Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Нева 2003, 12

Стихи

Александр Вадимович Фролов родился в 1952 году в Ленинграде. Окончил Ленинградский политехнический институт в 1978 году. Впервые стихи опубликовал в журнале "Нева" в 1983 году. Автор поэтических книг "Обратный отсчет" (1993) и "Обстоятельства места" (1998). Член СП. Живет в Санкт-Петербурге.


          * * *

                    По веселому морю бежит пароход…
                                                 М. Кузмин
По осеннему небу неслись облака.
Пароходик скользил по упругой волне.
Я стоял на корме. И чужая строка
так легко и доверчиво льнула ко мне.
О, какая свобода! Так плыть бы и плыть,
в этот светлый простор заплывать, заплывать.
И бездумно на воду смотреть, и курить,
и бездумно строку повторять, повторять.
Между тем что-то плел местный гид. И вдогон
что-то чайки кричали в сквозной вышине.
Мой приятель-прозаик бубнил в диктофон,
свежей мыслью своей пораженный вполне.
Бедных смыслов ловец, мытарь значимых тем,
мне, зеваке, к чему твой расчет деловой?
Разве спросишь у сердца: стучишь ты зачем?
Разве мысли залетной прикажешь: постой!
Если ветер сдувает любые слова,
словно пену с барашков бегущей волны.
И пылают янтарным огнем острова,
и затоны расплавленной меди полны.
Разве счастье поймать? - хлоп в ладоши - и нет.
Что осталось? - непрочное слово твое
или этот прохладный над плесами свет.
И свобода. Осенняя горечь ее.

ЦЮРИХ - СЕН-МАРГАРЕТТЕН

                            А. Шпанской
Да ну их, с их переговорной рутиной!..
Смотри, вот я с крыши шагнул на мосток…
Я, может быть, Плейшнер несчастный с утиной
походкой, свободы глотнувший чуток;
задрав подбородок, слегка опьяненный… -
какая привидится белиберда!..
Все явки провалены наши, Алена.
Все кончено. Дальше - полет в никуда.
Какая нам разница, Берн или Цюрих,
когда прожевать ты не можешь тоску.
Присвистнешь щеглом, а услышишь: "Naturlich,
заходьте, камрады…" - и дуло к виску.

С избытком цветов здесь: гортензий, азалий -
на каждом окошке цветочный горшок;
розаны, воланы, и розовый гравий,
и щебень лиловый, и синий песок;
и в кадке, где талеры, верно, зарыты,
кривляется фикус, гирляндой звеня,
как в плюшевых тех ресторанах забытых,
вокзальных, когда ни тебя, ни меня…
Когда мы еще не сподобились влиться
в единый могучий поток трудовой…
и скудная жизнь, огибая границы,
текла и гордилась своей нищетой.
Все чванства похожи одно на другое:
богатый удел и бесплатный надел…
А мне надоело беспамятство злое,
и этот цветущий модерн надоел.

Но вылетишь, выпорхнешь в глубь небосвода
из гулких туннелей - к альпийским лугам…
Так вот она где - золотая свобода:
ручьи по излогам, и щебет, и гам,
и скалы, чей профиль ветрами истерло,
и кирха, вбежавшая в твой объектив,
и воздух предгорий, ласкающий горло…
И странный вопрос: неужели ты жив?

          * * *

…А у этой все в прошлом, а у этого - все впереди…
А у этой, с разинутым ртом, - ничего не понять;
погрузили ее вусмерть пьяную… И… не буди,
а иначе такое услышишь - ни в сказке сказать,
ни пером описать. Кто бы взялся ее растолкать
без боязни облаянным или облеванным быть!
Так и будет мотаться по кругу, фингалом сиять,
по сиденью сползать, перегаром трехдневным разить.
Эй, прокисшее нечто, ты живо? (ты жив? ты жива?)
Бесполезное дело - затменье, глухая стена -
"пу-пу-пу" да "буль-буль" - вот и весь разговор…
                                               Как плотва
на песке косоротая, и на глазах пелена.
О, прибрежная супесь, придонная зябкая муть,
и забвения тина, и мягкий беспамятства ил!..
Погружение в омут: не выкрикнуть и не вдохнуть;
атрофия сознания и затворение жил.
Эта жизнь беспробудна. И разве дождешься другой.
Даже если и будет другая, то ты тут при чем?
Ты и сам со вчерашнего вечера еле живой;
звон в ушах, и на шее как будто бы куль с кирпичом.
Как легко утонуть, захлебнуться, забыться, забыть…
Отходящий досрочно ко дну, что услышит вослед?
Раздраженной кондукторши выкрик: "Кому выходить?!."
Ей - на выходе молча - зачем-то протянешь билет.

          * * *

Даже этот бульдожка напротив сник и затих.
Кошкам не до собак - все тут на общих правах.
Как же они - больные - похожи на нас больных:
то же недоумение и та же тоска в глазах.
Пять часов ожидания, и сам сорвешься на крик.
На каждую лапку пластину попробуй-ка привязать!
Знать бы кошачий, не такой уж, наверно, сложный язык.
Да куда там! И человечий-то не в силах понять.
Говорят же тебе: сердце слабое, кардиограмма не врет.
Без гарантии операция… под расписку. И как же быть?
- Ничего, ничего, ведь кошка; как на кошке и заживет.
Ну, не будет прыгать и бегать, будет плавно ходить,
прихрамывая аристократично… Ты слышишь, тебе говорят?
Ах, не слышу я, ничего не слышу, просто схожу с ума.
Разве слова проникают глубже, чем этот бездонный взгляд?
Боль - невысказанная или высказанная - разве пройдет сама?
Бессловесность страдания - вот что мучает, вот что жжет…
Или, может, страдание бессловесности. Кто бы смог
это вынести: глаза завязывают, затыкают рот…
… Бульдожка напротив гавкнул и уткнулся хозяйке в бок…

          * * *

Что под конец? - удушья влажный ком
и хриплый выдох с пеной на губах?
…Он перед смертью думал о пустом:
о кошке на дорожке, о цветах…
Он перед смертью грезил наяву,
почти не поднимая хрупких век.
Он вспоминал продрогшую Неву
и легких санок над Невою бег.
Какой-то маскарад, какой-то бал,
какой-то в черном домино чудак…
А что он перед смертью диктовал,
не смог бы записать ни друг, ни враг.
Кому? О чем? - сквозь зыбку темных снов,
уже не помня, что в последний час
мы стoим столько, сколько пара слов,
которые останутся от нас,
шептал: "Прости, я был неправ, неправ…
Кого любил - всех больше обижал…
Так много пил. Так долго жил…"
                               Устав,
потухшим взором кошку провожал.

          * * *

Ночей не спать, бумагу изводить,
еще не зная, что делиться нечем…
Как эти дети жаждут говорить,
чураясь собственной кургузой речи.
Какая смесь чужих высоких слов,
разлитых из столетнего запаса,
и диких сочленений и узлов
всемирной паутины новояза!
Какой замес крутой! Не прожевать
сырые недоношенные строки.
Все перепуталось.
                 Но сладко повторять
затверженные намертво уроки.
О, дети, - следопыты, сыскари!
Не вы - ученики воды проточной…
Мой пафос обличительный, умри!
Я лишь одно и понимаю точно:
жизнь стала бытием, а жизнью - быт;
поэт в России - сам себя не больше.
Он меньше чем банкир и чем бандит,
Он даже меньше чем "челнок" из Польши.
И, что-то неразборчиво бубня,
чего мы ищем все и что обрящем?..
Неужто слово завтрашнего дня,
похеренное в нашем настоящем?

ПРОЩАНИЕ СО СЛОВАМИ

Предмета нет, и нечего назвать;
лишенные телесной оболочки,
слова имеют свойство исчезать
без памяти о них, по одиночке.
Внушительное слово Керогаз
так - в одночасье буднично слиняло.
Какой коптильник сказочный погас!
Какого смысла навсегда не стало!

Простимся же с тяжелым, составным,
суставчатым. Унылый перестарок,
из жизни выпадает он, а с ним
и маета чадящих коммуналок,
бараков плесень, копоть дач внаем…
И скоро только в словаре старинном
мы этот Керогаз (устар.) найдем
за Керамистом, перед Керосином.

          * * *

                              В. Уфлянду
							  
Поедем в Выборг, поглядим на мирные пейзажи:
краеугольный городок - не вашим и не нашим -

торчащий каменным клыком промеж двух полных кринок:
вот наш загадочный Бельфур, двусмысленный наш Гринок.

Вот наше дальнее родство и ближнее соседство;
наш потускневший замок Иф, явившийся из детства,

где древняя идет война за дровяным сараем,
где честно мы сдаемся в плен и честно погибаем;

где мертвых нет и не понять, кто ваши, а кто наши…
где из динамиков гремят лишь праздничные марши;

и ни моренных челюстей, ни позвонков бетонных,
ни окровавленных бинтов, ни писем похоронных;

и география точней истории неверной…
и всяк - моряк, и всяк варяг и грек попеременно;

и не обидно проиграть, и победить не стыдно…
И за сугробами войны почти совсем не видно.

Версия для печати