Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Нева 2003, 9

Судьба Дома радио

Лев Соломонович Мархасёв родился в 1929 году в Одессе. Окончил отделение журналистики филологического факультета ЛГУ в 1951 году. Журналист и сценарист. Автор книг “Любимые и другие”, “В легком жанре”, “Серенада на все времена”, “Андрей Петров”, “Игорь Дмитриев” и др. На Ленинградском — Петербургском радио работает с 1957 года. Член Союза журналистов. Живет в Санкт-Петербурге.

Впервые я увидел это здание за год до Великой Отечественной войны, когда переехал с родителями в комнату в огромной коммунальной квартире, в бывшем доходном доме купца Елисеева, по Чернышеву переулку ( улице Ломоносова). Наш дом был вторым от Фонтанки и Чернышева моста, и я мог бегать в три ближайших кинотеатра: “Аврору” на Невском, “Молодежный” на Садовой и “Колосс” на углу улиц Ракова (ныне Итальянской) и Пролеткульта (ныне Малой Садовой). Почему-то больше всего мне нравился “Колосс”: он был не только просторнее, но и роскошнее, и потолки в нем были повыше, и отделка кинозала побогаче. А фойе! Каждый раз я с восторгом поднимался по лестнице в это фойе на втором этаже, отделанное мрамором, украшенное росписями и зеркалами, блиставшее причудливыми фонарями. Даже фильмы, которые здесь показывали, казались куда интереснее. Помню, незадолго до войны я несколько раз смотрел тут смешную комедию “Последний миллиардер”...

Разумеется, тогда я отождествлял это здание только с кинотеатром. Хотя, возможно, уже знал, что на верхних его этажах работает Ленинградское радио: отец, любивший ходить со мной по городу, мог мне сказать об этом.

Потом, в войну, кинотеатр “Колосс” закрылся. Огромные окна первого этажа заложили мешками с песком и “зашили” дощатыми футлярами. Дом померк, помрачнел, как будто затаился и ощетинился.

В блокаду все знали: здесь работает Ленинградское радио. Отсюда звучат не только сводки Совинформбюро и репортажи с Ленинградского и Волховского фронтов, но и слова надежды и утешения. Отсюда — так казалось тогда — передаются бесконечные, изматывающие душу сигналы воздушных тревог и артиллерийских обстрелов, и отсюда же — благословенный ликующий сигнал отбоя.

На самом деле эти сигналы давались Службой оповещения при городской трансляционной сети из Центральной усилительной станции, которая находилась в другом месте.

В войну, зимой 1942 года (это была уже вторая блокадная зима) вместе с другими ребятами из литературной студии Дворца пионеров я впервые попал в Дом радио. Мы читали тогда в прямом эфире свои стихи о войне.

Когда война началась, мне было 12 лет, когда закончилась — 16. Для взросления моего поколения эти четыре года стоили, наверно, десятилетий. Но и повзрослев, мы сохранили любовь к кино. И когда открылся кинотеатр “Молодежный”, пошел какой-то американский фильм. Кажется, он назывался “Шампанский вальс”. Ничего от него не осталось в памяти, кроме шикарных столов, заставленных фантастической едой и умопомрачительными напитками. Каково это было смотреть после ужасной голодной блокадной зимы...

Я все ждал, когда откроется мой любимый “Колосс”. Он долго не открывался.

А после войны весь Дом с бывшим кинозалом “Колосса” перешел к Ленинградскому радиоцентру.

Прошло немного времени, и Дом меня снова позвал. В 1948 году мои друзья по университету Марк Чехановец ( впоследствии писатель М. Еленин) и его жена Шура Стрельцова привели меня сюда и познакомили с редактором детской редакции Ниной Владимировной Пономаревой; она дала мне первое радиозадание. Тогда же в редакции я впервые увидел молодую, прелестную женщину с нежным цветом лица, с ломким певучим “хрустальным” голосом. Это была музыкальный редактор Светлана Мефодьевна Тихая, в будущем жена знаменитого спортивного комментатора Виктора Набутова и мать не менее знаменитого Кирилла Набутова. “Грузинская княжна”, — шепнул мне тогда Марк.

В 1949 году на журналистскую практику из университета меня послали опять же сюда, в Дом радио. Но практика не очень задалась: вовсю раскручивалась борьба с космополитизмом. Очевидно, и во мне “вычислили” потенциального космополита и почти не давали заданий. Томясь вынужденным бездельем, я просто бродил по Дому, застревал на втором этаже, в любимом фойе, заглядывал в студии на четвертом этаже, спускался не только по главной лестнице, с лифтом, но и по той, которую называли “обманкой” (по ней можно и сегодня спуститься или подняться, не повстречавшись с тем, кто идет навстречу, — так хитроумно запланировали ее архитекторы). И прослонявшись час-другой, с облегчением уходил из Дома.

Тогда, в 1949 году, я и не предполагал, что проведу в этом Доме большую часть жизни. Поработаю во всех студиях, от огромной первой (бывшего кинозала) до маленьких “репортажек”. Стану свидетелем и участником шумных и многолюдных сборищ-застолий — в том же самом фойе. Здесь будут рождаться и умирать служебные романы. Сюда будут приходить для откровенных разговоров “не для чужих ушей”. И здесь же будут навсегда прощаться с теми, кто ушел из жизни, под пение детского или взрослого хора. И там, где “стол был яств”, гигантский круглый дубовый стол, за которым произносились жизнерадостные тосты, будет стоять гроб и звучать последние слова...

Боже мой, как много видело, как много слышало это фойе на втором этаже!

А если говорить о самом Доме радио, его студиях и коридорах! Какие только призраки не бродят здесь по ночам!

Но мы-то, многолетние работники радио, на протяжении стольких лет были ленивы и нелюбопытны. Ведь, кроме нескольких расхожих легенд, мы так мало знали об истории этого удивительного Дома-красавца.

Когда я пришел на штатную работу на радио в 1957 году, первое, что я услышал: Дом строили японцы для японского посольства (вариант: консульства). Миф о японском посольстве держался очень долго, его с удовольствием повторяли и сами работники радио, когда водили экскурсии по Дому.

А между тем в нем никогда не было японского посольства, хотя “японский след” в истории Дома действительно есть.

Другой миф: Дом покоится на особо прочной свинцовой подушке и потому выстоял в годы блокады. Да, Дом построен удивительно прочно и добротно, но выстоял он еще и потому, что по счастливой случайности в войну лишь один фашистский снаряд угодил прямо в Дом, хотя фашисты метили в него неоднократно. Но не могли попасть... А вот зажигательными бомбами засыпали его беспощадно, но все “зажигалки” гасили мужественные защитники Дома.

Был еще слух, что во время закладки фундамента в него замуровали доску из чистого золота, с датой закладки. Находились энтузиасты, пытавшиеся искать эту доску, но так ничего и не нашли.

Да, все это стало расхожей мифологией Дома. Но подлинную его историю мы знали плохо. Конечно, это горький упрек — прежде всего мне самому!

Еще 20 лет назад, в середине 80-х годов прошлого века, казалось: Дом стоит неколебимо, как Советский Союз. И Ленинградское радио в нем пребудет вечно.

Но в 1991 году Ленинград стал Петербургом. Рухнул Советский Союз. И в истории радио начались мучительные перемены и потери. Почти каждый новый председатель (или генеральный директор) телерадиокомпании ( а их было за двенадцать лет семеро) начинал с сокращения штатов. В результате штат радио сократился на порядок. Ушли целые музыкальные коллективы, которые работали на радио многие десятилетия (хор, русский народный оркестр имени В. В. Андреева, эстрадно-симфонический оркестр имени В. П. Соловьева-Седого). Ушло по разным причинам немало хороших радиожурналистов, одни по своей воле, другие — нет. Все это породило в Доме не слыханные прежде ожесточение и вражду, выливавшиеся в яростные взаимные обвинения в прессе и по телевидению. Неуклонно ухудшалось качество радиопрограмм. У некоторых молодых сотрудников, решительно вытеснявших “старые кадры”, были уже иной уровень культуры и другие этические принципы. Почти исчезли “коронные” радиожанры, такие, как портрет, проблемный очерк или радиофильм, не говоря уж о дорогих радиоспектаклях. Теперь практически все свелось к рассказу корреспондента, заменившему живой репортаж бесконечным интервью и “ток-шоу” (так пышно стали именовать коллективные беседы, если в них принимало участие более трех собеседников).

Два удара нанесли самый чувствительный урон Ленинградскому — Петербургскому радио: акционирование в канун разорительного дефолта 1998 года, лишившее радио государственной поддержки. И утрата в 2001 году — в связи с созданием в Петербурге “единого информационного поля” — так называемой “первой кнопки”, первого канала городской трансляционной сети, по которому Ленинградское радио слушали на протяжении семидесяти лет почти все жители города и области. Бывшее Ленинградское — Петербургское радио не только потеряло сотни тысяч слушателей, но и возможность самоокупаемости, поскольку лишилось почти всего рекламного рынка. Для многих прежних своих слушателей, не имевших трехпрограмнных приемников, оно просто “утонуло” на третьем канале городской трансляционной сети. На первом его подменило “Радио России — Санкт-Петербург”. Это было неотвратимо: уже давно по всей стране первый канал ГТС занимало “Радио России”. Петербург оставался единственным исключением.

И сам Дом радио в 90-е годы как-то сдал и постарел под ударами стихий. Прохудившаяся крыша беспощадно текла, заливая кабинеты, библиотеку, фонотеку на шестом этаже и даже студии на четвертом. В новогоднюю ночь на 1 января 1997 года случился потоп: прорвало трубы горячего отопления на чердаке, и, когда я рано утром приехал в Дом, шестой этаж был залит горячей водой и окутан облаком пара. Заливало и подвалы: не выдерживали канализационные трубы, сработанные десятилетия назад. Хозяйственные службы Дома без конца латали крышу и занимались ремонтами.

Капитальному обновлению двух первых этажей помогло появление в Доме в начале 2002 года Международного пресс-центра празднования 300-летия Петербурга. По лучшим канонам евроремонта здесь были спешно переоборудованы и отремонтированы все помещения, включая первую (главную) и вторую студии. Возник созданный по последнему слову информационных технологий пресс-центр. Главная студия превратилась в конференц-зал, вторая студия — в большой зал для работы прессы, с компьютерами и всей необходимой техникой. Международный пресс-центр получился замечательный. Как сказал помощник Президента России Сергей Ястржембский, “такого больше нет во всей России”. Правда, при этом несколько тревожило, что не стало музыкальных студий, равных которым не было в городе. Но были даны твердые гарантии, что после юбилея все вернется “на круги своя”, студии будут восстановлены. И фойе второго этажа, заставленное типовыми кабинами для журналистов электронных СМИ так, что куда-то исчезла его былая прелесть, тоже приобретет прежний вид.

В Дом пришло “племя младое, незнакомое”. Иные уже смутно представляют себе, кто такие были Мария Григорьевна Петрова или Карл Ильич Элиасберг и кем они были для Ленинграда.

Когда-то, давным-давно, на заре отечественного Радиовещания, в 1932 году Е. Шатуновский писал в журнале “Говорит СССР”: “Если в помещении радиокомитета начнется эпидемия, то через месяц новые люди будут налаживать радиовещание путем трения двух деревяшек друг о друга”. Как ни странно, с тех пор ничего не изменилось. Может быть, даже все усугубилось. Мы поражены еще более тяжелой “болезнью беспамятства”.

А между тем история Дома радио занимательна и необычна.

Когда-то на месте этого Дома, в Спасской части Санкт-Петербурга, стояло трехэтажное каменное здание, которое начал строить еще в 1822 году купец П. П. Сутугин. Им владели до 1869 года его наследники. В 1869 году трехэтажный дом купил и перестроил купец Я. Г. Васильев.

А в 1911 году его сыну С. Я. Васильеву Санкт-Петербургское благородное собрание предложило продать участок для строительства клуба Благородного Собрания российской столицы.

Благородным собранием назывался прежде игорный клуб, который был основан в Петербурге в 1858 году. Сначала членами его могли быть только представители дворянских фамилий. Своего помещения у клуба не было. Располагался он в разных местах: то на углу Невского и Морской, то на Невском в доме Энгельгардта... И вот теперь Благородное собрание захотело иметь собственный дом, поскольку число его членов значительно увеличилось: ими могли быть военные и гражданские чиновники, художники и артисты первого разряда, почетные граждане города, купцы первой гильдии, члены их семей.

И купчая была совершена.

В 1911 году Императорское Санкт-Петербургское общество архитекторов объявило конкурс “на проект дома Благородного собрания (клуба) в Санкт-Петербурге на углу Екатерининской (так одно время называлась Малая Садовая. — Л. М.) и Итальянской улиц”. По условиям конкурса, опубликованным в № 45 журнала “Зодчий” за 1911 год, требовалось спроектировать четырехэтажное здание. Вход в зал общественных собраний и театральные помещения должен был быть с Итальянской улицы, вход в клуб — с Екатерининской. На первом этаже размещались вестибюль с “раздевальней”, парадная лестница с лифтами, швейцарская и полицейская комнаты и т. д. Немало места на первом этаже отводилось под магазины. На втором этаже планировались зал общественных собраний с театральной сценой и всеми необходимыми помещениями (комната для бутафории, уборные для артистов, даже отдельные столовые и буфеты и пр.). Специально оговаривалось, что пол зала должен быть горизонтальный — для устройства танцев, а перед залом — фойе и аванзал. Третий этаж весь предоставлялся клубу: с приемными-гостиными, карточными комнатами, своими столовыми и буфетами (“только для членов собрания”). На третьем или четвертом этаже следовало спроектировать читальню, библиотеку, бильярдную, а также канцелярию, правление, бухгалтерию, кассу собрания и что-то вроде гостиничных номеров — с туалетами и ванными. На четвертом этаже предполагались большая кухня — как для театра, так и для клуба, а также помещения под квартиры служащих собрания.

В № 21 за 1912 год журнал “Зодчий” сообщил, что первую премию получил проект под девизом “Февраль”. Он предусматривал строительство шестиэтажного дома. В проекте были и другие отступления от задания. Тем не менее жюри, сделав свои замечания, присудило ему первую премию, отметив, что “общий прием плана прост, ясен и красив”. Когда вскрыли конверты, оказалось, что под девизом “Февраль” скрывались архитекторы-художники Н. Л. Марков и Ф. М. Плюцинский.

Но строительство Дома было доверено не им, а братьям Косяковым: Василию (1862–1921), Владимиру (1866–1922) и Георгию (1872–1925) Антоновичам. Косяковы принадлежали к известнейшей архитектурной семье Петербурга. Каждый построил немало жилых и общественных зданий, но самым удачным их общим творением стал Дом Благородного собрания. Они не только учли пожелания правления собрания, но кое-что использовали и из проекта победителей конкурса.

Строительство началось в 1912 году. По некоторым воспоминаниям (П. А. Палладина), Дом строило русско-японское акционерное общество (первый “японский след”) и очень широко применяло железобетонные конструкции, как тогда считалось, необычайно прочные ( не отсюда ли пошла молва о “свинцовой подушке”?). К концу 1914 года здание было построено.

Архитектурное решение оказалось очень удачным. Парадный вход с Итальянской был в просторной лоджии. Сейчас здесь при входе справа — памятник блокадной радиомузе Ленинграда Ольге Берггольц, а слева — мемориальная доска “мужеству работников Ленинградского радио в годы блокады”.

По двум парадным лестницам из вестибюля первого этажа поднимались в фойе второго, перед входом в театральный зал, рассчитанный на шестьсот человек. Фойе было отделано благородным мрамором, украшено мраморными колоннами, росписями стен. На потолке красовалось живописное панно “Диана на охоте”. Большие арочные окна и оригинальные светильники усиливали торжественность и парадность фойе (кстати, до 2002 года из всех помещений Дома второй этаж сохранялся лучше всего, ведь с 1918 года здание не раз переделывалось и реконструировалось). Этажи связывали лестницы и лифты. По хитроумной системе лифтов предполагалось подавать блюда из кухни и буфетов в гостиные и залы клуба и даже декорации в театральный зал. На крыше были устроены огромные стеклянные “фонари”, с тем чтобы дневной свет проникал в комнаты и залы верхнего этажа.

Почти все сошлись во мнении, что здание точно соответствует своему предназначению: его отличают, как отмечали современники, “благородство, целесообразность и изящная простота”.

Но выполнить свое предназначение Дом не успел: он еще не был достроен, как началась Первая мировая война. На фасаде уже написали: “Дом Петроградского благородного собрания”. Не Петербургского, а Петроградского. Но Благородному собранию в этих стенах не суждено было утвердиться.

Союзные и дружественные страны присылали в воюющую Россию своих медиков и открывали в Петрограде национальные госпитали: английский, американский, шведский... А 6 декабря 1914 года в новом здании Благородного собрания был открыт лазарет японского отряда Красного Креста ( вот и второй “японский след”) “для тяжелораненых нижних чинов”. “Вестник Красного Креста” в № 9 за 1914 год информировал, что в отряде 15 японцев: четыре врача во главе с известным хирургом Иено, семь сестер милосердия, два фармацевта, заведующий хозяйством и православный священник, отец Павел (Акира Морита), настоятель Богоявленской церкви в Токио. К ним — в качестве сестры милосердия — присоединилась и жена японского посла Мотоно. Японцы привезли с собой великолепное оборудование (в том числе рентгеновский аппарат) и все необходимые медикаменты (1600 пудов!). Любопытно, что многие имели боевой опыт: участвовали в русско-японской войне и даже говорили по-русски. И вот через 10 лет они стали союзниками бывшего врага... Рядом с японскими медиками работали русские врачи, сестры милосердия, сиделки и санитары.

Сначала японский госпиталь размещался на верхнем этаже, но вскоре число коек пришлось увеличить. И госпиталь занял весь Дом, за исключением театрального зала и комнат при нем, которые оставили Благородному собранию.

В декабре 1915 года на втором этаже была устроена временная православная церковь, в которой служил отец Павел (Морита).

Японцы работали здесь до апреля 1916 года и очень гордились, что за это время из 500 тяжелораненых умерло только 6 человек. Когда они уехали, госпиталь стал русским и просуществовал, видимо, до конца 1917 года, когда времена благородных собраний на 75 лет канули в Лету.

Вскоре после Октябрьской революции советская власть решила отдать Дом петроградскому Пролеткульту. Ирония истории: Благородное собрание сменяла “кузница пролетарских творческих сил”, призванных сокрушить “до основанья” “выродившуюся” дворянскую и буржуазную культуру.

Между прочим, тогда и Малая Садовая была переименована в улицу Пролеткульта и сохраняла это название до 1944 года, хотя сам Пролеткульт перестал существовать в 1932 году. Так что у Ленинградского радио был и такой адрес: улица Пролеткульта, 2.

Одним из первых пришел в Дом режиссер и актер Александр Авельевич Мгебров, основатель театра Петропролеткульта ( его тут называли “театральным инструктором”). В своих воспоминаниях “Жизнь в театре” он писал: “Когда мы в первый раз пришли... в это помещение, оно было в достаточной степени загрязнено и завалено массами каких-то военных бумаг, папками и делами, потому что здесь помещались японский лазарет и полевая военная почта. Все в нем было пропитано запахом казенщины и канцелярии военного бивуака... Само же здание по своей грандиозной конструкции невольно располагало к тому, чтобы именно здесь создать дворец новой человеческой культуры”. Один из активных деятелей Пролеткульта Василий Васильевич Игнатов “с бою взял здание и, не успев привести его до конца в порядок, вывесил на стенах Пролеткульта торжественный призыв — объявление ко всем рабочим организациям прислать свою молодежь, жаждущую творчества и искусства... Тотчас же были созданы первичные ячейки: ТЕО, ИЗО, МУЗО, ЛИТО и первичного социалистического университета... И вот во всех шести этажах огромного здания закипела могучая жизнь. Рабочая и крестьянская молодежь валом повалила сюда”.

Кто только сюда не приходил! Пожилые рабочие с воспоминаниями о “проклятом прошлом” и недавние гимназистки со стихами “о всеобщем счастье”, артисты “от станка” и деревенские художники — бородачи в лаптях, недавние заключенные и солдаты, вернувшиеся с фронта... “Нам помогали все шесть громадных этажей Пролеткульта, — вспоминал Мгебров, — по которым круглые сутки носились все мы вверх и вниз, заглядывая во все углы...”

ИЗО (в моде были сокращенные названия отделений) устраивало выставки художников. На полотнах преобладали картины городской и деревенской нищеты, тяжкого рабочего труда, ужасы войны, восстания и баррикады и, конечно, символические изображения грядущего: могучий рабочий, разрывающий цепи рабства, ликующие массы на фоне солнечных восходов...

В МУЗО разучивали песни. Новых не было — пели старые, революционные или даже старинные романсы, но с новыми “революционными” стихами.

В ЛИТО коллективно читали стихи пролетарских поэтов Гастева, Герасимова, Кириллова и, подражая, им писали свои.

Весной 1918 года открылся театр (одно время он назывался Ареной театрального Пролеткульта). Здесь-то Мгебров и его жена Виктория Чекан и ставили свои эксперименты, которые мы назвали бы сегодня плакатным театром. Стихи тех же Алексея Гастева, Владимира Кириллова или Уолта Уитмена и Эмиля Верхарна (они тоже пошли в дело) воплощались как коллективная патетическая декламация, в “алом зареве борьбы и побед”, в переплетении железных декораций — индустриальных конструкций. И названия у этих представлений были соответствующие: “Красный угол”, “Мы растем из железа”, “Поэзия рабочего удара”, “Легенда о коммунаре”...

Далеко не всем нравилось это странное смешение аллегорий “символизма для бедных” и риторики “Коммунистического манифеста”. Нашлись свои “диссиденты” и в Пролеткульте. Среди них был и Дмитрий Щеглов, не принимавший спектакли Мгеброва. Начались расколы, распри и уходы.

Щеглову, как “диссиденту”, Дом виделся в не столь уж радостном свете: “В каком-то бурном беспорядке содержался огромный дом Пролеткульта. Словно еще вчера отсюда вышли отряды Красной гвардии, а утром на их место пришли другие и разместились повсюду: и в огромных залах, и в маленьких, неведомо зачем настроенных комнатенках. Силы, которые привели в движение Россию, как будто ворвались в этот дом-лабиринт и все переместили... мебель перекочевала из одной комнаты в другую, застревая на полдороге. В комнатках возле главной лестницы и мраморного фойе, в бесчисленных служебных помещениях — всюду обитали чьи-то семьи с детьми, с пеленками, с развешанным бельем. А в коридорах и по углам лежали беспризорно, не то как бутафория, не то на всякий случай, самые настоящие, боевые тульские винтовки. Весь этот внешний беспорядок никем не замечался, потому что в движении было все: и быт, и убеждения, и мысли...”

Конечно, Дом переживал те же тяготы, что и послереволюционный Петроград. И в нем было холодно и голодно, и в нем рвались водопроводные трубы, и залы заливало водой. Но пока был энтузиазм, и Дом был полон людей, все напасти революции, гражданской войны и послевоенной разрухи казались нипочем. Но с начала 20-х годов энтузиазм стал иссякать. С новым пролетарским искусством ничего не получалось. К тому же Ленин и другие вожди выступили с критикой Пролеткульта. И в 1922 году Мгебров грустно констатировал: “Пролеткульт замирал все больше и больше. Здание холодело, пустело, почти разрушалось и гибло. Не было почти никаких сил остановить это разрушение, потому что не было почти людей”. Какие-то отделения еще продолжали работать, но “театральная работа замерла совершенно”.

И театральный зал отдали кинематографу: в 1924 году здесь появился кинотеатр “Колосс” (какое-то время потом он будет называться “Межрабпом” — “Международная рабочая помощь”, но после вернет себе прежнее название “Колосс”).

Пролеткульт объдинялся с профсоюзами. Дом они тоже делили между собой. Так, в нем до 1932 года будут не только передвижные рабочие театры или книгоиздательство Пролеткульта, но и Институт труда Губпрофсовета с мастерскими, призванными создать породу “образцовых рабочих”.

После ликвидации Пролеткульта Дом был отдан Ленинградскому радио. Его руководитель М. Стириус писал в журнале “Говорит СССР” (1933, № 12/13, июнь) “Радиоотдел получил один из самых лучших домов в Ленинграде для переделки его под Дом радио. В течение последнего квартала 1932 года подведены все необходимые магистрали, кабель с мощной радиостанции РВ-53 и начато оборудование Дома радио. Сейчас работы на полном ходу. В 1933 году они должны быть завершены”.

До сих пор существует путаница в датах, когда именно радио начало работать в Доме на Итальянской. Одни пишут: “в 1932 году”, другие: “в 1933-м”. Думается, что статья Стириуса окончательно уточняет: в 1933 году!

Между прочим, Стириус утверждал, что в Доме будет пять студий, не считая резервных, и что каждая из студий “будет оборудована под определенный стиль, соответственно материалу: └мраморная студия”, └дубовая” и другие”. Был ли осуществлен этот замысел? Во всяком случае, в 50-х годах о нем уже ничто не напоминало.

А где же радио размещалось до того, как переехало на Итальянскую?

Сначала оно ютилось в маленькой студии на Песочной улице, в доме № 5 (ныне улица Профессора Попова). Именно отсюда 24 декабря 1924 года акционерное общество “Радиопередача” впервые сообщило владельцам детекторных приемников: “Слушайте, слушайте! Говорит Ленинград!” В 1926 году радио переехало на улицу Герцена, 37 (там были уже две студии), в 1928-м — на Мойку, 61 и заняло там часть бывшей гостиницы и ресторана (в другой части этого здания были Областное управление связи и учебный комбинат связи; позднее Электротехнический институт связи имени Бонч-Бруевича).

И вот наконец-то Ленинградское радио нашло себе постоянное пристанище в Доме, где будет оставаться почти весь двадцатый век и встретит третье тысячелетие.

К сентябрю 1933 года здесь собрались все, имевшие отношение к радио: вещательные редакции, техническая дирекция, инспекция, Ленинградский радиовещательный узел (РВУ) и т. д. (в 1938 году некоторые технические подразделения — РВУ, инспекция и другие — уедут отсюда).

По неопубликованным воспоминаниям Петра Александровича Палладина, пришедшего на радио в 1937 году и ставшего впоследствии заместителем председателя Ленинградского комитета по телевидению и радиовещанию, можно представить себе, как выглядел Дом в 30-х годах.

На верхних этажах (был пристроен еще и седьмой) разместились редакции.

На четвертом этаже бывшие карточные залы Благородного собрания переоборудовали в студии. Палладин утверждал, что в 1937 году их было семь (сейчас — три, тоже на четвертом этаже). Здесь же размещались радиовещательный узел с центральной аппаратной (она и сегодня тут); тогда еще были аккумуляторная, мастерская и пр. На этом же этаже ютились аппаратные записи звука на воск, на шоринофон и аппаратная тонфильмов.

Нынешняя третья студия занимает (примерно) место тогдашней первой — в 30-х годах она была отдана симфоническому оркестру. Под этой студией находилось фойе кинотеатра, где перед сеансами играл джаз. И случалось, во время симфонического радиоконцерта в музыку Глинки или Чайковского вдруг врывались импровизации джаза. Оркестру приходилось играть фортиссимо... Одно время в этой студии даже стоял орган, доставленный сюда из какой-то католической церкви. Но, кажется, на нем так никто и не играл: органная музыка была не в моде...

На месте нынешней пятой студии в 30-х годах была вторая ( опять же совпадение неполное: при перестройках и реконструкциях от одних студий что-то могло “убавиться”, а к другим — “прибавиться”). Отсюда шли “Последние известия”, политические передачи, а также литературные, драматические, детские программы и камерные концерты.

Четвертая студия в другом конце коридора именовалась “литдрамблоком” и имела несколько “шумовых” пристроек (для воспроизведения акустики разных помещений: подвала, подземелья, собора, или стука шагов по камням, или зловещего скрипа дверей, лязга цепей, визга тормозов и т. д.). А если нужен был шум улицы, просто открывались окна в студии на Манежную площадь...

Каждый раз новые хозяева перестраивали Дом, как им заблагорассудится, не считаясь, да, в общем-то, и не зная замысла строителей Благородного собрания. Когда Палладин впервые поднялся на шестой этаж, он увидел такую картину: “В большом зале с верхним светом все помещение было разделено невысокими перегородками на небольшие кабины. Такие же кабины были и в соседнем зале. Эти два зала назывались └крольчатниками“, и в них размещались отделы Радиокомитета и технической дирекции... Вообще, люди ютились в самых невероятных местах: в бывших буфетных, отделанных кафелем, или ликвидированных уборных, перегороженных коридорах или темных закутках... Даже шахты лифтов были частично приспособлены под служебные помещения. Весь Радиодом состоял из бесчисленного количества залов, комнат, клетушек, коридоров, закоулков, — и всюду кто-то сидел, всюду стучали машинки и звонили телефоны”.

Между прочим, большой зал, о котором писал Палладин, как будто предназначался для бильярдной клуба Благородного собрания; потом он переходил от одной мастерской Пролеткульта к другой; потом стал “крольчатником” радио. Но в 1938 году некоторые “крольчатники” в Доме были ликвидированы — и превратились в репетиционные комнаты. А большой зал стал залом заседаний. И долгие годы в нем скрещивались критические копья на еженедельных летучках радио и проходили партийные собрания, на которых зачитывались закрытые письма ЦК КПСС или разбирались персональные дела, сломавшие не одну судьбу. Случалось, во время таких собраний умирали прямо у трибуны. Так что не случайно именно здесь в 1977 году открылся музей Ленинградского радио.

Но мы слишком забежали вперед. Вернемся в 30-е годы.

Массовая радиофикация сделала этот Дом средоточием двух противоположных полюсов жизни Ленинграда — политического и культурного. Сегодня даже странно, что они могли сосуществовать в одном Доме: большевистский штаб бесчеловечной сталинской пропаганды, воспринявший худшие традиции неистовой нетерпимости Пролеткульта, и просветительский, гуманистический центр (хотя слово “гуманизм” не из лексикона 30-х годов), который сумел наполнить казенный лозунг “Культуру — в массы!” великолепным художественным радиовещанием, включавшим действительно высокие образцы отечественной и мировой культуры. По крайней мере, для моего поколения радио стало “золотой библиотекой” великих сказочников мира, русских и зарубежных литературных классиков. А прямые трансляции замечательных опер из Кировского или Малого оперного театра, лучших спектаклей из Пушкинского или Большого драматического (“Театр у микрофона”), прекрасных концертов из филармонии! Да еще с пояснениями Ивана Соллертинского! А джазовые концерты, которые вел по радио Сергей Колбасьев, уже тогда знакомивший с Луи Армстронгом, Дюком Эллингтоном и Бенни Картером!

Ленинградское радио располагало своим симфоническим оркестром, оркестром русских народных инструментов, духовым оркестром, своим хором, даже своим джазом ( в 1933–1934 годах в штате радио была “Джаз-капелла”). Когда сегодня читаешь на пожелтевших, почти рассыпавшихся страничках программы радиоконцертов симфонического оркестра или хора в 30-х годах, кажется, что побывал в филармонии или капелле...

На четвертом этаже, в его коридорах и студиях, можно было встретить весь литературный, артистический, музыкальный Ленинград, всю художественную (употребим современное словечко) элиту. Может быть, хотя бы в этом Дом сумел через два десятилетия все же сыграть роль Благородного собрания, объединяя под своей крышей самых интересных людей города? Маститый “александринец” Юрий Юрьев приходил сюда, в созданный им героический радиотеатр, играть Эдипа или Прометея. Любимец женщин, тенор Николай Печковский часто приезжал петь романсы и арии из опер Чайковского (и, конечно, Германна из “Пиковой дамы”). Двадцатилетний Дмитрий Шостакович, волнуясь и запинаясь, читал вступительное слово перед трансляцией своего нового сочинения...

Бывало, Дом осаждали поклонники и, особенно, поклонницы. Как вспоминал Палладин: “Иногда, войдя в вестибюль Радиодома в десять или в одиннадцать часов вечера, мы видели многочисленную группу молодых девиц с цветами в руках. А в другой раз — пожилых и солидных дам, тоже с цветами. Это означало, что в это время шел концерт известного оперного тенора или популярного эстрадного артиста. Ведь передачи шли └живьем“. Слушатели знали по программе, когда должен кончиться концерт. И к этому времени они собирались в вестибюле, чтобы устроить своему кумиру овацию и вручить ему цветы”.

А “живого” вещания до войны (и какое-то время после войны) было 80–85 процентов, и только 15–20 процентов шло в записи. В 50-х годах все уже изменилось.

Голоса дикторов радио и его актеров были известны и популярны не менее, чем голоса актеров театров и кино. В 1930 году впервые подошла к микрофону Мария Петрова, великая радиоактриса, одна из основателей детского вещания. В 1935 году встал за дирижерский пульт в студии Карл Элиасберг. Успешно совмещали артистическую деятельность с радиорежиссурой (а ведь здесь все было в новинку, все открытия приходилось делать самим) Юрий Калганов, Владимир Лебедев, позднее Владимир Ярмагаев...

Перед Великой Отечественной войной Дом радио был “плотно заселен”: в нем трудилось более пятисот человек. Самое любопытное: столько же в нем было и в начале 90-х годов, до того, как покатились одна за другой волны пагубных сокращений.

Война превратила потребность слушать радио из каждодневной привычки в условие выживания, необходимое, как воздух, как хлеб. Случалось, радио помогало держаться, пусть недолго — день-два, — даже без хлеба...

Подвиг блокадного Ленинградского радио многократно описан в книгах, статьях и очерках, показан в художественных и документальных кино- и телефильмах, пересказан в радиофильмах, которые были основаны на военных звукозаписях радиожурналистов Лазаря Маграчева, Матвея Фролова и других. Я не буду снова повторять то, что уже хорошо известно. Скажу только, что Дом разделил подвиг тех, кто в нем работал.

Дом их надежно укрыл. И выстоял сам. Мешками с песком и досками закрыли не только окна первых этажей, но и окна в Центральной аппаратной и некоторых других помещениях. С чердака убрали лишние деревянные перегородки. На крыше установили места для дежурства во время налетов вражеской авиации. Дом стал напоминать осажденную крепость.

Прямо из вестибюля мужчин провожали на фронт.

В подвале под могучими сводами были оборудованы бомбоубежище и резервный радиовещательный узел с маленькой студией на случай, если дом будет сильно поврежден вражескими бомбами и снарядами. К счастью, воспользоваться этой студией пришлось всего несколько раз (отсюда шли радиомитинги 7 ноября 1941 года и 1 мая 1942 года).

Но лютой зимой 1941–1942 года в подвале было самое теплое место в Доме, и здесь отдыхали и спали некоторые работники. Так, не одну блокадную ночь тут провела старший оператор (с 1958-го по 1969 год — главный инженер Радиокомитета) Любовь Спектор, первой не только в Ленинграде, но и в стране научившаяся пользоваться трофейным магнитофоном и сопровождавшая в поездках на фронт корреспондентов радио Валентина Петушкова, Лазаря Маграчева, Моисея Блюмберга.

Все основное радиовещание, как и в мирное время, шло из студий на четвертом этаже. И тут тоже в тяжкие месяцы блокады были раскладушки: работники радио не хотели тратить последние силы для перехода с этажа на этаж...

Ольга Берггольц так описала блокадный быт Дома:

Здесь, как в бреду, все было смещено:

Здесь умирали, стряпали и ели,

А те, кто мог еще вставать с постели,

Пораньше утром, растемнив окно,

В кружок усевшись, перьями скрипели.

Отсюда передачи шли на город — 

Стихи, и сводки, и о хлебе весть.

Здесь жили дикторы и репортеры,

Поэт, артистки... всех не перечесть...

И все же, где именно “здесь” жили те, кого назвала Ольга Берггольц? Когда я спрашивал об этом блокадных работников радио, ответы были разные. Мария Григорьевна Петрова говорила, что в основном жили на шестом этаже, в большой комнате рядом с кабинетом председателя (потом почти до конца 90-х здесь было машинописное бюро). Совсем недавно Любовь Самойловна Спектор (несмотря на свои 86 лет, она сохранила удивительно ясную память) подтвердила: да, жили на шестом. Но жили и на седьмом, и на четвертом... И там стояли деревянные топчаны, или сдвигались кресла, и на них спали истощавшие до неузнаваемости или опухшие от голода люди, спали в ватниках, варежках и валенках, потому что железные печки быстро остывали... Спасибо толстенным стенам Дома, они помогали дольше удерживать драгоценное тепло!

А где жила сама Ольга Берггольц? Ответ на этот вопрос я нашел у Георгия Пантелеймоновича Макогоненко. Он возглавлял тогда литературно-драматическую редакцию. Макогоненко рассказывал, как после смерти мужа Ольги Берггольц Николая Молчанова, “окаменевшую от горя, еле державшуюся на ногах от истощения, бездомную (нельзя же было оставаться в вымерзшей, покрытой инеем квартире), я привел Ольгу Федоровну в Дом радио, где мы все, сотрудники, жили на казарменном положении. Здесь ей, среди друзей, было легче. Да и бытовые условия у нас по тем временам были царские: горело электричество, топилась печка в большом кабинете председателя Радиокомитета, где мы днем и вечером работали, а по ночам спали на раскладушках и длинном, вытянутом вдоль всей стены кабинета диване. Дрова оказались под рукой — на чердаке. Наши инженеры заверили, что стропила — толстые сосновые бревна — были установлены с огромным запасом прочности, их можно выборочно спиливать. После войны мы предупредили новое начальство, что нужно восстанавливать военные потери. Специальная комиссия после обследования пришла к заключению, что и оставшихся стропил больше, чем нужно, чтобы держалась крыша. А мы-то так экономили...” Здесь Ольга Берггольц писала и свою поэму “Февральский дневник”. “В послеполуночные часы, — вспоминал Макогоненко, — когда затихало наше общежитие, Ольга забиралась в отдаленный угол громадного председательского кабинета, садилась за маленький столик, накрывала платком лампу, чтоб свет не мешал спящим рядом усталым товарищам, и начинала работать”.

Председательским этот действительно необъятный по размерам, огромный кабинет, внушавший (при некоторых председателях) “страх и ужас”, оставался и после войны. Я еще застал в нем и тот самый длинный диван, во всю стенку, о котором упомянул Макогоненко, и глубокие кресла, и стены, красиво отделанные деревом... Потом стиль кабинета тоже стал меняться: появлялись руководители, которых более всего заботило, чтоб и у них все (в том числе и мебель) было, “как в Смольном”. Однако на изменение статуса самого кабинета никто посягнуть не решался. До 1993 года, когда председателем телерадиокомпании “Петербург — 5-й канал” стала Белла Куркова. Она сама тут такого наслушалась и столько натерпелась, что немедленно решила: “Карфаген должен быть разрушен”. Ни дня в председательском кабинете не сидела и отдала его демократическому авангарду радио середины 90-х годов — “Авторскому каналу”. Потом в нем была Главная редакция информации. А после сокращения штатов 1998 года и бывший председательский кабинет обезлюдел.

Однако вернемся в блокадное время. Хотя Макогоненко определил условия жизни в председательском кабинете как “царские”, он отметил: “Январь и февраль (1942 года. — Л. М.) были самыми суровыми месяцами блокады. Число жертв в Радиокомитете возрастало. Почти каждый день мы теряли наших товарищей... Обязанности павших брали на себя живые”.

“Царские” условия становились все менее “царскими”, хотя стараниями руководителей радио в Доме даже были открыты баня и парикмахерская.

Но когда дом остался без воды, за ней отправлялись к люку у “Пассажа” или на Фонтанку.

Бывало, гасло электричество, тогда подключались аккумуляторы. Но случалось дикторам и актерам дочитывать тексты при свечах или даже зажженной лучине.

Для фашистских летчиков и артиллеристов Дом радио был особо важной стратегической мишенью, но судьба как будто его хранила. Блокадные работники уверяли, что фугасные бомбы ни разу не попали в Дом, хотя однажды сразу три тяжелых фугаса разрушили соседнее здание. Дом радио содрогнулся, но устоял. Впрочем, назавтра фашисты оповестили мир, что “центр большевистской пропаганды стерт с лица земли”. Поторопились...

А вот снаряд действительно “прошил” все этажи Дома сверху донизу. Только когда это произошло?

П. А. Палладин утверждал: “...в 1942 году... один из снарядов, попав в Дом радио, прошел через шестой этаж, четвертую студию, пробил перекрытие во втором этаже и разорвался в буфете бывшего кинотеатра. Четвертая студия оказалась полностью выведенной из строя”.

С другой стороны, в ленинградском дневнике Веры Инбер есть такая запись: “29 апреля 1943 года. Вчерашний обстрел был одним из самых сильных... Упало двести двадцать снарядов... Снаряд пробил насквозь здание Радиоцентра, разрушив помещение └Последних известий по радио”. Хорошо, что всем было приказано уйти в бомбоубежище...” Эту же дату прямого попадания снаряда в Дом радио 28 апреля 1943 года подтвердил и А. В. Буров в своей фундаментальной хронике “Блокада: день за днем”. Так было два попадания или одно?

И все же второй фугас был. Радиоуправляемый. Его заложили... советские саперы осенью 1941 года, когда все важнейшие объекты были заминированы на случай, если фашисты ворвутся в город. Сталин решил: если такое произойдет, похоронить захватчиков под руинами Ленинграда. Тогда, конечно, знали об этом всего несколько человек, в том числе и начальник радиовещательного узла Палладин. Потом он писал: “Я не имел права никому говорить о полученном приказе. Отделавшись какими-то общими фразами, я заперся в своем кабинете и с болью в сердце стал составлять план уничтожения нашего радиоузла... И, положив его в сейф, тотчас же забыл о нем. Хорошо, что не вспомнили о нем и те, кто отдал приказ о его составлении”.

И каково же было изумление диктора Антонины Васильевой, когда, вскоре после окончательного освобождения Ленинграда от блокады в 1944 году, рядом с ней снова появились саперы. И стали извлекать невдалеке от пульта, за которым работала Васильева, тот самый фугас. А она и не ведала, что всю войну буквально просидела на “пороховой бочке”.

Уже весной 1944 года Дом освободился от “блокадных шор”: были сняты с окон Центральной аппаратной и других помещений деревянные щиты и убраны мешки с песком. В Доме снова было светло, тепло, работали водопровод и канализация. И всех, кто бывал здесь в 1941–1942 годах, теперь поражала какая-то особая, доведенная до блеска чистота.

Всю войну Дом радио оставался крепостью духа ленинградцев. Блокадники шли к нему, как к маяку надежды. Шли в страшные дни и в радостные: прорыва блокады 18 января 1943 года, полного освобождения от блокады 27 января 1944 года, в День Победы 9 мая 1945 года... Сколько приходило писем и потом, спустя много лет, в этот Дом: “Вы помогли нам выжить! Вы спасли нас!”

После Великой Отечественной войны радио получило в свое распоряжение все здание. В 1948 году под руководством архитектора А. И. Кубасова началась его генеральная реконструкция.

В театральном зале Благородного собрания, в недавнем кинозале “Колосса”, оборудовали по последнему слову техники новую студию (ее стали называть главной или первой). Не только по размерам, но и по акустике она была из лучших в городе. В случае необходимости (например, по праздникам) она легко превращалась в концертную студию с многочисленной публикой. В ней выступали и знаменитые артисты, и участники художественной самодеятельности.

Здесь репетировал, играл в “прямом эфире”, записывался на пленку эстрадно-симфонический оркестр, ровесник Дня Победы 9 мая 1945 года. Сюда приходили записываться и другие большие музыкальные коллективы: филармонические оркестры, оркестр Кировского ( Мариинского) театра, ансамбли и солисты (вплоть до рок-групп в 80–90-х годах). Эту студию знали и высоко ценили многие зарубежные музыканты.

Рядом с первой помещалась вторая студия, меньшая по размерам, но столь же совершенная по акустическим свойствам. Здесь готовился к концертам и выходил в прямой эфир Русский народный оркестр имени Андреева.

В больших комнатах второго этажа нашли себе пристанище и взрослый, и детский хор радио.

Мало кто уже помнит, что до переезда в начале 60-х годов на улицу Чапыгина, 6 редакции Ленинградского телевидения тоже были в Доме радио.

На четвертом этаже к 1952 году сложился литературно-драматический студийный блок, в него входили третья, четвертая и пятая студии.

И с середины 50-х годов как будто снова вернулся “золотой век” художественного вещания. Ну, если не “золотой”, так уж, по крайней мере, “серебряный”... Опять сюда, в ярко освещенные коридоры четвертого этажа, сходились все, кто составлял славу литературного и театрального Ленинграда. Когда записывались радиоспектакли, ставшие классическими, здесь можно было увидеть рядом народных артистов СССР, лауреатов всевозможных премий — и скромных молодых дебютантов, которые нынче и сами стали народными, увенчанными разными званиями и наградами.

В маленьких репортажных студиях на разных этажах с утра до позднего вечера шли записи информационных и общественно-политических программ, которые потом монтировались на третьем и втором этажах.

На пятом этаже, как и прежде, располагаются вещательные студии, за последнее десятилетие модернизированные и обновленные.

А на шестом остаются поредевшие редакции.

Ленинградское — Петербургское радио славилось на всю страну своими публицистическими программами, детским и молодежным вещанием, великолепными музыкальными передачами, оригинальными радиопостановками, — ныне они составляют “золотой фонд” уникальной фонотеки, которая теснится в нескольких больших комнатах на шестом этаже.

Ленинградского радио формально нет уже более десяти лет.

А Дом радио, после всех ремонтов и перемен, смотрится молодцом. Кстати, по недавнему заключению Государственного комитета по использованию и охране памятников (ГИОПа), Дом неплохо сохранился. Что его ждет в будущем? Сие мне неведомо, но у тех, кто работал в этом Доме, прошлого уже не отнять.. И каждый мог бы повторить вслед за Ольгой Берггольц: “Я знаю, слишком знаю это зданье...”

Оно стало для нас вторым родным домом.

Теплым Домом полувека моей жизни.

ИСТОЧНИКИ

О конкурсе на проект Благородного собрания

“Зодчий”, 1911, № 45, с. 475–476.

“Зодчий”, 1912, № 21.

Журнал “Строительство и архитектура Ленинграда”, 1981, № 6, с. 35. Статья В. Г. Исаченко о творчестве братьев Косяковых.

О строительстве Благородного собрания

Воспоминания П. А. Палладина (не опубликованы).

О японском госпитале

“Вестник Красного Креста”, № 9, ноябрь 1914, с. 584–585.

О Пролеткульте

А. А. Мгебров. “Жизнь в театре”, т. 2. М.; Л., 1932, с. 313–314, 324, 471.

Дм. Щеглов. “У истоков”. Сборник “У истоков”, М. 1960, с.32.

Радио вселяется в дом на Итальянской. Довоенный период

М. Стириус. “Говорит СССР”, №12–13, июнь, 1933, с. 3.

Воспоминания П.А. Палладина (не опубликованы).

Дом радио в войну и блокаду

Ольга Берггольц. “Говорит Ленинград!”. Л.,1946.

Ольга Берггольц. Собрание сочинений. Т. 3. Л., 1989, с. 75.

“Вспоминая Ольгу Берггольц”. Л., 1979.

“Памяти Г. П. Макогоненко”. Изд. СПб. университета, 2000, с. 263–265.

В. Инбер. “Почти три года (ленинградский дневник)”. Избр. произведения. Т. 3. М., 1958, с. 390.

А. А. Вьюник, М. Г. Зегер, П. А. Палладин. “Ленинградское радио: от блокады до оттепели”. М., 1991, с. 48, 50–51.

Л. М. Маграчев. “Мы вышли из блокадных дней”. СПб., 1993.

А. И. Рубашкин. “Голос Ленинграда. Ленинградское радио в дни блокады”. Л., 1975.

М. Г. Петрова. Воспоминания (архив автора).

Л. С Спектор. Воспоминания (архив автора).

Послевоенный период

А. А. Вьюник, М. Г. Зегер, П. А. Палладин. Указ. соч.

М. Г .Петрова. Воспоминания (архив автора).

Л. С Спектор. Воспоминания (архив автора).

Личные воспоминания автора.

Версия для печати