
Во сне моем, угрюмом, словно трюм,
ты медленно и буднично тонула.

Отчаянно кричала я: "Плыви!
Какие-то ну делай же движенья!"
И я тогда проснулась от любви
и просто поменяла положенье…

Твой галстучек с пятном от киселя,
и наш союз, тоскливо нерушимый,
и детство, что, отчаянно пыля
речевками, просвистывало мимо,

тот ватный май, тяжелый, словно шмель,
ужимки и смешки, гримаски боли, -
весь этот оглушающий коктейль
мне без предупреждения вкололи.

И будней ровный гул, и ссоры взрыв,
и скуки сквозняком уже тянуло…
Я засыпала, этот холод скрыв,
и ты во сне моем всегда тонула.

* * *
Катались в пыльных поездах
по шумной нашей ветке.
Состав бродил туда-сюда,
как тигр в зеленой клетке.

Пока он шлифовал пути,
угрюмо и бесцельно,
ждала, сидела взаперти
какая-нибудь Стрельна.

Стоял у пригородных касс
тот человек и, маясь,
велосипед обычный пас,
возможно, даже "Аист".

И ждал он, видимо, меня,
чтоб усадить на раму
и ехать до скончанья дня,
упорно, быстро, прямо,

мне позволяя думать: "Вот
как он влюблен и пылок,
как быстро он меня везет
и дышит мне в затылок".

И на дорожный этот бред
наивно, глупо, смело
платформа Университет,
как бабочка, летела.

И вместе с нею тот летел,
кто не искал свиданья,
стоял, как будто не у дел,
молчал у расписанья.

Он и стоял там для того,
чтоб не попасться миру,
чтоб не увидели его
из окон пассажиры,

чтоб я поверила тогда:
все главное на свете
без остановки поезда
пройдут и не заметят.

Но лето вдруг сбавляет ход,
устав крутить педали,
и что-то жалкое поет,
как тетка на вокзале.

Безумная, ищи-свищи
под шлягер в ритме вальса
платформу, расписанья щит,
того, кто там скрывался.