Вероника Леонидовна Капустина родилась в Таллине. Окончила Педагогический институт им. А. И. Герцена. Автор двух поэтических книг. Член СП. Живет в г. Ломоносове.

* * *
Навязчивый мотив,
Привычный вывих слуха, -
Мелодию схватив,
Изнемогает ухо,

Но тянет эту нить
И ни единой ноты
Не хочет изменить.
Когда идешь с работы,

Когда идешь домой
И ничего не ново,
Твердишь, глухонемой,
Какое-нибудь слово

И мучаешь, любя…
Как поводырь калеку,
Оно ведет тебя
В ближайшую аптеку.

Потом у двери ждет,
Висит себе у входа.
Ты покупаешь йод,
И тянет, вместо йода,

То слово вдруг назвать,
Что у дверей томится.
Железная кровать,
Районная больница,

Стерильный колкий страх
И сном ночные пытки -
Вот что в таких словах
Содержится в избытке.

Тем чаще, чем больней
Их повторяешь снова.
…Привыкни же ко мне,
Как привыкают к слову,

В котором звука нет,
Но есть такое что-то,
Что оставляет след,
Как след от самолета.

Отыщет кто-нибудь
Тебя во тьме по свету
Там, где нельзя вздохнуть
И крикнуть мочи нету.

БИБЛИОТЕКА

И ночевали мы в библиотеке.
Одна из нас спала себе на стуле.
Другой залез на стол и для потехи
оттуда Канта уронил, когда уснули.

Там было душно, весело и пыльно.
Одна из нас уже звонила мужу.
Мы были заперты: не накрепко, не сильно, -
достаточно, чтоб не спешить наружу.

Обязанные тьмой надежным шторам,
приглядывались вновь к знакомым лицам.
На языке болтали, на котором
со спящим говорят все то, что снится.

И вздрагивали, слыша речь такую,
и радовались, как после разлуки.
Один из нас, взяв за руки другую,
сказал неловко: "Наконец-то… руки".

Нас до рассвета выпустят едва ли, -
мы думали и были не в обиде.
Болтали, а потом, устав, дремали,
а та давно спала на стуле, сидя.

И снилось каждому, что он чудесно заперт,
оставлен с теми, с кем ему хотелось.
Мой сон ветвился радостно и замер, -
его смущала собственная смелость.

И он бежал проворней человека.
Я знаю их пугливую привычку!
Понятно, почему - библиотека:
мне все никак не выбраться в Публичку.

* * *
Ходите в планетарий. Там темно.
Горит на потолке звезда Капелла.
И это черно-белое кино -
Единственное, что не надоело.

Ступайте в планетарий. Там давно
Всем объясняют, что на самом деле
Был взрыв. С тех пор и жить заведено,
И лично вас обидеть не хотели.

Все ваши страхи взяты с потолка.
Они такого странного покроя,
Что просто разлезаются в руках:
Тоска зияет черною дырою,

Восходит зависть бледною луной,
И ревность мечется слепой кометой,
И вы поверх наивности цветной
Еще и в плотный черный плащ одеты.

Он вам велик, и это хорошо,
Во тьме так много времени и места,
Что можно быть отдельною душой -
Последствием рассерженного жеста.

И страх твой на другие не похож.
И у тебя своя в безумье дверца,
Свой проливной метеоритный дождь
И белая звезда на месте сердца.

* * *
Сидела в кресле с елкой рядом.
Из крана капало на кухне.
Я стену подпирала взглядом.
Казалось: вот возьмет и рухнет.

Пошла к столу, к листку бумаги.
Светила елка, словно город.
Со злости рисовал зигзаги,
припав к стеклу, январский холод.

Ни о какой любви пространства
и речи не было. На стуле
висела юбка из упрямства -
чтобы ее опять смахнули.

Я шла по следу беглой мысли
или, верней, короткой строчки.
На кухне капли молча висли
и гибли там поодиночке.

Я двигалась к пустой странице,
чтоб записать, и покороче,
что все труднее нам мириться
с тоскливой сменой дня и ночи.

Что мы сжимаемся, старея,
как будто кровь берут из вены.
Я шла красивей и скорее,
чем я хожу обыкновенно.

Кто торопил: "Осталось мало,
уходит ночь по белым крышам"?
Кто говорил : "Пиши пропало,
пропало то, что не запишем"?

* * *
Не там, где лучше, - там, где странно,
Ищешь. По карте бродишь свободно.
От Рима откажешься и Ватикана
Ради зыбкого Лисабона.

Думаешь: там-то всего страннее,
Изменчивей, лиственнее, свежее.
Туда, за жесткие Пиренеи,
Тычешь палец и тянешь шею.

Там предметы, слова, строенья
Играют еще с человеком в жмурки.
Морочат, дурачат косые тени,
По бледной ерзая штукатурке,

По серой стене с пятном известки,
Трещиной длинной и словом бранным.
Стоишь и смотришь - на перекрестке
Таких путей, что подумать странно.

Неизвестность - родина опасений.
Сколько нас, счастливых и бедных,
Боясь разрывов, землетрясений,
На чемоданах сидит в передних.

Ловя, следя осторожным взглядом
Измененья лица, любуясь ими,
Что ты знаешь о том, кто рядом?
Ничего, кроме имени. Только имя.

* * *
Все улицы ведут на эту площадь.
В десятый раз я эту пальму вижу.
Пасется, как стреноженная лошадь,
и головой трясет. Не пустит ближе,

но и уйти не даст. Внушает жалость.
Пусти. Отстань. Мне нравится другая.
Та, что бежит. Так резво разбежалась…
Моргнешь - пропала. Еду, не моргая.

Я еду к морю, а она - от моря.
Я возвращаюсь - и она навстречу.
Такие перебои в разговоре:
она кивнет - не скоро я отвечу.

Вот апельсиновых деревьев роты,
что совершают марш-бросок на запад:
приземисты, упорны, из пехоты.
Ползет за ними сладковатый запах.

И память, словно в спешке оккупанты,
все тащит, чтобы после приглядеться.
Не для того я еду в Аликанте,
чтоб видеть весь театр военных действий.

Лимонов пули, апельсинов ядра
и солнца подсыхающая ранка, -
все ради бледного, расплывчатого кадра -
та пальма-беженка или, скорей, беглянка.