Rambler's Top100
ЖУРНАЛЬНЫЙ ЗАЛЭлектронная библиотека современных литературных журналов России

РЖ Рабочие тетради
 Последнее обновление: 14.09.2014 / 12:45 Обратная связь: zhz@russ.ru 



Новые поступления Афиша Авторы Обозрения О проекте Архив



Опубликовано в журнале:
«Нева» 2003, №11
ПРОЗА И ПОЭЗИЯ


Европад
Роман
версия для печати (16487)
« »

Любовь Зиновьевна Аксенова (Сова) закончила филфак Харьковского университета, матмех ЛГУ, а также аспирантуру по структурной лингвистике в ЛО Института языкознания АН СССР. Доктор филологических наук (Россия), доктор философии (ФРГ). Автор сборника рассказов “Берлинские истории” (Берлин, 2001), романа “На том свете” (СПб., 2000) и многих научных трудов.

Евгений Вячеславович Вертель закончил филфак БелГУ и аспирантуру по математической лингвистике в ЛО Института языкознания. Кандидат филологических наук (Россия), доктор философии (ФРГ). Работал руководителем программистов на различных вычислительных центрах. Автор свыше 50 статей, очерков, новелл, сборника рассказов “Две Наташи” (Берлин, 2001).

Роман “Европад” публикуется в журнальном варианте.

 

ПРОЛОГ. СУТКИ В ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ ЧАСОВ

4 сентября 2001 года по трапу самолета “Ту-154” авиакомпании “Пулково” в берлинском аэропорту Шенефельд спускался красивый мужчина лет сорока пяти в длинном черном плаще нараспашку с небольшой сумкой в руках. Высокий, спортивный, прекрасно одетый. Темные волосы слегка тронуты сединой. Манера держаться, одежда от кутюрье, длинные тонкие пальцы, не видевшие тяжелого физического труда, выдавали в нем музыканта или представителя деловых кругов. Но свиты, которая делала бы его королем, тем более охранников, не было. Он улыбнулся стюардессе. Улыбке мог позавидовать киногерой.

Филипп достал мобильник. Будто погладил серебряное тельце, набрал номер и на одном выдохе произнес:

— Привет. Да, это я. Мы приземлились.

Слушая, что ему говорили в трубку, просиял:

— Я тоже. Хорошо. Через пять минут буду на стоянке.

Уверенно проследовав через паспортный контроль и зал аэропорта, Филипп вышел на улицу. В Берлине он ориентировался, как дома. Видно, был здесь не в первый раз. Самолет вылетел из Питера в десять утра. В Берлине тоже высвечивалось десять с копейками. Разницу в два часа съел перелет. Филипп перевел стрелки часов. Время виляло хвостом, как послушный песик, и ждало хозяина, пока он был в пути. “Может, нет никаких расстояний? Шенефельд — продолжение Пулкова?”

Мысль показалась забавной. Однако огромное поле чистеньких автомобилей, стоящих на паркинге, стриженые газоны, желтые комфортабельные автобусы и вывески на немецком языке вернули к реальности. Берлинской, хотя говорили вокруг по-русски. Немудрено — рейс из Питера.

Чуть быстрее обычного Филипп миновал остановку шаттла, как называют здесь автобус, доставляющий пассажиров к городскому транспорту, и остановился. К нему бежало, вернее, летело юное голубоглазое существо. Фиолетово-зеленые пряди не портили красивую мордашку. Филипп открыл объятия. Катя повисла на нем. Он подхватил ее и закружил вокруг себя. Девушка согнула затянутые в черное длинные ноги и по-щенячьи обслюнявила его лицо. Они были счастливы. Аэропорт покосился на влюбленных, стыдливо отвернулся. Затем накрыл их вуалью мелкой мороси. Парочка села в новенький серебристый “ауди”, дала по газам. Больше их в этот день никто не видел.

* * *

Звонок, как всегда, прозвучал неожиданно. Прокатился по квартире, разбился о висок. От удивления замигал своим единственным глазом компьютер. Испуг исчез так же быстро, как появился. Чем сильнее Эля погружалась в работу, тем труднее выплывала на поверхность.

— Эля! Привет!

— Катя! Катенька! Ты где?

— В Берлине.

— Почему не сказала, что приезжаешь? Я бы что-нибудь испекла…

— Боже упаси! Потому и не сказала. Я худею, а ты о еде…

— Ну, ладно! Когда приедешь?

— Не знаю. К вечеру. Часов в семь-восемь. Может, позже. Я еще отзвонюсь. Ты будешь дома?

— Сбегаю в магазин, потом дома. Ты только обязательно появись, не как в прошлый раз.

— Не бойся. Тогда я не обещала. Целую. Пока. Бай.

ГЛАВА 1. ОТЕЛЬ “ДЕЛЬФИН”

Отель просыпался. Медленно, не торопясь. Да и куда спешить в ленивую августовскую жару на берегу Средиземного моря? Первыми появились уборщицы на кухне, затем повара. Наиболее ретивые постояльцы, чаще всего немцы в возрасте, начали сражение с излишками жира. Они натужно топали по пляжу, тяжело приседали, размахивали тщедушными руками. Кое-кто пытался изображать упражнения модных восточных школ. Йога уже надоела, к ней успели остыть.

В каталогах туристических фирм слово “рай” затерто до дыр. Изощренный ум пиарщиков не может придумать лучшего образа. Так величают и Канарские острова, и Эйлат на Красном море, и даже Майорку. Если не рай, то его филиал был представлен огромным, в четырнадцать этажей, корпусом отеля “Дельфин”. Недалеко от французской границы, но уже на испанской стороне. Место, доступное на автомобиле для испанцев и французов. Более далекие пришельцы предпочитали добираться на самолете через Барселону.

Пять звезд на фронтоне ко многому обязывают. Архитекторы постарались. Не примитивный кирпич, а плавная дуга здания, повторяющая изгиб залива. На торцах — силуэты резвящихся дельфинов. С наступлением темноты они подсвечивались. Лазеры создавали иллюзию движения. Голубое стадо плыло на восток, его накрывали темно-зеленые волны. Изнутри разгоралось фиолетовое сияние, сливалось с бесконечностью ночи. Тьма пожирала пловцов, но тут, как победный салют, взрывалась красно-синяя молния. Сказочные животные начинали струиться в обратном направлении. Из ночной сажи выпрыгивали непростительно яркие звезды. Розовые дельфины перемахивали через зелено-голубые волны, устремлялись ввысь и гасли в пучине.

Два больших бассейна под окнами ловили отражения лазерных штучек. Теннисные корты, подземные гаражи, кегельбан погружались в темноту с наступлением сумерек. Лишь вечным праздником пылала ночная жизнь: рестораны, бары, казино.

Все номера с огромными лоджиями выходили, а по ночам словно бы выплывали на море. Прохладно и таинственно шумел под ними прибой. С тыльной стороны тянулась стеклянная галерея — корма, уходящая в небо.

Апартаменты на двенадцатом этаже, ближе к левому краю, занимал американец со странной для испанского уха фамилией — Пивоваров. Запомнить ее не имелось никакой возможности. К счастью, в этом не было необходимости. Господин Алекс, или Александр, если произносить полностью паспортную запись, был мечтой обслуги в любом отеле. Он не докучал жалобами на шумных соседей и громкую музыку в ресторане, не требовал менять номер по любому поводу, как недавно разбогатевшие дамы из России: мол, за свои деньги имею право!

Нет. 10 августа он прилетел из Берлина, был доставлен поджидавшим гостей автобусом из Барселоны, попросил этаж повыше и растворился в потоке людей. Хотя шел только первый год нового века и слова “11 сентября” еще ничего не говорили людям, в отеле принимались необходимые меры безопасности. Оформление гостей фиксировалось скрытой камерой в памяти компьютера. Хозяин отеля кое-что понимал в технике и стремился идти в ногу с прогрессом. Записи хранились до благополучного отъезда. Затем затирались новыми изображениями “бледнолицых”, как называли между собой в регистратуре вновь прибывших.

Тупому автомату все равно, что запоминать: голливудскую диву или старуху, которая из одного упрямства притащила свои кости на средиземноморский песок. Но он объективен. Под номером 1230 можно было увидеть крепкого мужчину, никак не старше сорока лет, среднего, по нынешним временам, роста, где-то около ста восьмидесяти, с широкой грудью и крепкими плечами. При желании в волосах можно было обнаружить первые сединки, хотя лысины еще ничто не предвещало. Одет он был добротно, не вызывающе. Фирменные джинсы, дорогие кроссовки, белая рубашка, легкая куртка.

С первого же дня — размеренный, рациональный, разумный отдых. Ранним утром — зарядка с гантелями на лоджии, солнце едва успевало оторваться от морской поверхности, потом завтрак без излишеств. Многие набрасывались на шведский стол с энергией бедняков. Огромные блюда заполнялись колбасами и ветчиной, салатами, птицей, рыбой, запивались соками и кофе. Алекс предпочитал морскую кухню: креветки, лангусты, устрицы. Минеральная вода, стакан сока.

Чуть позже — море, главная радость. Никаких табло с температурой воды не было, да и нужды в них тоже. Разгар сезона, вода не меньше двадцати пяти. В конце июля возле Неаполя и в Сочи бывает теплее, но и этого вполне достаточно для нирваны. Входил в воду. Под завистливые взгляды заплывал на сотню-вторую метров, подальше от копошащейся возле моря толпы. Потом — вдоль берега и назад.

У каждого из отдыхающих был свой персональный лежак и шезлонг под зонтиком. Точнее, с утра можно было занимать любой свободный, но так получалось, что все старались размещаться на привычных местах, особенно те, кто приходил на море пораньше. Для закрепления места бросалось что-либо из одежды или огромное цветастое полотенце. Все это нередко валялось до темноты. Никто не опасался, что пляжную сумку пригребут или позарятся на одежду, часы.

К десяти вечера гостиничный пляж, огражденный незаметной сеткой, закрывался. Вдоль моря летом вечно бродит хиппующая молодежь. Недосмотри — устроят ночевку, разожгут на берегу костер. Убирай тогда утром банки из-под пива, окурки, использованные презервативы. Нечего делать бродягам в частных владениях богатого отеля. Порядок выверен и отшлифован десятилетиями. Все для постояльцев, ничего для голытьбы.

Ленивый испанец в годах обходил свои владения, собирал зонтики, складывал шезлонги, с особым удовольствием подбирал забытые вещи. Они предвещали чаевые, иногда немалые. Богатые люди в массе очень прижимистые. Но если взбредет в голову, перед отъездом — чего тащить домой ненужные бумажки? — или после удачного любовного приключения могут отсыпать столько, что за месяц не заработаешь.

Вот и сегодня улов. Какая-то дамочка оставила пляжную сумку с кремами от загара, запасными одежками и модным журналом. Хосе даже вспомнил, кто это. “Вроде бы француженка. Да, конечно. И журнал из Парижа. Эта дамочка с торчащими в разные стороны разноцветными волосами (внучка Хосе называет их перьями) при виде очередного ухажера не то что сумку — голову потеряет. Buvons, dansons, chantons et aimons! (Пьем, танцуем, поем и любим!) Можно будет завтра попробовать, в шутку, конечно, предложить ей выкупить свою потерю”.

Хосе с трудом читает, тем более пишет по-испански, но поболтать горазд и по-французски. “Caramba! Можно попытаться… Это с немцами не пошутишь”. Он как-то затеял такой разговор, сам был не рад. Больно они серьезные, даже на отдыхе.

Что же на этом лежаке? Полотенце, мужские брюки, пляжные туфли. “Аккуратно сложим в мешок, в карманы не заглядываем. Не разрешено правилами. Так лучше. Бывает, что начинаются разговоры о пропаже того, другого… Кто здесь размещался? Неужели пловец? Здорово он вдоль берега отмеривает, сразу видно мастера. Разными стилями. То кролем, чаще брассом. Как намахается, отдыхает на спине. Такой не утонет”.

Сам Хосе всю жизнь возле моря, но плавает едва-едва. Все как-то недосуг было, с юных лет работал, семье помогал. Как женился да свои дети пошли, только успевай зарабатывать. Вот сыновья — дело другое. Старший плавает, как дельфин, от воды не отгонишь.

Замысел с француженкой удался на славу. Они устроили целый спектакль.

— О-ля-ля! — игриво восклицала мадам. — Где моя сумка? Где мой журнал?

Она придуривалась и веселилась. Похоже, вчерашнее приключение пошло ей на пользу и все еще не было забыто.

— Я выкуплю все в твоей лавке потерянных вещей! Ca ira! (Да будет так!) Десять песет — это много или мало? Я каждый год отдыхаю в Испании и всегда путаюсь в ваших деньгах.

— Ну что вы, мадам, это наша работа! Но если вас интересует, то десять песет — это совсем немного. Вот, говорят, зимой появятся новые деньги, у нас с вами будут одинаковые.

— Говорят, но не могу себе представить. Вместо наших замечательных франков какие-то еврики. Или как их там будут называть?

— Да, нам от песет тоже трудно отказываться, но раз умные люди наверху решили, то, может, будет от этого какая-то польза…

— Это потом. Сегодня же я выкупаю свои вещи за двести песет. Согласны? Ca va, n‘est ce pas? (Ладно?) Смотрите, не продешевите…

— Спасибо, мадам. Вы очень любезны. Все французы такие добрые люди…

— Конечно, мы не такие индюки, как эти надутые янки или колбасники из Мюнхена…

Тема разговора, похоже, становилась опасной. Хосе попытался ее изменить.

— В следующий раз прошу ничего не забывать — в моей лавке могут повыситься цены…

— Ха-ха-ха! Да вы такой шутник, прямо француз!

Выдав эту наивысшую из возможных похвалу, дамочка спохватилась: не слишком ли она любезничает с прислугой и тем роняет себя в глазах окружающих? — подхватила свои вещи и помахала Хосе рукой, не забыв отсчитать купюры.

Хосе знал свое место. Игра закончена. Жизнь продолжается.

“Однако что делать с другим свертком? Пловца и сегодня не видно. Доложить по начальству, что ли? Хотя чего раньше времени бить тревогу? У этих богатых вечные причуды. В прошлом году одна старуха из Мексики узнала, что во время корриды пострадал ее любимый тореро, никого не предупредила и отбыла домой, чтобы навестить его в больнице, а через пару дней вернулась, будто прогулялась на соседнюю улицу. Слетать же на ужин в Рим или Париж среди этой публики и приключением не считается”.

День шел за днем. За вещами никто не обращался. Мешок продолжал стоять в кладовке у Хосе. Через пять дней всполошилась администрация. Вылетала очередная группа отдыхающих в Берлин, в том числе господин Пивоваров. На звонки он не отвечал. Послали дежурную. Она нерешительно потопталась возле номера — на дверной ручке красовалась красная табличка: “Не тревожить”, затем робко постучала. Ни ответа, ни привета. Вызвала старшего. Служебным ключом открыли дверь.

Номер был пуст. Устало гудел кондиционер. Легкая пленка седой пыли покрывала мебель. В шкафу висела одежда, стоял небольшой дорожный чемодан. В сейфе — его тоже открыли — нашли паспорт, деньги, кредитные карты.

Любое происшествие — неприятность для отеля. Пьяная драка, семейная ссора с криками на пол-этажа, самоубийца, который решил повеситься так, чтобы видеть гладь моря в последние мгновения жизни… Даже просто сердечный приступ у перегревшегося на солнце клиента. Исчезнувший постоялец — из той же обоймы. Надо сообщать в полицию…

Беда не ходит одна. Ночью был скачок напряжения. Выбило предохранители в холодильных камерах. К утру все потекло. Теперь управляющий ломает голову, чем кормить сотни людей. Вроде бы ничего не испортилось… Ну, а вдруг? Отравление или еще какая гадость? По судам затаскают.

В другом крыле на том же двенадцатом молодая парочка нагероинилась так, что пришлось “скорую” вызывать. У девицы глаза стеклянные, но хоть что-то соображает, парень же совсем в коме. Сильный пол, одним словом.

Не любят в отеле карет “скорой помощи”. Настроение гостям портят. Хорошо, врачи тренированные, знают свое дело. Погрузили и увезли. В больнице разбираются, как в чувство привести.

Пока что жизнь продолжается. Группа отбыла, назавтра прилетели новички, но в номер 1230 никого не заселили, ждали полицейского. На ночь глядя он не появился. С утра был тут как тут. Озабоченность прочертила тяжелую складку на лбу, но большого желания ковыряться во всей этой истории он не выказывал. Да и чего ради? Случись что с испанцем — другое дело. Тут стоит постараться, проявить рвение. А из-за какого-то янки, прилетевшего из Берлина, да еще, как говорят, с русской фамилией? Полицейский инспектор был толст и неуклюж, считал годы до выслуги — их оставалась порядком, — прикидывал, на какую пенсию сможет рассчитывать. До нее дожить надо. “Что-то делать придется уже сегодня. Слава Богу, на такой случай есть инструкция”.

Составил протокол осмотра места происшествия, приложил изъятые у Хосе вещи пропавшего, опросил отдыхающих. Кто-то слышал дней пять назад крик на море: “Помогите!” Потом крик прекратился. Решили, что это глупая шутка. Скорей всего, гёрл подзывала самца. Хотя? Может, и этот русский американец Богу душу отдал. Море шуток не любит…

Нет трупа — нет преступления. Материального ущерба тоже нет. Все оплачено вперед. Администрация претензий к господину Пивоварову не имеет. Что его самого нет, ну и шут с ним. Дали знать в турфирму, которая оформляла заказ. Там обещали — как только, так сразу — связаться с родными и сообщить в местную полицию.

ГЛАВА 2. ТЕМНЕЕ ТЕМНОГО

Бюрократическая телега медленно скрипела. Все посреднические конторы имеют горячий интерес к клиенту лишь до момента, пока он не расстался с деньгами. Заплатил — можешь больше не возникать, твои заботы. Но все-таки ни шатко ни валко дело продолжало раскручиваться. До конца августа берлинская полиция не тревожилась: господин Пивоваров все еще числился в отпуске, затем установила, что по месту жительства и в своей фирме не появился. Это уже повод для беспокойства. Не выйти на работу… И не предупредить? Нет, это дело невозможное в Германии.

Папка с бумагами легла на стол очередному полицейскому чиновнику. Последовал запрос в Испанию, перевод бумаг на немецкий, установили адрес брата в Нью-Йорке: жены за Алексом на данном этапе не числилось, и вот 5 сентября в квартиру на Брайтон-Бич принесли письмо с официальными штемпелями. Такие письма редко вызывают радость. Один вид печатей и наклеек раздражает. Почти всегда это хлопоты, счета, штрафы, потерянные деньги. Сейчас дело и того страшнее.

Еще не дочитав письмо, направленное из Берлина “господину Д. Пивоварову”, Дмитрий почувствовал, как его охватывает страх. Он и так уже собирался звонить брату. У них была договоренность, что в отпуске Алекса тревожить не надо, но отдых у моря позади, а тот не объявлялся. Нельзя сказать, что они жить не могли один без другого, сказывалась разница в возрасте — десять лет не шутка, — но старались быть в курсе дел и при случае поддерживали друг друга. И вот такое несчастье.

Попытки разыскать брата по всем известным телефонам ни к чему не привели. Тут еще сон приснился. Какие-то бессвязные обрывки. Брат в руках у русской мафии, оскаленные рожи: “Выдай миллион… брата не увидишь!” Мелькали отрезанные уши, окровавленное тело плавало по синеве моря, акулы хватали его за ногу, кого-то закатывали в асфальт, Алекс протягивал руки… Прикованный в подвале человек… Брр…

Очнувшись, Дмитрий долго не мог прийти в себя. “Надо прекращать смотреть все эти ужастики о России по телевизору. Хотя при чем здесь Россия? Брат уже почти пять лет в спокойной Европе. И наездов на него вроде не было”. Правда, как сказать, может, жалел младшего, не обо всем рассказывал? Возможно, и так…

“Похоже, надо лететь в Европу, разбираться на месте. Не ко времени это, дел невпроворот. Лето кончилось, все вернулись, запряглись до Рождества”.

В свои двадцать девять Дмитрий неплохо стартовал. После университета с помощью Алекса открыл адвокатскую контору — пришлось все-таки взять кредит в банке — и потихоньку раскручивался. Выручал русский язык. Поболтать по-русски на Брайтоне — пруд пруди, но знающих законы и с дипломом юриста в кармане — вспотеешь искать. Однако на крупные дела никак не удавалось выйти. Все больше мелочевка. Легализация пребывания. Браки — фиктивные и не очень. Разборки с полицией, чаще всего езда в пьяном виде — никак от русских привычек люди не избавятся. А вот какую-нибудь кинодиву с мужем разводить или наследство богатой тетушки между племянниками делить, это не выпадало. “Нет еще имени. Ни одного громкого успеха в суде”. Правда, появилось недавно обнадеживающее дело. Новый русский отсуживал ребенка у жены, которая осталась в Америке и ни в какую не соглашалась ни возвращаться, ни ребенка отдавать. Такие истории растягиваются на годы и неплохо кормят адвокатов. Нередко до тех пор, пока ребенок не вырастет и выразительно не пошлет папу-маму на три или пять букв.

Пока же надо собираться в Европу. Заодно удастся в Петербург заскочить, это рядом. Надежда на старые связи немного приободряла. “Недаром говорят: русская мафия все может!”

Жена Дмитрия с двумя погодками сидела дома. Ей помогала приходящая няня. С этой стороны особых проблем не предвиделось. “Алекса, наверно, придется разыскивать через его последнюю пассию”. Дмитрий знал ее имя и то, что она работает ведущей на телевидении. На каком-то русском канале. Еще в газете подрабатывает. Или наоборот.

Вероятно, достаточно, чтобы найти человека. Для начала Дмитрий попытался сделать это из Нью-Йорка. Удалось. Элеонора сама была очень встревожена. Ближе к лету они с Алексом повздорили.

— С кем не бывает… ты же понимаешь. Он в отпуск решил без меня ехать. Я обиделась. Как в постель, так Эля. Как на море, то один. Я начала права качать. Или в загс, или катись куда подальше. На том и расстались. Ты прилетай, по телефону все не расскажешь. Надо на месте разбираться…

Голос Эли дрожал. Казалось, она сейчас расплачется.

Дмитрий подогнал самые неотложные дела, разослал бумаги и 8 сентября через Лондон — так было дешевле — отбыл в Берлин.

Друзья и клиенты неведомо как разузнали, что он собирается в Европу. Начались заказы. Привези то, достань это. “Не Америка, филиал Союза”. Пытался объяснить:

— Ведь в магазинах все есть. Пусть на доллар дороже.

Начинались обиды:

— Дело не в долларе, как ты не понимаешь? Такого шоколада, как в России, просто нет. И янтарных бус. И водка совсем не та.

— Не хватало мне такую тяжесть через океан на горбу тащить!

Особенно достал один клиент. Пришел, с таинственным видом вытащил из портфеля толстую исписанную тетрадь, сказал, что скоро умрет и хочет оставить потомкам духовное завещание. Пусть Дмитрий, когда окажется в Петербурге, зайдет в толстые ленинградские журналы и предложит. Ему все равно: “Звезда”, “Нева”, “Аврора”, а может, и новые появились. Его труд, конечно, оценят, тем более что на гонорар он не претендует.

Дмитрий попытался отбиться:

— Сейчас принимают тексты только на дискетах!

— Дискета есть, не волнуйтесь, все предусмотрено. Тетрадь — на всякий случай. Вдруг захотят приобрести рукопись, оригинал, так сказать.

Перед Дмитрием сидел одессит, вполне уверенный, что если он жил на соседней улице со Жванецким, а за его женой неудачно пытался ухаживать Роман Карцев, то о наличии или отсутствии литературного таланта говорить не приходится. Только о его размере. Как говорят англичане, among the blind a one-eyed man is king (cреди слепых одноглазый уже король). Пришлось раскрыть тетрадь:

“КРУТАЯ СУДЬБА

Поэма

Недавно получил я паспорт настоящий.

Не тот, который молоткастый и серпастый.

Он синий, и орел выбит на ём,

И люди с гордостью живут при нем!!!”

Три увесистых восклицательных знака заканчивали строфу. Дальше они тоже были рассыпаны щедрой рукой.

Старик увидел, что Дмитрий начал меняться в лице.

— Ну и как? Впечатляет?

— Еще как впечатляет! Чувства много. Рифма, правда, хромает…

— Вот и моя Фира так считает. Вы как сговорились. Она у меня умнейший человек, даже когда-то учительский институт закончила.

— В смысле педагогический?

— Нет, я правильно сказал: учительский. Там учили меньше, но знаний давали больше.

— Ну, это только в Одессе, — усмехнулся Дмитрий.

— Может быть, может быть… — согласился старикан. От напряжения испарина выступила на его обширной лысине. — Фира мне тоже сказала, что над рифмой надо еще работать. Но ведь есть в журналах литературные сотрудники, или как их там называют? Пусть и поработают. Тем более что на гонорар я не претендую.

Дмитрию вовсе не хотелось терять постоянного клиента, но и обещать что-либо было выше сил. Возникла пауза.

— Вы знаете, им, может, придется посидеть над моей поэмой, кое-что пригладить и припудрить, может быть, я это допускаю. Я готов… — тут он несколько секунд поводил пальцами в воздухе, выполняя в уме сложные расчеты, — выдать сотню долларов. В России ведь это большие деньги?

— Были когда-то. Сейчас вдвоем можно в приличный ресторан сходить. Довольно скромно. Не более того.

— Надо же! Кто бы мог подумать?

— Тот бы не поехал, — не удержался Дмитрий от избитой шутки.

Все-таки он пообещал что-то невнятное и выпроводил визитера.

…Полет свелся к дремоте и разглядыванию костюмных фильмов — благо хоть в воздухе не донимают взрывами и пожарами — да еще к пережевыванию завтраков и обедов.

ГЛАВА 3. ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

Аэропорт Тегель, куда прибывали рейсы с запада, встретил замечательной погодой. Недаром брат не уставал хвалить берлинскую осень. Солнечно, еще тепло, свежий ветерок. Никакого смога в городе нет и в помине.

О Берлине Дмитрий имел самое общее представление. Бывал у брата раза три-четыре, все второпях, ненадолго. Если бродишь по чужому городу не один, в голове остаются разве что красоты, но никак не схема метро.

Сейчас приходилось рассчитывать на собственные силы. Остро кольнуло в сердце: “Где же все-таки Алекс, неужели с ним беда?”

Дмитрий гнал от себя эти мысли, но они снова и снова возвращались. Эля встретить не смогла, была занята на съемках, но дала подробные инструкции.

Даже на такси не пришлось тратить деньги. Маленький кейс не слишком оттягивал руку. Два доллара — пересчитал цену билета в привычную валюту — и автобус-экспресс за четверть часа домчал до Цоо. Этот вокзал в самом центре Берлина Дмитрий хорошо помнил по прошлым приездам. Вышел, осмотрелся. Приятно радовала чистота, явно не Нью-Йорк. Бросалось в глаза отсутствие черных. Здесь, надо полагать, их не требуется называть афроамериканцами. Еще один автобус — даже билет не нужен, первый действует два часа — и он у знакомого подъезда. В свое время брат выдал ему запасной ключ от квартиры со смехом:

— Если свой посею, пришлешь, выручишь. Ты же знаешь, какой я растяпа. То ключи потеряю, то бумажник сопрут. Вроде бы и город спокойный, и полиция на высоте. Если вздумаешь прилететь в мое отсутствие, хлопот меньше.

Это были шуточки. Алекс любил красное словцо, но больше беззлобное. “Кто знал, что все так обернется?” Опять тревожно дернулось сердце. Не стал вызывать лифт. Пулей взлетел на третий этаж, здесь он, кажется, называется вторым… От волнения ключ не сразу попал в замочную скважину. Два оборота, щелчок, всплеск света — и дверь открыта. Брат так и не удосужился поставить еще один замок.

“У нас в Нью-Йорке у всех по два, а то и четыре! Беззаботно живут берлинцы!”

Квартиру Алекс снимал без претензий на роскошь, но очень добротную и удобную. Роль прихожей играл широкий коридор. Радовали глаз высокие потолки — что значит кирпичная кладка, это не панели, где человек чувствует себя придавленным бетонными блоками, — обилие зеркал, мягкие ковры, перламутровая мебель. Дмитрий глянул на себя в зеркало, остался доволен. “Мужик хоть куда!” Ростом Бог не обидел, на пару сантиметров выше Алекса, крупные черты лица, брюнетистые волосы, карие глаза, в которых начинали прыгать чертики при виде красивой женщины. “Бородавка над правой бровью слегка мешает, но это больше от мнительности, почти не видна”.

Жилых комнат было две. Сразу у входа направо поменьше, метров двадцать. Спальня-кабинет. Трехстворчатый платяной шкаф с огромными зеркалами, раздвижной диван, здесь Дмитрий спал в прежние наезды, у другой стены — книжные шкафы. Вперемешку — русские, немецкие, английские книги. Достоевский по-русски, Байрон и Шекспир на английском, Гёте и Гейне по-немецки. “Вряд ли брат так уж силен в иностранных языках, скорее пыль в глаза пускает приходящим женщинам. Любит завлекать интеллектом. Ничего не скажешь, у каждого свой способ охмурения прекрасного пола”.

Все как прежде. Разве что на рабочем столе вместо привычного монитора красуется плоский экран. Алекс хвалился незадолго до отпуска, что купил новый, на жидких кристаллах, очень доволен.

Во второй комнате, побольше размером, метров двадцать пять, заметить изменений и вовсе было нельзя. Впрочем, Дмитрий не мог похвастаться наблюдательностью. Все тот же светлый кожаный угловой диван “на пятерых”, большой раздвижной стол, изысканные, прямо-таки королевские стулья. Стенка причудливой формы с башенками и уступами, большой телевизор в углу. Все радовало глаз. Веяло стабильностью, достатком, покоем, с подобострастием заглядывало в глаза. На пуфике возле дивана лежала программа передач ТВ. Начало августа. Да, брат тогда был еще здесь.

Заглянул на кухню. Отключенный двухкамерный холодильник. Пустая пасть с приоткрытой челюстью. Впрочем, это значит, что брат покидал квартиру без паники, не торопясь.

Появилось сначала неосознанное, потом все возрастающее ощущение беспомощности и тревоги. “Зачем я приехал? Что я смогу? Убедиться, что брата нет? Зайти в полицию? Написать заявление? На каком языке?”

Немцы — он это знал — не спешат прогибаться и выслушивать превосходный — предмет гордости Пивоваровых — английский. Алекс смеялся, что в Берлине употребляют денглиш — смесь немецкого с английским, но не в учреждениях же? Эля, как понял Дмитрий, вечно занята, ее не допросишься. Брать с собой переводчика? Может, деньги эту проблему решают? И еще. Если с Алексом несчастье — об этом и думать не хотелось, но от мысли не уйти, как ее ни гони, — надо решать, как сделать, чтобы не пропали хотя бы деньги брата. Результат многолетних усилий. В каком-то смысле итог жизни.

“Да что я закаркал! — попытался урезонить себя Дмитрий, но внутренний голос был неумолим: — Не исключено, что брата ты больше не увидишь…”

От этой мысли стало так тоскливо, что появилось острое желание что-либо съесть, выпить, куда-то бежать или, наоборот, уснуть. В голове шумело, казалось, что бесконечный полет через океан все еще продолжается. Не раздеваясь, Дмитрий бросил под голову подушку и выключился.

Сколько проспал, не понял. Проснулся так же внезапно, как уснул. И сразу вернулись мрачные мысли. “Когда приходят к власти сукины дети, собачья жизнь начинается у всех — так, кажется, острит Шендерович. А когда была другая? В средние века? Нет, дело не во власти, просто мы не те, за кого себя выдаем. Убийцы, уроды, мерзавцы. Признаваться в этом не хотим. Сваливаем все на Бога, мол, по образу и подобию его. Каково ему это слушать?”

Судя по косым лучам солнца, которые заливали комнату, день уже давно перевалил свою половину. Сгорая от любопытства, деревья совсем, как бывало в детстве, исподтишка заглядывали в комнату. “Терем, теремок! Кто в тереме живет?”

Дело шло к вечеру, а Дмитрий еще ровно ничего не узнал. “Надо быть собраннее!” Встал, плеснул в лицо воды. Открыл компьютер. Прорва файлов. Как в них разобраться? Мелькнула мысль: “Не посмотреть ли почтовый ящик?” Ключа не было, проку от него тоже. Ящик пуст, почту явно забирали. Наклеил записку с просьбой “зайти в квартиру к господину Пивоварову”. Расспрашивать соседей нет смысла: что Америка, что Германия, все едино. Никому дела нет: “Не суйся в мое жизненное пространство, я тебя не знаю и знать не хочу”.

“Ну, где же Эля? — с невольным раздражением встрепенулся Дмитрий в поисках виноватого. — Куда она запропастилась?”

ГЛАВА 4. ЭЛЯ

Будто испугавшись его мыслей, зазвонил телефон. Заливчато и требовательно.

— Дмитрий, ты уже здесь? Как долетел? Передохнул с дороги? Как себя чувствуешь?

Вставить слово было трудно, но необходимо.

— Когда ты сможешь приехать?

Элеонора была всего на год-два старше, с ней можно без церемоний.

— Я и говорю, через час… Нет, пожалуй, через полтора буду.

Заранее согласованные встречи в Германии — дело святое. Дмитрий в очередной раз мог в этом убедиться. Не прошло и полутора часов, как Эля позвонила в дверь. Ключ у нее был, она просто соблюдала правила вежливости. Из сумки вытащила изрядный запас снеди. Дело не лишнее. Сыр, колбаса, яйца, хлеб, молоко, ветчина, какие-то банки…

— Ты что думаешь, я на месяц сюда прибыл?

— Ничего не думаю. Съешь, не заметишь. Насмотрелась я на вас, мужиков, на своем веку. Все вы обжоры…

— Не заводись. За припасы спасибо. Сколько я тебе должен?

— Сочтемся… — подобрела Эля.

Они раньше встречались, хотя мельком. Сейчас Дмитрий имел возможность рассмотреть ее внимательно. Пялить глаза, конечно, не пристало, но и нескольких секунд хватило. Элеонора была хороша собой и знала это. Черные глаза со смешинкой. Темно-каштановые волосы, разбросанные по плечам. На солнце вспыхивали в них красные, рыжие, тициановские огоньки. По полной программе, но почти незаметная косметика. Пухлые, слегка приоткрытые губы. И уж совсем сногсшибательные зубы. Как на рекламе “Aquafresh”.

Кожа сохранила молодую прелесть, женственная фигура не успела заплыть жиром — эта опасность предвиделась впереди. Тем не менее угадывалось, что время, которое природа отвела ей на соблазнение мужчин, неумолимо сокращается. Давно пора было подумать не о восторженных кавалерах — “ну их всех к лешему, осточертело, если не сказать круче”, — а о том, чтобы иметь свой дом, пусть недотепу, но мужа, деток, которые бы ползали по ковру и ломали игрушки, царапали и разрисовывали мебель. Эле казалось, что дети, которые что-нибудь портят в доме, — символ и предел женского счастья. Наверно, потому, что ее детство давно отлетело. Прошло в строгости, много поломать не довелось. “Проходит не детство, проходим мы”, — все чаще с грустью вспоминала Эля восточную мудрость.

Выпили по чашке кофе, заели бутербродами. Эля извлекла даже бутылку из заветного тайничка, рада была показать себя хозяйкой в доме. Дмитрий, казалось, все еще пребывал в полете. Двое последних суток слепились, склеились в один безразмерный день. Эля пыталась его растормошить.

— Давай устраивать военный совет в Филях. Что будем делать?

— Может, сам объявится? — чувство беспомощности у Дмитрия не проходило, скорее нарастало. Так хотелось, чтобы кто-нибудь другой, большой и сильный, нашел брата. И чтобы все было, как раньше. Он прогнал эту мысль. “Брата нет. Большим и сильным предстоит быть мне самому”.

— Что делать, надо рассмотреть все гипотезы. Одна другой хуже… — добавила Эля после паузы. И так как Дмитрий молчал, неуверенно продолжила: — Несчастный случай в море? Убийство? Нет, не могу… Не хочу и думать… Скажи, а загулять, запить, потерять голову, куда-нибудь с бабой сквозануть он не мог?

— Вроде бы нет… Не похоже. Ты же знаешь, он человек разумный, даже рациональный…

— А самоубийство?

— Ты что? Типун тебе на язык… Тоже придумаешь.

— Да кто вас, мужиков, поймет? Я лично чем больше узнаю, тем меньше понимаю.

— Не огорчайся, мы и сами себя не всегда понимаем.

— Спасибо, утешил. Мне от этого не легче.

Разговор повис в пустоте. От сквозняка хлопнула балконная дверь. Дмитрий поежился. Эля снова взяла инициативу в свои руки.

— Ты в курсе его финансовых дел, круга знакомых?

— Не скажи. Спрашивал. Он отшучивался. Кручусь, говорил, как все. Но деньги у него водились. Что же касается знакомых… О тебе говорил. Нахваливал.

О том, что брат выдал ему пятьдесят тысяч долларов на оборудование офиса и приличную машину — без этого адвокату никак, — промолчал. “Нечего пока еще чужого человека посвящать в дела семьи. Вот сходит в загс, тогда другое дело”.

— А раньше?

— Да, упоминал, что в какие-то страховые фонды деньги вкладывал. В новые телефонные компании, в масс-медиа.

— Вот видишь, а говоришь, не в курсе. Это уже кое-что.

— Я с трудом представляю, как на этом можно строить бизнес.

— Что представлять? Умелые люди и из воздуха деньги выжимают.

— Знаю. Это скорей у нас, за океаном. Давние традиции. Спер миллион, не попался — герой. Вроде бы в Европе, тем паче в Германии — иначе. Все законопослушные, наперегонки налоги платят. Разве не так?

— И да, и нет. Забраться в чужой карман любителей здесь — хоть отбавляй. В каждой стране свои национальные особенности охоты на деньги. Помнишь, в России? Раздеть буржуя, ограбить купца-толстосума, залезть в магазин к еврею-ювелиру в народе вроде и за грех не считалось. Бравада, чуть ли не спорт. Но отнять последнее у несчастного, поднять руку на старого, юродивого, немощного… Это презиралось. Признавалось недостойным.

— На Западе не так. В сегодняшней России тоже. К сильным и богатым не слишком подступишься. Полиция свое дело знает. Тюрьма, хоть американская, хоть немецкая, не сахар. Все равно небо в клеточку. То ли дело отнять у слабого, больного и бестолкового…

— Много ли у такого отначишь?

— Не скажи. У одного немного. Если же их сотни, еще лучше — десятки тысяч?

— Тогда, конечно, другое дело. — Последние лучи солнца перебирали Элины волосы. Правая половина лица спряталась в тени и была не видна. Левая казалась неестественно белой, безжизненной маской. — Есть два способа добыть миллион: одним ударом сразу или с миллиона по доллару. Практикуют и то, и другое. Еще Прудон сказал: “Собственность — это воровство”.

Разговор не клеился. Зажгли свет. За окном угрюмо насупились притихшие платаны. Мысли снова и снова возвращались к пропавшему брату. Что можно придумать?

ГЛАВА 5. ДИРЕКТОР

Пошел уже третий день в Берлине, а ничего стоящего Дмитрий так и не узнал. Всю почту за последние недели Эля, не читая — такое распоряжение перед отъездом дал Алекс, — складывала в большой пластиковый мешок. Дмитрий все разобрал, рассортировал. Это был информационный мусор: приглашение по льготной цене посетить Австралию, совершить круиз по норвежским фиордам, устроить сафари в ЮАР. И бесконечные уговоры: “Купите, купите, купите. Дешево, еще дешевле, почти даром, мы еще приплатим”. Голова шла кругом от всех этих благодетелей. Мелькали и счета. Сухие, деловитые. Без всяких сантиментов. Двести марок, пятьсот, две тысячи.

В какой-то момент он обнаружил в баре картонку с золотым тиснением на немецком, русском и английском: Александр Пивоваров, доктор, вице-президент фирмы “Блестящий луч”, академик Международной академии экологии, член элитного клуба “Три туза”. Домашний адрес не указывался, зато рабочие координаты были исчерпывающе точными. Улица, номер дома, этаж, транспорт, электронный адрес.

Берлинерштрассе… Их в городе целых девять штук! Хорошо, что брат указал ближайшее метро и почтовое отделение. “В самом центре, здорово!” Доехал до нужной станции, выскочил наверх. Разыскал фирму, представился. Секретарь, молодая стройная женщина с длинными ногами, которые открывали дорогу на конкурс “Мисс Германия”, и белозубой улыбкой, знала, что она — визитная карточка фирмы. Казалось, ее ничем невозможно удивить.

— Господин Пивоваров? Вам назначено? Нет? Сейчас я доложу господину директору!

Через пару минут:

— У господина Кауфмана начинается плановое совещание. Через полчаса он сможет вас принять. Или завтра. Вы подождете?

— Пожалуй, да. Не хочется откладывать до завтра.

— Чай, кофе? Может, хотите посмотреть свежие журналы или газеты?

— Лучше прессу. Дайте мне, если это возможно, американскую “Times” и “Financial Times” из Лондона.

Дмитрий не столько читал газеты, сколько рассматривал обстановку в бюро, пытаясь составить представление о фирме, уровне ее притязаний и степени успешности дел. Занятие это рискованное. Нередко фирмы, стоящие на грани банкротства, тратят на представительство немалые деньги, пытаясь пустить пыль в глаза, получить кредиты, отсрочить неминуемый крах. Похоже, здесь было не так. Или Дмитрию просто хотелось, чтобы брат работал в солидной команде? Он уже столько видел мыльных пузырей, которые лопались, оставляя после себя штампы, печати, груды буклетов, неоплаченные счета, кредиты и кучу вони…

Кроме добротной мебели, вероятно, итальянской, в приемной за стеклянными витринами была представлена целая коллекция фотоаппаратов. Никакого новья, все образцы были старые или очень старые. Продукция заводов Цейса, довоенные лейки, образцы неизвестных Дмитрию фирм. Все сияло и казалось готовым к работе. “Да, такая коллекция собирается годами, стоит немалых денег!”

Через полчаса из кабинета вышел господин Кауфман и, сияя улыбкой, на хорошем английском языке пригласил Дмитрия в кабинет. Мужчина лет пятидесяти, в сером дорогом костюме, с заметной лысиной, умел располагать к себе. Это было частью его профессии. Уже с первой минуты было видно, что нет для него более важного дела и заботы, чем судьба Алекса. Что он только и думает об этом. Готов приложить все силы и не жалеть денег — в разумных пределах, разумеется, чтобы все выяснить.

Дмитрий, однако, хорошо знал правила игры. Он не сомневался, что господин Кауфман забудет о существовании посетителя раньше, чем за ним закроется дверь. Конечно, тренированная память подскажет все, что нужно, если понадобится. “Но лучше без этого. Говорили друзья: „Не связывайся с этими русскими, даже если у них американский паспорт””. Русский непредсказуемый характер — это навсегда. Ну, а пока:

— Господин Пивоваров, рад видеть вас в нашем офисе. Ваш брат был — простите, я хотел сказать, есть — один из ценнейших работников фирмы. Обладая большими связями в России, Америке, Израиле, он был незаменим. Плюс знание английского и русского языков. Он предложил несколько замечательных идей, как с помощью Интернета, сотрудничества с Телекомом и масс-медиа наладить новые формы обслуживания населения и при этом иметь значительную прибыль. Не один-два процента, а гораздо больше. Вы понимаете, я говорю с вами совершенно конфиденциально… — Его золотое пенсне вспыхнуло особенно ярко и почему-то радостно на солнце.

— Да, конечно, я понимаю… Скажите, были у Алекса враги? Может, он кому-нибудь сильно навредил?

Директор заулыбался, развел руками.

— В конкурентной борьбе это неизбежно. Кто-то переигрывает нас, мы терпим убытки. Другие страдают от нашего присутствия на рынке. Спят и во сне видят, что мы исчезли и растворились. Ну и что? Такова жизнь, таковы правила игры. Alles, was ist, ist vernünftig. Все, что есть, разумно. Это не повод хвататься за пистолет или нанимать убийцу…

— Да, конечно…

— У вашего брата прекрасная голова, отличная деловая хватка…

Директор старательно избегал глаголов в прошедшем времени.

В какой-то момент Дмитрий почувствовал, что ему становится нестерпимо скучно. Пенсне перестало искриться на солнце, погасло. Это был очередной тупик.

Дмитрий поймал паузу в словах господина директора, вежливо поблагодарил за сочувствие и добрые слова в адрес брата, оставил визитку — мало ли где и как пересекутся жизненные интересы — и раскланялся. Почти с полной уверенностью, что навсегда.

ГЛАВА 6. 11 СЕНТЯБРЯ

Обращаться в полицию не хотелось. Это сильно осложняло дело. Разговоры с Элеонорой все чаще вызывали раздражение: похоже, она проклинала себя за то, что не дотащила Алекса до загса. Теперь с точки зрения закона, она была “госпожа Никто”, случайная попутчица в поезде жизни. Никаких обязанностей, зато и никаких прав.

Она все больше теряла веру в то, что увидит Алекса, услышит его хрипловатый голос, почувствует крепкие руки, которые всегда торопились ее раздеть. Эля начала присасываться к пиву, временами от нее попахивало более крепкими напитками. Расслабившись, готовая каждую минуту пустить слезу, она плакалась Дмитрию:

— У меня имя и таланты от мамы, а пристрастие к напиткам — от папы, такой я мутант!

Они сидели в однокомнатной квартире Эли, на самом нижнем этаже, вровень с землей.

Открыв дверь воображаемого балкона, оказывался сразу на лужайке внутреннего дворика. Элеоноре это ужасно нравилось, Дмитрия раздражало. У него еще сохранились детские антипатии к первым и последним этажам. “На последнем протекает, на первом — вонь из подвалов. И воруют чаще!”

Эле плевать было на все эти страхи.

— Кому я нужна? Кроме телевизора и компьютера, ничего ценного в квартире нет. Попробуй вытащи и продай. Себе дороже станет.

На экране телевизора беззвучно мелькали картинки. По времени вроде пора быть последним известиям, но показывали какой-то фильм-катастрофу. “Голливуд совсем обезумел, заполонил мир своими ужастиками”. На экране огромный самолет врезался в здание Всемирного торгового центра.

— Наверное, сейчас покажется Кинг-Конг, — с улыбкой сказал Пивоваров. Актер на экране изображал растерянного диктора телевидения. На всякий случай Дмитрий щелкнул кнопкой, включил звук.

— Второй самолет приближается к башне! Взрыв! Это произошло через пятнадцать минут после первого! Самолетам ВВС США приказано сбивать пассажирские самолеты, которые будут направляться к центру Нью-Йорка и Вашингтона!

— Что за бред! С каких пор в американском кино приказывают сбивать пассажирские самолеты? Там ведь женщины и дети!

Но то в кино. В жизни все проще, трагичнее и круче. Эля догадалась перейти на немецкую программу. Все те же горящие башни. Еще программа… Еще… Си-эн-эн, Би-би-си… Башни снова горят. Медленно рушится одна, затем другая. Сумасшедший мир! Что это? Война? Кого с кем?

Полгода назад, недовольный тем, как раскручиваются его дела, Дмитрий пытался снять офис в одной из башен. Алекс отговорил: “Не пори горячки. Лучше потраться на рекламу. Люди должны привыкнуть к твоей конторе. Только старых клиентов потеряешь и новыми не сразу обзаведешься”.

Колебался Дмитрий, да уж больно крутые деньги за аренду требовали. И немало вперед. Так дело и засохло. Сейчас Дмитрий думал: “Какое счастье, что не в мой кабинет врезался этот страшный самолет. Даже если я сам в Берлине… Потерять сотрудников, документы, информацию в компьютере… Это кошмар. В пору себе пулю в лоб пустить. Со страховыми компаниями можно всю жизнь судиться”.

Для начала надо звонить матери. “Как там она?” После того, как пропал Алекс, она на глазах рассыпалась, требовала ежедневных отчетов, давала нелепые и невыполнимые советы.

С пятой попытки дозвонился, — похоже, вся Европа бросилась разыскивать родных и близких в Америке. Тысячами голосов шелестели старые телефонные кабели на дне Атлантического океана, бесконечными потоками сообщений захлебывались спутники и оптоволоконные сети Интернета.

— Про Джона ничего неизвестно. Он ушел к девяти на работу…

— Если с ним что-нибудь случилось, я не переживу.

— Срочно включай телевизор! Смотри, что творится в Нью-Йорке!

— Допрыгались, янки! Еще не то будет!

— Смотри, чтобы они сами это не соорудили. Фашисты в свое время тоже рейхстаг жгли!

— А зачем?

— Спроси что-нибудь полегче!

— Анни звонила по хэнди, она застряла в метро и приехала, когда уже все рухнуло.

— Этой дуре всегда везет! Немедленно продай акции всех авиакомпаний. Немедленно!

— По ящику сказали, что биржа не работает!

— Сделай это при первой возможности!

— Петенька, дорогой, как я рада тебя слышать? У тебя все в порядке?

— Мама, ты же знаешь, со мной ничего случиться не может! По определению. Мы вчера танцевали до утра, у подруги был день рождения. Ты меня разбудила, я еще не врубился. Что ты говоришь?! Сейчас включу телевизор, из нашего окна Манхаттен не виден…

— Немедленно свяжитесь с полицией Гамбурга, срочно запросите данные на всех студентов из Саудовской Аравии…

— Только что показывали в записи… Женщина махала платком из окна… Мне показалось, это наша Мэри…

— Папа, ну что ты рыдаешь, ты же мужчина, Вьетнам пережил, может, это совсем не она…

— Нет, чует мое сердце…

— Почему Буш мечется по стране, прячется на каких-то военных базах?

— Немедленно вводите в действие план “С”. Запасы консервированной крови, антибиотиков, обезболивающих направьте в больницы Нью-Йорка. Список больниц и размеры поставок — в приложении к плану. Объявляю готовность номер один к химической и бактериологической войне.

— Мне рассказывала соседка, что арабы заминировали все выезды из города и статую Свободы…

— Не сходи с ума, зачем им сдалась статуя?

— Они ее взорвут, это будет сигнал. Тогда мусульмане вместе с черными, латиносами и русскими вырежут евреев. Надо срочно бежать!

— Куда?

— В Канаду. Не в Россию же!

— Гарик! Срочно открывай пирожковую, на ближнем углу. Сейчас там зевак, как грязи. Никто денег не считает. Не до этого. Самое время куш сорвать.

— За час до падения башни мы оплатили счет на поставку компьютеров на два миллиона долларов. В связи с форс-мажорными обстоятельствами аннулируй заказ и требуй возврата денег…

— В нашей секте есть святой, немного не в себе, но умеет предсказывать будущее. Еще неделю назад он сказал, я сам слышал, что в этом мире все прогнило, люди забыли Бога и вскоре все рухнет. Я сам слышал, он именно так и сказал, что рухнет… Еще неделю назад…

— За грехи наши воздастся…

— Срочно высылайте бульдозеры, экскаваторы и автокраны к месту катастрофы! Начинайте разбор завалов!

— Уберите всю эту телевизионную свору. Чтобы никаких трупов на экране!

— Да что я с ними могу сделать?

— Это приказ! Делайте что хотите. Хоть стреляйте! Нам надо удержать город и страну от паники!

— Кэтти! Ты не забыла вывести собачку погулять? Какие еще взрывы? Тебе лишь бы ничего не делать. Вечные отговорки. Я же тебе говорила, мопсика надо выводить не позже десяти часов. А теперь сколько?

Все это кричало, ругалось, плакало, проклинало, молилось, смешивая языки, заклинания, деловые распоряжения и приказы, шелуху повседневных забот и озарения неизвестных гениев. Это была жизнь. Так начинался новый век. Неизвестный, неистовый и пугающий.

ГЛАВА 7. ХИТРЫЙ-МУДРЫЙ

Дмитрий покрутился в Берлине, отвалил по делам в Питер. Иллюзий на его счет Эля не строила. Так и получилось. Лежа в холодной постели, ворочаясь с боку на бок, она все пыталась придумать, что можно еще сделать, и только терялась в догадках. “Умеют же другие находить выход… Взять Дину, например. Не успела с мужем развестись, смотришь, новый воздыхатель. Цветы дарит, на машине домой отвозит. Это еще что! Говорит, едут вместе на Карибики, после — под венец. Вот бы и мне так!”

Полетел Дмитрий питерской фирмой “Пулково”. Друзья в Америке не советовали иметь дело с русскими компаниями: мол, у них чуть ли не каждый второй самолет падает, пьяные пилоты и неумытые стюардессы. То ли захотелось испытать судьбу, поиграть с ней в кошки-мышки, то ли из невнятного патриотизма Дмитрий полетел на русской машине. Конечно, “ТУ-154М” пошумнее, чем новые модели “боингов”, но лет двадцать или тридцать назад это были первоклассные лайнеры.

Взлетели ровно в десять, точно по расписанию, и дальше все было как в лучших фирмах. Девочки улыбались, развозили на тележках завтраки и напитки, предлагали спиртное и сувениры. Какая-нибудь израильская “Эль-Аль” кормит, пожалуй, лучше, но и деньги берет несусветные. Что же касается посадки, то чище и мягче, чем это делают русские летчики, поискать надо. И не найдешь.

В аэропорту все было не хуже, чем у людей. Десяток минут паспортный контроль, еще сколько-то схватить чемодан с багажного транспортера и вперед — в зеленый таможенный коридор. Чиновник в форменном кителе только чуть скосил тренированный взгляд. Не думал останавливать, искать порнокассеты или марихуану. “Просто кайф и восторг! Правда, злые языки утверждают, что все же одно отличие пространства бывшего Союза от Запада осталось. Если по пьянке не можешь вспомнить, по какую сторону железного занавеса находишься, посети общественный туалет. Если бумага в кабинке есть, ты на Западе. Если нет, все ясно. На просторах Родины чудесной”.

Думал за два дня управиться, застрял на неделю. Вроде компьютеров понаставили, стиль же работы мало изменился с советских времен. Каждый чиновник норовит отпихнуться: “Приходите завтра… Через неделю… Николай Петрович в командировке… Маргарита Витальевна в отпуске… Сначала надо вопрос обсудить на совете директоров…”

Законы? Дмитрий знал, что законы здесь как антибиотики: после водки не действуют… “Бывали хуже времена, но не было подлей”. Спиртное лилось рекой. Пить и говорить никого не надо было учить. Что делать? Надо играть по местным правилам. “Законы святы, но исполнители — лихие супостаты”. Если дело совсем стопорилось, Дмитрий лез в карман. Здорово помогало. Больные выздоравливали, мертвые воскресали. Зеленые легкими воробушками выпархивали из бумажника, навстречу из столов и сейфов трепыхались необходимые справки и документы…

В первый же вечер Дмитрий встретился со своим старым другом. К Грише присохло прозвище, на которое он откликался привычнее, чем на паспортное имя, — Хитрый-Мудрый. Наверное, оно ему льстило. Но все знали, что нет более непрактичного и не приспособленного к жизни человека, чем Гриша. Брел по жизни, в джунглях современной России, такой наивный и простодушный, что иногда оторопь брала. Впрочем, многие считали его изощренным хитрецом. С мудростью дело обстояло проще. Тысячи прочитанных книг и безотказная память делали Гришу экспертом во многих сложных делах. Да и профессия, все еще редкая для России — то ли психолог, то ли психоаналитик, — добавила знания людей и сделала своим в разных кругах.

— Укатали сивку крутые маньки, — вздохнул Гриша, услышав рассказ Дмитрия. “Что он имеет в виду: деньги, подруг Алекса? — шевельнулось в мозгу у Дмитрия. — Водка — дрянь, хоть и Ливиз!”

Гриша, допив стакан, стал набирать номер за номером. Его грузное тело свисало, как тесто, с тонконогой табуретки. Чудище о шести ногах, которое сложилось вдвое. Бороду пристроило на животе. Что-то бубнило на полупонятной фене. Дмитрий улавливал только отдельные фразы. Среди них — Гришины наставления:

— Ты не лезь, как баба на корч, передай куму, что срок у него пять дней. Раньше узнает — кредит получит. На всю зиму.

У Дмитрия все уже плыло перед глазами. Пиджак, как неродной, казалось, присох к батарее, галстук болтался на телефонном проводе. “Где туфли?” — вопрос представился таким важным, что Дмитрий пошел их разыскивать. Нашлись в туалете. “Самоходы, что ли?”

— Гриш! Я не могу ждать до весны. Ты свою шпану быстрей на дело поставь…

— Совсем ты от нашей жизни отстал! Приличного пития в твоей Юэсэе нету? Не вались под стол. Это мое место. Помнишь, у какого-то философа, забыл, как имя: “Если я не за себя, то кто же за меня? Но если я только для себя, кому нужен я?” Гилель, был такой, ты прав. Не грусти. Команду я дал, чтобы в пять дней Мерин все собрал об Алексе. Он постарается — я ему целую зиму яйца чесать на холяву стану.

Гриша заварил чифиря, влил в Дмитрия. Грянули еще по стопарику. Сделались будто хрустальные.

— Хорошо-то как! У нас в квартире! Полный порядок! Почему в мире не так? Что происходит? Может, хоть ты что-нибудь понимаешь?

— Что тут понимать? Все путем. Все идет, как надо… Больше юмора, меньше благонадежности.

— О чем ты говоришь? Ведь это война! Неужели мир так глуп, и мы стоим перед концом света?

— Прямо перед концом! Столько уГРОЗ — и ни одной ГРОЗы всерьез! — Гриша зло подхихикнул, гримаса показывала степень его презрения к этому миру. И продолжил: — Не думай, что твоя зубная боль так уж важна для человечества. Ad extra.

— При чем тут зубная боль? Тысячи людей погибли! Какие башни рухнули!

— Конечно, людей жаль. И труда много погибло. Но никогда еще человеческая жизнь не стоила так дешево. Это понятно. Никогда такие полчища двуногих не бродили по земле. Начинают сбываться мрачные прогнозы старого Мальтуса. Новые и новые миллионы людей и людишек выползают на белый свет в разных уголках мира. Индия и Китай, Южная Америка и Африка. Ужасной была Вторая мировая. Только Россия потеряла то ли двадцать, то ли тридцать миллионов. Как считать… Но что значат эти цифры рядом с приростом арабского мира! Я уж не говорю про Индию и Китай, про Южную Америку. “Род проходит, и род приходит, а Земля пребывает вовеки”. В середине двадцатого века на Земле обитало два миллиарда человек. Сегодня — шесть! Шесть! И конца этому не видно.

— Почему не видно? — Дмитрий поднапрягся, пытаясь связать растерянные нити. — Демографы в один голос твердят: пройдет еще полсотни лет, может, чуть больше… население Земли стабилизируется. — Пивоварову хотелось слегка сбить спесь со своего собеседника, уж больно часто он оказывался сверху в любом споре. Мужчины этого не любят.

— Согласен. Да. Конечно. Так будет. Если доживем. В дерьме как в тюрьме. Знаешь, чем люди отличаются от животных? Умеют беситься с жиру.

Гриша подзавелся, от волнения стал говорить отрывистыми фразами. Складывал руки на животе, быстро-быстро перебирал пальцами, дергал себя за ухо и подбородок.

— Ты мне лучше скажи, на какой точке они эту стабилизацию обещают?

— Да миллиардов двенадцать — пятнадцать!

— То-то оно. До этого надо еще дожить… Хочешь летать с балкона за продуктами? Нет? Я тоже. К чему это я? Да, вспомнил! Нам нужно подкрепление. До утра не хватит. Осталось три процента. Вся ночь впереди. Но сначала о стабилизации. Какой процент белых, европейцев, американцев — называй, как хочешь, будет среди этих миллиардов?

— Неужели это так важно? — продолжал ехидничать Дмитрий. — По-моему, ты всегда был человеком широких взглядов, без всяких расистских и шовинистических закидонов.

— Может, и был. В последнее время сомнения одолевают. Куда мы, в смысле человечество, идем? Что такое прогресс, есть ли он вообще?

— Больно сложные вопросы затрагиваешь. Что, без этого, просто жить, нельзя?

Хитрый-Мудрый не на шутку рассердился:

— Просто жить, говоришь? Почему нет? Утром встал, посмотрел на солнышко, порадовался: птички поют, послушал, восхитился. Главное, думать не надо. Знаешь, что меня больше всего раздражает в христианстве? Нагорная проповедь. “Даст Бог день, даст и пищу”. Понятно, ни одна религия вопросы не приветствует, но мне по вредности характера иногда хочется спросить: если человек умер от голода или от бедности, что почти одно и то же, чего ж ему Бог не дал — дня или пищи?

— Уж слишком буквально Священное писание ты толкуешь!

— Ты по-другому умеешь? Всех этих зеленых, любителей природы, призывающих к экологии, к жизни без химии и радиации на берегах чистых рек и озер, наслышался вдоволь. Действительно, если ты сел в современную машину, отъехал на сотню километров от города, где на берегу озера стоит дача или охотничий домик, жизнь может раем показаться. Особенно, если у тебя за спиной отличная двустволка “зауэр три кольца”, на поясе —  золингеновский нож, ноги — в непромокаемых резиновых сапогах, на плечах — плащ-накидка, в карманах — компас и зажигалка, спички в целлофане, сухой спирт для костра. В сумке — подробная карта местности. Еще хороши банки с тушенкой и растворимым кофе, бинокль, сотовый телефон, и бинт с ватой, и лекарства. И средство против комаров.

— Кто с этим спорит?

— Жить, повернув голову назад, — пустое дело. Никакого золотого века там не было. Как ни ищи — не найдешь. В качестве главного критерия прогресса я могу предложить среднюю продолжительность жизни в обществе. Всеобъемлющий параметр! Тут и детская смертность, и безопасность труда, и уровень медицины, и дорожные покрытия, и гигиена, которая напрямую связана с образованностью, и мастерство учителей и спасателей. И даже справедливость судов и действенность милиции влияют на желание жить. На продолжительность бытия тоже. Какой критерий еще предложить? Не знаю. Гипотетически можно представить, что лучше пятьдесят лет здоровой, наполненной радостными эмоциями жизни, чем прозябание до семидесяти. На практике, твоей и моей, кто живет приятнее, тот и дольше. У английской королевы-матери была непыльная работенка, почестей через край…

— Вот и отмерила Лилибес целый век, сверх того немного прихватила. Это у нас, на Западе. Вы существуете по-другому. Таракан — питерский, я когда-то читал, — может прожить без головы девять дней, потом умрет с голода. Действенность вашей милиции не влияет на его продолжительность жизни.

— Нобелевское открытие! Давай за него!

— Здорово! Как хорошо у нас получается! Да здравствует товарищ Нобель! Жаль, что пора домой. Ночь во дворе. Когда влезла, не заметили. Смотри, захватила все квартиры. — Свет действительно везде погас. На посту остался последний солдат — фонарь. Грозно метался, размахивал из стороны в сторону длинными тенями, будто сражался с невидимыми врагами.

— Может, у меня переночуешь? Время позднее. У нас не принято посреди ночи без надобности из дома высовываться. Наткнешься на какого-нибудь обкуренного идиота. С него какой спрос? Года не прошло, как академика Глебова в подъезде вечером убили. Из-за ничтожной суммы в бумажнике.

— Я все понимаю. Но как-то противно по углам от хулиганья прятаться. Вроде бы мы — по возрасту — хозяева жизни. Или не так?

— Вот что, хозяин, не испытывай судьбу. Располагайся на диване. Комплект белья найдется.

Гриша был так неподдельно искренен, что Дмитрий решил плюнуть на западные приличия и расположился на старом, продавленном, но таком уютном и дружелюбном диване. Повернулся раза два с бока на бок и сладко уснул. Сомнения и страхи исчезли — Алекс жив. Надо потерпеть пару дней, все станет на место. All is well that ends well (все хорошо, что хорошо кончается): “Есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам”.

Во сне он улыбался, чмокал губами, будто пытался что-то рассказывать невидимому собеседнику.

ГЛАВА 8. ОТВЕТНЫЙ УДАР

Гриша в долгу не оставался. При первой возможности доставал расспросами об эмигрантской жизни. Что? Да как? Да почему?

Тут Дмитрий выглядел стопроцентным знатоком и экспертом. Еще бы! На собственной шкуре многое испытал и на чужие судьбы насмотрелся.

— Да ты, наверно, сам все знаешь, на эту тему столько писано-переписано!

— Не скажи! Можно сколько хочешь читать о Чечне, но все эти статьи дают грубо искаженную картину. Впечатления очевидца ничем не заменишь.

— В двух словах не расскажешь… “Теория, друг мой, сера, но зелено вечное древо жизни”.

— Ты на словах не экономь. Время есть. Вечер только начинается. Сейчас я новый чайник заварю. Может, сначала примем по стопарику?

— Нет, никак не могу. У меня и так жирная печень. После вчерашнего маюсь.

“Чай со слоном, некогда труднодоступная мечта русского интеллигента”, — отметил Дмитрий.

Гриша хлопотал возле плиты, отсыпал точно по мерке, кипятил, процеживал. Одним словом, священнодействовал. Чай — одно из немногих его умений. Гость тем временем в который раз осматривал нехитрую обстановку в кухне.

Друг жил в стандартной однокомнатной квартире на Гражданке. В остальной России “на гражданке” — антоним “в армии”. В Питере не так. Это просто район города в окрестностях Гражданского проспекта. Досталась Грише квартира от бабки-блокадницы. Успела прописать внука незадолго до смерти. Осчастливила до конца дней.

Обстановка в кухне, впрочем, как и в квартире в целом, была самая примитивная. Сборная стенка в комнате, творение умельцев из Прибалтики. Стол, пара стульев. Кресло-кровать. Книжные полки. Все как у людей. Телевизор с небольшим экраном, но японский и нестарый, видек. Компьютер пока в разделе мечтаний. “Надо будет подарить перед отъездом. Денег не возьмет, но перед возможностью шарить в Интернете не устоит”.

Гриша уже справился с чайником, поставил на стол вазу с печеньем. Похоже, бабкина, хрустальная, из Чехословакии, скорей всего. Перешел к расспросам:

— Скажи, в чем главная проблема для эмигранта?

— Ты что, тоже в ту степь смотришь?

Гриша слегка смутился, но постарался виду не подать.

— Да нет… Куда уж мне. Поздно эту бодягу начинать. Хотя, если поискать, немецких дедушек и еврейских бабушек в роду найти можно.

Справились с одной чашкой чая. Принялись за вторую.

— Расскажи, как у вас с преступностью. Нас она совсем заела. Смотришь западные фильмы, везде горы трупов и море крови. Что здесь, что там.

— Отношения к действительности не имеет. Если чем и стоит восхищаться на Западе, так безопасностью жизни. Особенно в Европе. Канаде. В Нью-Йорке чуть хуже. В Берлине, городе с населением три с лишним миллиона, погибает один человек в день. Репортеры с ног сбиваются, чтобы вытащить на первую полосу убийство. Получается не всегда. Чаще всего — любовные драмы. Ревность, отвернутая любовь. Редко — школьники с неустойчивой психикой начинают действовать по американским образцам, открывают стрельбу по учителям и одноклассникам. В этом смысле — тишь да благодать.

Без водки разговор плыл лениво и благопристойно. Ни хрена, ни редьки, ни огонька. Словно неторопливая жвачка для тех, кому уже нечего переваривать. Сидели, как на школьном уроке.

— Конечно, для меня это теоретический вопрос, но все-таки. В чем главная проблема для эмигранта: перемена климата, ностальгия, трудности с работой?

— Все проблемы укладываются в четыре слова: чужой язык, чужая культура. Законы сформулированы так, чтобы мы как можно дольше оставались внизу. На местных работали. Только оказавшись в другой стране, понимаешь, как много значит язык в нашей жизни. Это — как воздух. Часто ли мы о нем вспоминаем? В эмиграции люди долгое время способны выразить лишь самые простые мысли, произнося их с русским акцентом. Это позволяет спросить о цене в магазине, показать больное место врачу, но не более того. Уже сказать, что болит под ложечкой, что боль тупая, острая, жгучая, терпимая, бывает трудно. Мы кажемся окружающим глупее и примитивнее, чем есть на самом деле, и постепенно такими становимся. Есть закон биологии: если орган не используется, он атрофируется. Мозги без языка не работают. Старшее поколение достаточно быстро замыкается в рамках семейных проблем, русских газет и ТВ. Результат известен. Быстрое старение, смерть. Что значит образованному человеку остаться без театра, поэзии, изящной шутки и анекдота?

— Да, пожалуй, это трагедия…

— Еще какая! Помимо того — джунгли. Законными методами в любой момент без копейки оставят. Способов — миллион. Не успеваю отслеживать. На каждого простофилю — по новому методу. Веяние времени, что ли… Как у Окуджавы: “На каждого умного — по дураку, все поровну, все справедливо”. Ледниковый период в сердцах человечества. Мороз час от часу крепчает. “Распалась связь времен”. Скоро без адвоката в сортир сходить нельзя будет. Раньше этим славилась Америка. Теперь в затылок ей дышит Европа.

— Что из этого следует?

Дмитрий взглянул на часы. “Время сегодня какое-то странное. Неживое. Сидим, сидим, а ночи нет. Или потому что без водки?”

— То и следует. Пока существуют страны-изгои и люди третьего сорта, всегда будет горючий материал для больших и малых пожаров. Для террора и грабежей банков, для насилия и закрытых границ.

— Не очень ли мрачно?

— Светлее не получается. “Считай всех честными, живи с ними, как с мошенниками”, — учил тебя кардинал Мазарини? Между прочим, Алекс излагает очень впечатляющие истории.

— Расскажи.

ГЛАВА 9. КОЛЛЕКЦИЯ АЛЕКСА

— Видишь ли, у Алекса хобби. Мне кажется, я кое в чем сумел разобраться. Это огромная картотека. Способы отъема денег.

— Но зачем?

— Зачем он собирает эту коллекцию? Трудно сказать. Но, думаю, в ней-то собака и зарыта. Знай я об этом побольше, легче было бы понять, что случилось, где его искать.

— Коллекцию он держит в компьютере?

— И да, и нет. Отдельные адреса, газетный архив, справочные материалы. Остальное — то ли в голове, то ли надежно упрятано. Эльвира вообще не в курсе. Значит, относится Алекс к своим занятиям на полном серьезе.

— Давай подробней. Ближе к телу, как говорили в молодости.

— У Алекса есть два главных отстойника: один — для акул и китов, второй — для мелочевки. Еще один резервуар — для всяких непонятных историй. Тебе о ком рассказывать — об охотниках за миллионами или о простых ворюгах?

— Все пойдет. Я и сам Алексу мог бы подкинуть пару сюжетиков. Хотелось бы только знать, зачем они ему. Для возбуждения эмоций? Чтобы спустить пар? Или для собственного, как говорят, употребления?

— Три попытки, все мимо. Не угадал. Понимаешь — это исследовательская работа.

— Тогда кто заказчик? Или задаром, для себя?

— Есть заинтересованные люди. Может, даже конвейер. Одни собирают информацию, другие обрабатывают, третьи сортируют: кого-то сдают властям, кого-то сами уму-разуму учат. Деньги в этом потоке вращаются немереные. Алекса интересует одно: как деньги делают деньги.

— Зачем?

— Зачем он этим занимается? Идеалист потому как. Помнишь Жеглова? “Вор должен сидеть в тюрьме”. Вор у него — это деньги. Они должны быть наказаны.

— “Блажен, кто верует, тепло ему на свете!” Бред какой-то, хотя и благородно. Ты тоже так считаешь?

— Если б считал, адвокатскую контору не открывал. Шел бы в прокуроры.

— Ладно, чего тянуть кота за хвост. Излагай. Я даже Аллу Борисовну приглушу. — Гриша щелкнул переключателем транзистора.

— Хорошо. История первая — о мусоре. Называется “Кёльнское кумовство”. В Кёльне у власти соцдемократы. Стоят, вернее, лежат, сорок лет. Партийную их кассу стерегут и регулярно пополняют те, чьи интересы они лоббируют. Лакомым куском стал заказ на строительство завода по сжиганию мусора. Подряд получил концерн Trienekens. Ушедший от дел казначей фракционной кассы Манфред Бицисте сознался, что концерн перечислил более пятисот двадцати тысяч немецких марок в качестве пожертвований на нужды партии. Сам понимаешь, что это значит.

— Эка невидаль! У нас в Думе, в горсоветах везде такая жизнь.

— В Европе тоже, но скандалов еще боятся. Появляется заголовок на первой странице газет: “Цена партийной совести — пол-лимона”, и наших нет. Выборы тю-тю.

— Было это уже, было. По-моему, Коля чуть в луже с помоями не утопили, заставили из собственного кармана раскошелиться. Не помню, то ли он скрыл размер пожертвований в партийную кассу, то ли налог с этих денег не уплатил, то ли слишком широкий карман имел… Ну и что? Вчера соцдемократы поймали христианских демократов, сегодня — наоборот, но ФРГ как стояла на трех китах — этих двух партиях плюс светофор: зеленое, желтое, красное, — так и стоит. Алекс — наивняк, если полез в эту навозную кучу. Что ему обломится?

— Ты слышал о крахе Энрона? О скандале в Bank of America? О корпорациях, скрывающих истинные доходы? Сейчас намечается новый вой — по поводу WorldCom. Там расходная часть баланса искажена на 3,8 миллиарда долларов. Тряхнет биржу еще как! Это одно из самых крупных мошенничеств в бухгалтерском деле. Тот же прогар с Xerox и Walt Disney.

— Не хочешь ли ты сказать, что ко всем этим историям имеет отношение Алекс?

— Не хочу. Потому что имеет. Скандал не с неба сваливается. Нужно его подготовить. Если перед выборами — победы не видать. Дорогого стоит.

— Чем берет Алекс или его боссы? Борзыми щенками? “Треклятыми деньгами”?

— Не тем и не другим. А, к примеру, соглашением о том, что нужный человек попадет в бундестаг, конгресс или сенат, будет принят какой-то хороший закон, наведут где-то порядок…

— Опять то же лобби, та же грязь. Шантаж ворья. С целью — прорваться во власть и грабить, как остальные. Наша цивилизация пока ничего другого не придумала.

— Если нет?

— Что тогда? “Голубой цветок” Новалиса?

— Заставить бандитов отказаться от нового “одиннадцатого сентября”, предотвратить развал России, стравливание Индии и Пакистана, повышение цен на нефть, падение курса рубля, доллара, акций… Мало ли дел на свете?

— Никогда не подумал бы, что простой советский человек Александр Пивоваров станет Штирлицем — кукловодом в мировом правительстве.

— Я тоже так не думаю. Алекс не один. Их много. Слыхал об “Оси мира”? В одной Германии около двухсот пятидесяти общественных, профсоюзных, религиозных организаций. Есть и антиглобалисты, “Аттак” называются. Руководители Алекса стыкуются с этой “Осью”. Читал о них?

— Нет. Трави дальше.

— Есть такая фармацевтическая фирма “Смит Кляйн”. Чтобы врачи и аптекари рекомендовали пациентам ее лекарства, давались взятки. Сотни людей получили минимальные подачки до тысячи марок. Более пятисот умников урвали по несколько тысяч. Максимально брали врачи и руководство больниц. Их “гонорары” доходили до пятидесяти тысяч. Дарили им компьютеры, дорогую медтехнику, бесплатные путевки на Средиземное море, на автогонки “Формулы-1”, на чемпионаты мира по футболу. Так что в ближайшее время Германию ожидает землетрясение в пять баллов по “делу врачей”. Пока что тихо, но около сотни земельных и городских прокуратур уже копают для них сроки. Ничего масштаб? Сколько пострадавших, сечешь? И все наш брат, простой человек. Шибко разбираешься в том, что тебе прописывают? Глотаешь, и все. Кроме обывателя, надрали медицинские кассы, — они оплачивали ненужные и даже вредные препараты, вроде липобая.

— Можешь добавить к этому списку подарок лично от меня. Хочу дать взятку Алексу. Большую. Потянет на лимон. Брынцалова имя знакомо?

— Еще бы! Особенно зад его кобылы. Вся Америка потешалась, как он готов делиться женой с каждым встречным и поперечным.

— Брынцалов не чета твоим Смитам. Не “кляйн”, а гроссмайстер! Говорят, покупает простой спирт, втюхивает как медицинский. Навар имеет немыслимый. Первоначальный капитал завел, по слухам, на наркотиках. Может, Алексу будет интересно? Не только авгиевы конюшни Европы и Америки будет чистить, займется нашими?

— Сначала помоги найти Алекса, там разберемся.

— Сказал: потерпи. На блюдечке с голубой каемочкой после дождичка в четверг обещали. Сегодня суббота. Не дави на мозоль — жди. Одно скажу: был бы труп, уже оповестили бы. Поэтому не переживай. Жив он. Давай еще свои истории. О Берлине расскажи — как его бургомистр долги города до семидесяти миллиардов марок довести сумел? Это же тридцать с лишним миллиардов долларов! Где таких идиотов найти, чтобы мне в долг семьдесят миллиардов, пусть даже рублей, дали? Как умный европеец дал себя провести? Или такие же тюти, как русские?

— Чего не знаю, того не знаю. Алекс… Слушай, может, он именно на этом подсел?

— Семьдесят миллиардов марок не мал куш. Кэш — так у вас говорят?

— Кэш… Тоже хватил. Двадцать долларов — это кэш. Пусть двести… Про миллиарды так не говорят. Давай лучше о рыбке поменьше, что к нашей жизни поближе. Чтоб в роль можно было вжиться… Чтоб не так умозрительно: пол-лимона, лимон, сотня лимонов. Будто простых забот нет. Помнишь, у Губермана: “Вечно и нисколько не старея, всюду и в любое время года длится, где сойдутся два еврея, спор о судьбах русского народа”.

— И то правда. Я тоже могу рассказать тебе пару баек. “Вашему столу от нашего”. С тебя ящик шампанского.

— Забито. Уеду — не удивляйся, когда увидишь под дверью.

— Ты не угрожай. Не то еще пили. Ну что, возьмете меня в долю?

— Будь спок. В качестве гонорара получишь компьютер.

— Да я, если так дело пойдет, готов до утра рассказывать. Может, на “мерс” разорю тебя?

— Не по адресу. Связывайся с Алексом. Он тебе не только “мерседес”, но и подводную лодку доставит. Прямо на Мойку к квартире Пушкина или к “Авроре”, чтобы ты мог с нее гарпуном стрельнуть по Эрмитажу и пару Рембрандтов сорвать со стен. Такого способа ограбления у вас еще не было?

— Не слыхал. У нас все больше тихой сапой. Лучше маленькая рыбка, чем большой таракан.

— Вспомнил еще один случай. В Европе достопримечательность есть. Алекс говорил, скоро выловят. Стефан Бретвизер. За семь лет он спер двести пятьдесят шедевров XVI–XVIII веков, потянуло на полтора миллиарда долларов. Сто семьдесят четыре кражи. Вообще же, в банке данных о пропавших ценностях, за которыми охотятся только пинкертоны частных сыскных агентств, числится больше ста тысяч картин, скульптур и других предметов антиквариата. Среди них — пятьсот украденных полотен Пикассо, картины Миро, Шагала, других знаменитостей. Недавно детективы нашли натюрморт Сезанна, исчезнувший двадцать лет назад. Его оценили в тридцать миллионов долларов… Видишь, даже Сезанна или Рембрандта мы переводим в доллары…

— Папа учил сына играть на скрипочке. Тот про себя повторял: “Господи, сделай из меня вареник. Папа съест и подавится”. Так и я с твоими долларами.

Свинцовые сумерки набежали на крыши домов. Внизу их поджидала ночь. Желтыми квадратиками расчертила панели девятиэтажек. В хрущобе было тепло и уютно. Пахло чаем, пирогами. Соседи принимали гостей. Можно было постучать в стенку, напроситься на ужин. Не в службу, а в дружбу. От этого мир казался крохотным и доверчивым. Совсем не таким, каким был на самом деле.

ГЛАВА 10. ЦВЕТОЧКИ И ЯГОДКИ

— Отчего столько ворья развелось? В кого пальцем ни ткни — жулик. Время такое наступило, что ли? Новое тысячелетие?

— “Сатана там правит бал, там правит бал!”

— Я серьезно. В России понятно. Была тайная революция, на поверхность всплыло дерьмо. Опять же, каждый пятый сидел. Даже если плохо в тюрьме учился, профессию новую освоил. Теперь ее с успехом применяет.

— Собираем ягодки, расплачиваемся за цветочки, которые растил вождь мирового пролетариата. Недаром говорят: половина страны за решеткой сидела, вторая ее охраняла.

— Вот я и спрашиваю: “А почему на Западе?” Не было там нашего передового опыта. Или наши соотечественнички всех обучили? Голыми руками покорили Европу и Америку? Этим обернулась направленная против СССР программа Бжезинского и Рейгана? Из серии неконтролируемых побочных эффектов? Как после слабительного, когда начинается обширный инфаркт?

— Ты уже медициной занялся?

— А ты что хотел? Психоанализ всегда был не столько гуманитарной дисциплиной, сколько отраслью медицины. Думаешь, пока ты юриспруденцию осваивал, я здесь комаров давил? Кофе еще хочешь?

— Давай.

Гриша заварил кофе. Они перешли в комнату. Включили телевизор. По всем программам — стрельба и реклама. Выключили звук. Разговаривать куда интереснее.

— На автобанах Болгарии без ружья не проехать. Грабители переодеваются в полицейскую форму, раскурочивают машины. Случаев двести. Неужели каждый из них беден, как Ир?

— Это из “Одиссеи”? Вокруг меня говорят: “как Лазарь”. Думаю, здесь другое. По Польше я вообще боюсь передвигаться. Если на машине, только паромом из Ростока в Питер.

— Польша, Болгария, Украина — все они вписываются в ту же схему: “Вышли мы все из народа, дети семьи трудовой”. Нас догоняет СССР. Ничего не попишешь. Но при чем здесь Франция, та же Германия? Я недавно читал, как обокрали ювелирный магазин в Париже с помощью пылесоса. Четверо мотоциклистов вплотную подъехали к витрине, разбили кувалдой стекло, отсосали с полки бриллианты и скрылись. Такого рода историй все больше. Грабят в дневное время, быстро, со вкусом. Там же, в Париже, двое хорошо одетых мужчин зашли с букетом гвоздик в ювелирный салон, вынули из цветов баллончик, распылили его, разбили витрину, схватили горсть драгоценностей и умчались на дорогущем автомобиле, припаркованном прямо у дверей. За два месяца обчистили десять ювелирных салонов. Как в кино.

— Вот и ответ на твой вопрос. Это ремесло стало престижным благодаря кино. Думаешь, раньше не грабили?

— Грабить грабили, но по-другому. Признаться, что живешь воровством, было стыдно. Считалось признаком дурного тона. Теперь это делают дерзко, с мастерством, азартом, выдумкой, играючи. Появилась новая профессия. Относятся к ней не как к язве, чуме, болезни общества, нет, как к обычному способу зарабатывать деньги — большие и, главное, моментальные. Ее не стесняются… Впрочем, спекуляция на бирже или отъем денег путем построения “законных пирамид” разве лучше? Ни о стыде, ни о морали нет речи ни здесь, ни там. Никто об этом не заикается, даже газеты. Алекс считает, во всем виноваты деньги. Бумажки так опосредованы от результатов труда, что стали самоцелью. Теперь никто не вспоминает, сколько труда затрачено на костюм или хлеб. Все думают о том, сколько стоят деньги. Деньги самодостаточны. Они все. Есть зелень — есть пуговицы, яблоки, костюмы, дома, машины, власть, человеческие жизни. Нет ее — нет ничего. В нашем мире фикция победила вся и всех. Мы со своими бумажками стали жить в виртуальном мире. Реальные ценности как бы существуют без нас, сами по себе, только через посредство денег. Новая эпоха. Возможно, новая цивилизация. Шиллер безнадежно устарел, когда писал, что любовь и голод правят миром.

— Какой же рецепт? Сжечь деньги? Вернуться к бартеру? Помнишь, бунты луддистов против машин? Все равно капитализм победил. Здесь то же самое. Бороться с деньгами — чушь. Ностальгия по феодализму, советской власти или прошлому тысячелетию. Деньги помогли нам стать теми, кто мы есть.

— Тогда не спрашивай “почему”. Просто живи, добывай валюту, молись, чтобы так было и дальше.

Зазвонил телефон. Гриша выдернул шнур из розетки: “Ну их!”

— Я не собираюсь устраивать революций. Я думаю: все в акцентах. Выбрать деньги целью или средством. Сократ когда-то сказал: “Есть, чтобы жить, а не жить, чтобы есть”. Теперь говорят: “Америка живет, чтобы работать”, считай: чтобы делать money, Европа работает, чтобы жить, — добывает money, чтобы их тратить.

— В обоих случаях деньги оказываются целью. Разница на втором этаже: аккумулировать проклятые бумажки или их развеивать. При входе в фойе одно и то же — Остап Бендер с его бессмертным: “сначала деньги, потом стулья”.

— Мы пришли к тому, с чего начали. Почему люди рубят капусту, ясно. Хотят жить. Но раз она стала новой энергией планеты, энергией, которая нужна для человеческого существования, чего удивляться, что всяк лезет из кожи вон, чтобы ею завладеть? Чем больше, тем лучше… При этом каждый дурак понимает, что честным путем миллион не добыть. Если трудом праведным не наживешь даже палат каменных, что говорить о миллионе? С другой стороны, миллионеров и миллиардеров развелось столько, что смешно не быть среди них. Слово “миллионер” стало синонимом словосочетания “человек с руками и головой”. Вся пропаганда на это направлена, все СМИ работают на эту идею. Живи — не зевай.

— Поэтому все больше людей на планете включаются в погоню за миллионом. Те, кто так не думают, становятся анахронизмом, мастодонтами, реликтами прошлых эпох. Чем больше холявных миллионеров рождается в единицу времени, тем быстрее растет жажда обогащения, тем труднее ей противостоять. Да и нужно ли пытаться повернуть историю вспять? Жулик теперь не исключение, норма нашего времени. Каждый обыватель созрел или дозревает до мироощущения подлинного мошенника. Хочешь колбасы?

— Нет. На ночь есть не стоит. Давай лучше покурим. Ты знаешь знаменитое правило “тридцати процентов”? Как только в обществе появилась мода на что-то и тридцать процентов ее поддержали, считай — все: она в одночасье станет всеобщей. Каждый из нас в душе подошел к этой черте или уже перешел свой Рубикон. Борьба честности с нечестностью идет не только в обществе, в душах людей. Рубеж становится все более относительным, он мешает жить тем, кто приехал на Запад из бывшего СССР или очутился в новой России после того, как там поработали “демократы”. Даже самые стойкие чувствуют: надо или умирать, или подчиняться моде.

— Два вопроса: кто борется с мошенниками и почему общество это делает?

— Ответ на второй очевиден. В истории с пирамидой ясно: выигрывают первые. Нужны вторые, третьи и так далее. Бараны для стрижки. Сильные пусть выживают, со слабыми идет сражение, в котором они погибают. Попадают в тюрьмы. Когда говорят о результатах борьбы с мошенниками, называют имена обреченных, растоптанных, пойманных. Сильные продолжают идти своим курсом, мы ничего о них не знаем из сводок криминальной полиции. Ответить на твой первый вопрос тоже нетрудно: такие же мошенники. Ловлю преступников они превратили в бизнес. Стригут на этом свою капусту. Ни воры, ни охотники за их черепами не руководствуются “надденежными ценностями”, все они рабы тех бумажек. Индейцы или австралийские аборигены захотели сохранить свой микрокосм, мораль, духовные сущности. И что? В цивилизацию белых не вписались. Или — или, tertium non datur.

— Почему же ты не идешь за Алексом?

— То, что он делает, — утопия. Погоня за вчерашним днем, когда все мы были добрые и наивные. Его друзья — современные Дон Кихоты. Я не хочу сражаться с ветряными мельницами. Тем более что от моих движений ветер только задует сильней, ветряки заработают быстрей. Я просто стану полезен прохвостам. Так что “мой стакан не велик, но я пью из своего стакана”.

ГЛАВА 11. МЫ КАТИМСЯ В НИКУДА

Снова попытались переключить программы. Те же бандитские разборки, черный нал, мошенники, убийства. Будто люди с нормальными делами, заботами, отношениями перестали существовать. Реклама о жратве, женских крылышках. Противно. Не хочется смотреть. Гриша достал CD-диск, поставил Гершвина. Вспомнилось детство. “Когда это было? Очень давно”.

— Мы катимся в никуда. Нет, не так. В какой-то песне поется: “Мы как птицы. Садимся на разные ветки и засыпаем в метро”. Вылетаем на своих станциях, вползаем в гнезда-квартиры, мирно щебечем с потомством. Не видим: везде расставлены сети.

— Опять ты за свое? Молодые смеются. Старикам ничего не оставляют. Они ютятся на обочине и плачут: “Впереди — катастрофа”. Алекс называет ее главный признак — снижение интереса к образованию. “C’est le commencement de la fin” (начало конца), — сказал Талейран о наполеоновских “Ста днях”. Здесь то же самое. Билл Гейтс не кончил школу. Если только дензнаки решают все, зачем ходить в университет? Образование? В пределах таблицы умножения. Впрочем, ее уже заменил калькулятор. Научись читать-писать, как пятиклассник, и вперед. В Берлине каждый шестой сейчас бросает школу, каждый четвертый — университет. Иные сидят в институтах по десять лет.

— Силу и энергию молодых занимает погоня за деньгами.

— Я сам видел, как торгуют берлинские турки: от младых ногтей. Десятилетние мальчишки трудятся рядом с отцами. Думаешь, они не могли бы жить на социальное пособие и учиться в школе? Значит, не хотят. Недавно проводился выборочный опрос немецких учеников, тестирование учащихся Европы. Германия заняла двадцатое место по математике и естественным наукам, двадцать первое — по языку. В стране Шиллера и Гёте каждый пятый подросток не умеет читать-писать. На уроках дети ходят по классу, смеются, не выполняют домашних заданий. Даже в Баварии, где качество обучения считается самым высоким в Германии, только каждый шестой смог справиться с заданием по математике, соответствующим его классу. Проверяли свыше тридцати тысяч школьников. Учителя не лучше. Половина не могла сказать, из каких компонентов состоит воздух и в каком городе заседает Европарламент.

— Образование во всем мире катится вниз. Только девятнадцать процентов американских студентов знают, что советником президента США по национальной безопасности является Кондолиза Райс, сотни тысяч уверены, что премьер-министр Израиля — Ясир Арафат.

— Ну и что? В Израиле всего пять миллионов жителей. Как в Петербурге. Многие ли скажут, кто губернатор?

— Больше половины не помнят имя госсекретаря США. Во время опроса один студент заявил, что министр обороны Штатов — Тони Блэр. Что говорить о Данте, Гёте, Пушкине? О них даже не слышали. Неграмотное будущее давно стоит на пороге Америки. Теперь оно открывает двери Европы. Скоро придет в Россию. На том же тестировании, о котором ты говоришь, российские школьники по математике оказались на двадцать втором месте, по естествознанию — на двадцать шестом, по владению родным языком — на двадцать седьмом. Это при Советах образование считалось нужным и престижным. Иные времена — иные песни.

— Рыба гниет с головы. Коррупция в высших эшелонах власти рождает мироощущение: “И я могу, — значит, хочу быть таким”. От политиков разложение спускается в массы. Что такое “коррупционер”? Вор в особо крупных размерах.

— С одной добавкой: “Ах, у меня иммунитет, не делайте мне больно!”

— И со второй: “Хочу и дальше воровать!”

— Конечно. Давай откроем форточку. Накурили, дышать нечем!

— Я читал, что жители швейцарского кантона Женева проводят референдум о введении налога на богатство. Его будут платить все, у кого больше полутора миллионов швейцарских франков. Будут возвращать обществу толику того, что у него украли. Пишут, что таких около четырех с половиной тысяч в одной Женеве.

— Разве о них речь? Сверхбогатые — это сверх. Если они и живут в Женеве, не по полтора миллиона имеют.

ГЛАВА 12. ПИСЬМА С ТОГО СВЕТА

В заботах о клиентах и мировой революции минул день. Пришло воскресенье.

Гриша позвонил с самого утра:

— Приезжай. Дело есть.

Дмитрий не удержался от вопроса:

— Хорошее или плохое?

— Даже очень.

— Что “очень”?

— Первое.

— Жди меня с ящиком.

— Потом. Успеется. Мне еще на работу. Давай по-быстрому.

Снова повезло: подвернулась тэшка. Вот и знакомая дверь. Не успела открыться, увидел Дмитрий конверт. Адресован ему.

— Я же тебе говорил. Мои люди атом из центра земли достанут.

Дмитрий вскрыл письмо. На чистом листе бумаги стояло: “Митя, действуй! 200912”. Написано на компьютере. Без даты и подписи. Стиль Алекса, обращение по имени, которым старший брат называл Дмитрия в детстве. Цифры — ключ к пину, открывающему сейф Алекса в Лихтенштейне. Сообщение составлено так, что понятно только им двоим.

Дмитрий взглянул на часы. “Сегодня 16 сентября. Тайное число 200912. Может, речь идет не только о пине? 20 сентября в 12 часов? Будет звонок? Ждать осталось недолго. Почему полиция считает брата погибшим? Посмотрим. С сейфом все ясно. Надо ехать в Лихтенштейн. Там наверняка есть инструкция от Алекса. Или подождать четыре дня? До двадцатого не дергаться? Лучше услышать голос Алекса. Мало ли что? Элементарный шантаж — начнут следить за мной, выяснят, где он держит деньги. Но что все-таки произошло? Слава Богу, жив!”

Дмитрий прочитал письмо вслух. Набрал телефон матери. Сказал, что хорошие новости, пусть не беспокоится, до его приезда домой никому не говорит ни слова. Не телефонный разговор. Пусть делает вид, что ничего не знает. Добавил, что задержится на неделю в Европе, после этого — домой.

Попрощавшись с Хитрым-Мудрым, Пивоваров забил дату на обратном билете в Берлин. Как обещал, перед отъездом приволок Грише компьютер и ящик шампанского.

В Берлине Дмитрия тоже ждали новости. Оказывается, не успел он уехать, как Эля получила “мыло”. Так в редакции называли сообщения по E-mail. Еще шутили: “Емеля”.

Письмо на русском языке было написано латинскими буквами. К такой нехитрой уловке прибегают, чтобы послание дошло наверняка. С русскими шрифтами в Интернете бывают заморочки. Вместо нормального текста можно получить одни квадратики.

“Gospoza Libman! Nam isvestny podrobnosti o sudbe interesujuschchego Vas tscheloveka. Besplatno my ne rabotajem, no lischnego ne prosim. 20 000 dollarov, ni zentom mensche. Gotovte dengi. Svjazemsja na sledujuschchej nedele. 12.09.01”.

Подписи не было. С помощью знакомого компьютерщика удалось выяснить, что послание было отправлено из Интернет-кафе на Кудамме.

Эля зашла туда на следующий день, глянула на сто пятьдесят современных плоских экранов, за ними сидела молодежь, рылась во всемирной паутине, вела переписку на все мыслимые темы или просто балдела от компьютерных игр, и даже не стала пытаться выяснить, кто мог запулить ей эти загадочные строчки.

Подивилась размаху предприятия и техническому уровню. Процессоров просто не было видно, их, вероятно, упрятали в подвале. Или вся эта премудрость управлялась от мощного компьютера величиной с холодильник, который стоял в углу?

“Проблемы надо решать по мере их поступления”, — напомнил ей внутренний голос. С деньгами было ясно. Такой суммы у нее нет. Правда, бывает, что первая цена на рынке сильно отличается от последней. “Может, эти неизвестные — ей почему-то думалось, что за словом „мы” скрываются двое молодых ребят — согласятся на сотню марок и ящик пива? Вот было бы хорошо!”

Можно зайти с другого конца. Кто мог знать ее электронный адрес? Хотя это тупик, здесь ничего не найдешь. Свою визитку она раздавала направо и налево, такая работа. А вот кто знал про ее встречи с Алексом? Теплее. Таких людей очень много не наберется. Впрочем, это скорее всего люди — или все-таки человек? — из окружения Алекса. Кому он мог рассказать о ней, поди догадайся.

Эля тут же связалась с Дмитрием. Тот обрадовался.

— Еще бы! Появились реальные шансы, что Алекс жив! Вероятно, его похитили, теперь требуют выкуп, такими историями полна бульварная пресса, но, главное, жив. Без меня ничего не предпринимай! Не делай глупостей! Я скоро приеду.

Дмитрий прилетел семнадцатого, не задержался. “Надежные все-таки люди, эти Пивоваровы. Жаль, что я Алекса в загс не затянула. Ребеночка бы могла иметь. Уже за тридцать перевалило, не в сорок же лет рожать!” От этих мыслей alter ego готово было совсем расплакаться. Существование своего внутреннего голоса, который возникал и вел себя совершенно независимо, Эля ощущала очень отчетливо, почти физически. Казалось, были две Эли, и одна из них постоянно упрекала другую, заставляла раскаиваться, сомневаться, испытывать угрызения совести, тоску по несбывшимся надеждам.

Чтобы как-то утешиться, Эля вытащила из бара заветную. Приложилась. Включила своего любимого Шуфутинского. Вроде полегчало. Расправилось сердце, сбежала со лба морщинка, забился под стол внутренний голос.

Дмитрий добрался дневным. Вечером, не откладывая, встретились. Эля заметила, что он похудел. Смотрел не в глаза, а мимо. Что-то появилось во взгляде кошачье, агрессивное. Будто к прыжку готовился.

— Двадцать тысяч — деньги не фантастические, — сказал он. — Можно попытаться раздобыть. Но нужны хоть какие-то гарантии. Не хочется деньги выложить, а брата не увидеть.

— Как их добудешь? Гарантию дает только…

— Не зуди. Классику еще не забыл, — прервал Дмитрий.

Эля не на шутку обиделась. Внутренний голос заныл: “Что они себе позволяют, эти американы? Слово вставить не дает”. Эле ответило зеркало, стоявшее на столе. Было оно старинным, в бронзовой раме, украшенной замысловатой вязью. Эля его очень любила и всегда с ним советовалась. Зеркало укоризненно покосилось на Дмитрия. Чтоб не очень задавался, метнуло луч в правый глаз, брызнуло серебром на часы и снова спряталось в раму.

— Что ты предлагаешь, знаток Ильфа и Петрова?

— Я свяжусь с Нью-Йорком, поищу на всякий случай, где и у кого деньги плохо лежат. Может, получу при надобности в долг. И ждать. Незнакомцы объявятся, коль им наши денежки приглянулись. Надо телефон на запись поставить, вдруг позвонят.

Они не позвонили, но объявились. Снова по электронной. Похоже, не собирались оставлять отпечатки голоса.

— Может, кто из знакомых? — предположил Дмитрий.

— Не знаю, что и думать.

Снова короткий текст латинским алфавитом.

“Госпожа Либман! Если вы готовы платить деньги, положите под заднее стекло вашей „хонды” газету. Машину паркуйте на стороне улицы ближе к дому. Ждем”.

Несколько минут молча рассматривали текст. Первой не выдержала Эля:

— Час от часу не легче. Не только электронный адрес, но и машину знают. Вот стервецы!

— Ну, и что будем делать? Слежку за машиной устраивать? Кто в окошко заглянет?

— Толку от этого? Сволочье, но с выдумкой. Так их не зацепишь. За вечер десятки людей по улице пройдут.

— А сколько на велосипедах?

— Да и того не требуется. Достаточно на машине мимо проехать, чуть глаз скосить. Пожалуй, надо сигнал подавать. По крайней мере, они будут уверены, что письма доходят.

Эля выписывала две немецкие газеты. Солидную “Berliner Morgenpost” и бульварную “BZ”. Газеты скапливались на тумбочке. Каждая в десятки страниц, не только читать, просто полистать не всегда хватало времени. Но профессия обязывает. Как говорят более завлекательно французы, noblesse oblige. Вытащила цветную “BZ” с очередным убийством на первой странице — где их журналисты откапывают в тихом Берлине?

— Пойду положу, что ли?

Голос Эли звучал неуверенно. Ей хотелось, чтобы решение принимали другие, а она была бы лишь послушной исполнительницей. Alter ego рыдало: “Так удобно и приятно спрятаться за спину мужчины, хоть на минуту почувствовать себя маленькой девочкой! Был бы Алекс рядом, мы бы ему наперекор и слова больше не сказали!”

Эля спустилась на улицу. Дело шло к вечеру, вокруг пустыня. Вернувшиеся с работы немцы уже выпили вечерний кофе и прильнули к телевизорам. Где-то вдалеке фрау выгуливала собачку. Все как всегда. Открыла машину, сунула газету под заднее стекло. Отошла, глянула. Вроде видно хорошо. Волна раздражения поднималась изнутри, подкатывала к голове: “Откуда берутся такие мерзавцы? Кажется, попадись они сейчас, руки-ноги поотрываю!”

Бессильная злость — плохой советчик. Эля снова открыла машину, поправила газету — теперь она и слепому будет видна, — уныло потащилась домой.

Не прошло и трех часов, как новое послание красовалось на экране.

“Газету видели. Получите фото. Остальная информация — только за деньги. Капусту положите в фирменный пластиковый мешок магазина Aldi. Госпожа Либман должна дважды проехать с ним на метро от Шпандау до Рудова. К ней подойдут со словами: „Привет от Алекса!” После получения денег через день по почте придет информация. Встреча должна состояться в четверг, двадцатого. Время поездки сообщим дополнительно”.

В приложении к тексту была фотография Алекса на теннисном корте. Вытянув руку с ракеткой в стремительном движении, он пытался отразить сильный удар соперника. Было видно, что Алекс в прекрасном настроении. Весь в борьбе, в стремлении победить. То ли мастер снимал, то ли любитель подгадал выигрышный момент.

Эле стало плохо. Она села, вытащила таблетку валерьянки, проглотила. “Сейчас задохнусь!” — запищало под ложечкой.

— Ты посмотри, у него на руке часы. Мой подарок!

— Вот видишь!

— Где снято, когда?

— Спроси что-нибудь полегче! Хотя что здесь на заднем плане?

Разглядывали, притащили лупу, выискивали детали. За сеткой, ограждающей корт, удалось различить кусочек пальмы и две-три фигуры. Если это Испания, отель “Дельфин”, мало о чем говорит. Вот если позже, другое дело.

— Совсем голова кругом идет! Что делать? Денег таких нет, да и отдавать нелепо. Это может быть обыкновенный розыгрыш или мошенничество. Сколько раз меня в жизни нагревали! — Эля снова взялась за коньяк. В глаза серебром плеснуло любимое зеркало. Один осколочек попал в фужер. Эля не стала пить, вылила в раковину. Обняла ее и навзрыд заплакала. “Боже! Почему я такая несчастная?”

Дмитрий, воспользовавшись моментом, улизнул.

До двадцатого оставалось всего ничего. “Странно, — думал он, — в ее письме та же дата, что в моем! Может, оба писал Алекс?” Пивоваров не сомневался: надо тянуть время. “Но что делать с Элей? Совсем сопьется, бедняга! Впрочем, не до нее”.

ГЛАВА 13. УТРО ВЕЧЕРА МУДРЕНЕЕ

Эля дописала статью и задумалась. Весь сегодняшний день, 19 сентября, она провела за компьютером. Пока работала, полностью погружалась в материал. Было не так тяжело.

Дмитрий больше не объявлялся. “Значит, не достал денег”. Что делать с вымогателями, Эля не знала. Они явно чего-то ожидали, не торопились назначить время. Будто догадывались, что денег у Эли нет.

Позвонила подруге. Дина, несмотря на катастрофическую, как казалось Эле, ситуацию, была настроена оптимистично. Тоненькой свечечкой затеплилась надежда.

— Чует мое сердце, Алекс не погиб, — убеждала Дина. — Куда-то уехал, нормально живет. Никто его не похищал, не третировал. Стечение обстоятельств.

— А я? Как он мог исчезнуть, пропасть, мне ничего не сообщить? У нас была простая размолвка. Он не из тех людей, которые мучают женщину из-за пустяков. Неужели он не понимает, что от этой неопределенности крыша едет?

— Может, проверяет тебя? Ждет, как ты себя поведешь. Женитьба для мужчин, особенно сорокалетних, — дело серьезное, даже страшное. Сама говоришь, сказала ему “или — или”. Он не готов. Может, не чувствует твоего горя. Или просто трусит: сбежал от тебя, не знает, как быть. В Испании понял: обратной дороги в ваших отношениях не будет, надо принимать решение. Терять тебя не хочет, жениться не готов. Ждет, когда время расставит все по местам…

— Но работа? Что он скажет начальству? Незаменимых нет.

— А если ему давно что-то выгодное подвернулось и теперь он только нашел удобный случай обрубить концы? Могли дела потребовать, чтобы он сменил место жительства, стал инкогнито, исчез из поля зрения друзей и врагов. Или полиции? Он в Берлине когда возник?

— Года два назад.

— А до этого где был?

— Не знаю. Толком не знаю, — застенчиво поправилась Эля. — Жил в Нью-Йорке, Москве, кажется, в Лондоне, Бонне. Он только с виду такой пушистый. Что у него в душе — одному Богу известно. Я даже не смогла выяснить, был ли женат, есть ли дети. В Берлине, знаю, нет, об остальном не выпытаешь. Да и вообще, пять месяцев он в отъезде, потом две недели неотложные дела, только и видимся после работы. Там, глядишь, день-два отдохнуть можно, только дома ему не сидится, тянет то в Прагу, то в Вену, то в Италию, только поспевай за ним. “Европа велика, все хочется посмотреть!” — смеется, тащит меня с собой. Я же работаю, редко могу сачкануть. Кто меня на эти подвиги отпускать из газеты станет? Вот и живем — то ли вместе, то ли врозь…

— Сил, значит, у него много, энергии. Усталости еще не чувствует. Не мучь себя, обязательно объявится.

— Как с деньгами быть? Где взять двадцать тысяч?

— Нигде. Посуди сама, что тебе предлагают? Сведения об Алексе. На понт берут. Если бы жизнь Алекса была в их руках, другие бы песни пели, деньги иные требовали… Нет, здесь что-то не так. Может, старые сведения хотят подкинуть. Сумку с его детскими игрушками или свидетельствами о браках-разводах. Узнали, что Алекс пропал, и решили на этом сыграть. Не исчезни он, стала бы ты двадцать тысяч отдавать за его архив?

— Конечно, нет. Ящик пива не пожалела бы, а больше? Зачем будить старые тени? — На ум услужливо пришла поговорка: “Skeleton in the cupboard”. — В каждом шкафу свой скелет спрятан, чего чужими костями греметь?

— Успокойся. Найдется Алекс. Еще будете вместе. Любит он тебя и никуда не денется.

— Дмитрий бессовестный. Ведет себя, будто я им чужая.

— Наверняка знает больше, чем говорит. Если бы Алекс погиб или действительно исчез, разве не действовал бы он по-другому? Не пошел бы в полицию, не нанял бы частный сыск? Это же его родной брат. Значит, не сомневается, что жив Алекс, только от тебя скрывает. Ты не выспрашивай, пустое. Сбежал в Нью-Йорк, и все дела. Я разговаривала с ним. Не выглядит он человеком, умирающим от горя и неопределенности… Что-то у них заметано… Одно не пойму: почему квартиру продолжают оплачивать? Может, уверен, что Алекс вернется? Два месяца квартира пустая, двух тысяч марок нет. Не жаль? Ты не знаешь, расторг договор Дмитрий?

— Может, у него нет доверенности?

— Он же адвокат. Что ты! Доверенность Алекс на него оформил, как без этого? Они самые близкие люди. Дмитрий об этом тоже молчок. Наверно, инструкцию от Алекса получил.

— А если Алекс просто меня бросил?

— Не может быть! Дмитрий тогда не встречался бы с тобой вовсе. “Не знаю” из Нью-Йорка — и весь разговор. Потерпи. Получишь от Алекса весточку, точно тебе говорю.

— Диночка! У тебя своих дел невпроворот, а ты меня утешаешь!

— Выбрось из головы. Ложись спать. Расслабься, перестань мучиться. Станет на душе легче, уйдут тревожные мысли. Помнишь, по Фрейду: раскрепостится подсознание, заговорит интуиция, найдется решение. Жизнь наладится, войдет в свое русло. Минует черная полоса. К тебе потянется удача, за ней следующая. Самое подходящее для Алекса… Мужчины не любят трудностей, боятся неразрешимых проблем, черные тучи совсем не для них. Тянется он к тебе, как к сияющему солнышку. Ты и должна им быть. Все хорошо, поверь! Видишь, тучи уходят, за ними чистое небо? Как в инструкции по самотренингу: глаза твои улыбаются, ты спишь, отдыхаешь, набираешься сил… Утро вечера мудренее.

ГЛАВА 14. ЧУДЕСА, ДА И ТОЛЬКО!

Какая замечательная подушка! Пропитана солнцем. Пахнет мятой, ромашкой, сухой землей, берегом моря. Шикарный отель. На фронтоне играют дельфины. Ну и ну! Они уже спрыгнули вниз и резвятся в море. Будто резиновую игрушку, подбрасывают что-то вверх.

Море семицветное. У берега желто-голубое. Движутся по нему сине-зеленые волны, разбиваются в миллионы брызг, накидывают белое кружево на соседей. Те со стонами и жалобами падают вниз, пытаются снова подняться. Нет сил! Белая пена накрывает их края, вместе с водой уходит в желтый песок.

Чуть дальше море синее-синее. Как на картинках к пушкинской сказке о рыбаке и рыбке. Невероятного цвета. Существует такой в природе? Ровно и глубоко дышит густая гладь. Ни шороха, ни легкого волнения. Жизнь в глубине, — может, там спит Солярис? На поверхности — ровная синева. Настоящее, — нет, прошлое и будущее морской бездны.

Четкая грань отделяет синее от бирюзы. Света столько, что больно глазам. Льется сверху и из владений моря. Водная гладь, ровная, бездыханная. Будто не в трехмерном пространстве — на рисунке. Дальше — больше лазурной краски: море перетекает в небо. Границы между ними не видно. Лазурно-зеленая река движется над горизонтом, палевые берега подсвечиваются розовыми облаками, пурпурные стрелы пронзают их. Невиданные замки с остроконечными шпилями, причудливые тени плывут куда-то в чужую даль, в иные миры и пространства.

Возле берега небо высокое, бесцветное. Его вообще нет. Только море и шумные волны.

Где же дельфины? Их тоже нет. Отель? Вокруг пусто. Темный песок, забытое всеми усталое тело. Кажется, время остановилось.

Высоко в небе парит тень. Нет там печали. Покой и вечность. Вдруг блеснула улыбка. Душа остановила свободный полет, направилась в сторону тела. Недавно это был ее дом. Сердце еще стучит, но воздух уже застыл на посиневших губах, замкнул их для вечности.

Душа с сомнением: “Может, вернуться? — взглянула на тело. — Нет! — и воспарила вверх. — Какие короткие пальцы! Мне так хотелось жить с пианистом. Длинный торс — если эти пять сантиметров добавить к ногам, он мог стать солистом балета. Один глаз плохо видит. Не художник. Не симметричный — левая сторона слишком большая. Зачем мне такая радость? Сменю-ка я лучше квартиру!”

Снова спустившись вниз, душа окинула взглядом свое бездыханное жилье и улетела. Она понеслась в мир, где не было коротких ног, длинных ушей, разноцветных глаз, где все жило, с точки зрения ее девичьей сущности, по законам красоты и гармонии. Она была очень юной — родилась всего сорок лет назад. Покинутое тело оказалось первой ее обителью в этом мире. Пока оно оставалось юным и молодым, ей нравилось с ним жить. У них было полное совпадение во взглядах и желаниях. Затем они разошлись, стали ссориться по пустякам. Юной душе делалось все тоскливей в усталом теле, оно начало казаться ей скучным и неповоротливым. Появилась седина, первые признаки тлена.

Человеческая жизнь не вечна, душа об этом знала от рождения. “Почему, однако, так скоро? Зачем мне, прекрасной, еще не изведавшей счастья, зарывать в землю свои таланты?” — Окончательно убедив себя в правильности принятого решения, душа улетела. Ждать, пока подыщется новый дом. Более изящный и комфортный.

Когда жизнь — вечность, столетие — краткий миг. Можно и потерпеть.

За этой сценой наблюдала другая душа. Женщины. Она долго жила в ожидании пристанища. Одиночество давно перестало ее радовать. Душа подлетела к телу и оценивающим взглядом окинула его. “Торс длинноват. Ну, и что? Короткие пальцы… Но ими даже на рояле можно играть. Отсутствие симметрии… У кого она есть? К тому же асимметрия сейчас в моде… Сильная волосатость… С затылка волосы можно убрать, умному они ни к чему, небольшая полянка на затылке не повредит. Главное, ниже: сделано обрезание”.

Душа, накрасив губы — у нее заранее была припасена помада жизни номер пять, самая яркая и возбуждающая, — остановилась у дверей нового жилища и влетела в уста.

Ресницы затрепетали. Алекс — это был он — стал дышать. Сознание еще не вернулось к нему. Душе предстояли немалые усилия, чтобы обжить покинутый дом. Основавшись на новой жилплощади, она стала обустраивать ее под себя. Решила: “Прежде всего развесим на стенах картины” — и полетела разыскивать по небесным аукционам то, что ей нравилось. Ей предстояло по кусочкам, блуждающим в небесном калейдоскопе, собрать мозаику памяти Алекса.

К счастью, на некоторых вещицах, выставленных на торги, сохранилась монограмма Алекса — они явно принадлежали ему. Душа внимательно все разглядывала. Картины должны быть гармоничными. “Противоречия и черви, которые будут меня точить, ни к чему. Излишняя эмоциональность и сентиментальность тоже. Любовь к деньгам? Не помешает. Не бессребреником же он был?” — рассуждала новая хозяйка.

Строительный материал на небесах закончился, надо было включать собственную фантазию.

“Ему было сорок лет, возраст смятения, поиска перемен, неустроенной жизни, катастроф, авантюр. Или того хуже — борьбы за счастье людей, справедливость, торжество идеалов и прочие излишества. Не надо. Сделаем шестьдесят. Мудрость и спокойствие лучше. Мне с ним жить, не кому-то. Мне решать что и как: комфорт у нас будет или бродячая жизнь циркачей. Главное, не пороть горячку. Долго будем запрягать — быстрее поедем. Спешить надо медленно. Иначе не избежать беды. Если он сразу придет в себя и увидит, как изменился, не выдержит сердце. Инфаркт тоже ни к чему. Оживлять его надо просто и со вкусом. Постепенно. Лучше всего в больнице. Сегодня tabula rasa, завтра — отдельные черточки на ней, затем все остальное. Через пару месяцев придет в себя, окрепнет морально и физически. Пусть даже вспомнит, как завладело им стадо дельфинов. Играли, доигрались… Хорошо, что в море не бросили, на песок притащили”.

“Ну, и дела, — думала Эля, наблюдая во сне небесные и земные страсти. — Алекс и впрямь жил в отеле „Дельфин”. Заплывал далеко от берега. Может, все так и было? У берегов Австралии произошел случай еще удивительней. Задвинутый на сексе дельфин, окруженный собратьями, подкарауливал женщин, плавающих в океане, и с ними заигрывал. Роль остальных дельфинов в этих любовных играх не помню. История обошла газеты. Статья, по-моему, называлась „Дельфин-маньяк”. Или это было не в Австралии, а у берегов Италии в Лигурийском море? Забыла, хоть убей!”

Эля давно проснулась, но никак не могла прийти в себя от того, что увидела. Все было так реально, что, попади она на морской берег, узнала бы место, где лежал Алекс. Эле хотелось досмотреть продолжение истории. Но сон, отступив, больше не возвращался.

“То, что случилось дальше, еще не произошло. Будем ждать, — решила она. — На свете не такое бывает! Лет четыреста назад жил раввин Ари, который изучал Талмуд и понял, что был взрыв, давший рождение нашему миру, и что мы — осколки, несущие на себе капли божественного луча. Что-то похожее недавно писал кто-то из русских академиков… Козырев? Пытаясь разгадать секрет шаровой молнии, высказал предположение, что это — микрозвезда, передатчик энергии космоса. Человек тоже микрозвезда, приемник. Две звезды обмениваются энергией, связаны между собой. У каждого есть двойник в небесах. Рождается младенец — зажигается новая микрозвезда. Как та, которую видели волхвы при рождении Христа. Интересно было бы спросить у Ари или Козырева… Может, наши с Алексом двойники тоже общаются, и мой ангел-хранитель сообщил мне во сне информацию, которую получил от собеседника?”

Впервые за последний месяц Эля встала без головной боли. Как и предсказывала Дина, у нее появилось желание жить, действовать, куда-то бежать. “Еще бы! Столько дней проволынила… Пора и честь знать! Если Алекс меня проверяет, зря время теряет. Если исчез — Бог с ним. Потом разберемся. „Врагу не сдается наш гордый “Варяг”!” Лучше займемся делом”, — Эля набрала телефон своего шефа и сказала, что у нее есть материал о ясновидящей Тамаре, которая своими прорицаниями взбудоражила русскоязычный Берлин.

Все стало на свои места. Охота за сюжетами, запись интервью на диктофон, встречи с интересными и не очень интересными людьми, шлифование стиля, вечера за компьютером…

Будем считать, что Алекс, как прежде, уехал этак месяцев на пять в командировку. “Жаль только, что не звонит…” — бередил душу внутренний голос.

ГЛАВА 15. ГОСПОДИН БИРМАН

Алекс звонил. Именно в тот момент, когда Эля сражалась со своим вторым “я”. В двенадцать часов по Питеру. В десять по Берлину. Только не ей, а Дмитрию.

Да, он жив. Почти здоров. Едва не утонул в море. Вытащили на берег дельфины. Валялся по больницам весь месяц, плохо восстанавливался. Сначала все начисто забыл. Считал, что в море попал, когда летел из Израиля в Россию. Что-то случилось с самолетом, спасся только он. Когда очнулся, назвался Бирманом. Поразился, что фамилия брата не Бирман, а Пивоваров. Пошутил: “Тоже пахнет пивом, только на немецкий лад. Не могу взять в толк, как все произошло”.

Врачи в больнице поставили диагноз: “Полная амнезия”. Очень удивились, когда увидели, что пациент постепенно все вспоминает. Телефон Дмитрия всплыл в памяти неожиданно — после того, как его разыскал Гришин приятель. Не помнит причины, но не хочет объявляться там, где его знают. Инстинкт самосохранения, что ли? Об Эле думает постоянно. Старческий маразм?

— Какой еще старческий в сорок лет?

— Сорок? Да ты что? Мне стукнуло пятьдесят девять… Так в паспорте записано… Мне его только что выдали.

— Алекс! Ты говоришь ерунду! Нашей маме нет семидесяти…

— Не может быть!

— Откуда ты звонишь? Я прилечу!

— Не надо. Дай оклематься. Помнишь мой пин и номер банковского счета на предъявителя в Лихтенштейне?

Дмитрий насторожился.

— Да.

— Найдешь мой сейф. Открой по пину. Там доверенность на тебя, список фирм, телефоны. Имена, инструкция. Все дела переходят к тебе. Теперь ты мой адвокат. Позвонишь по телефонам, скажешь, что работаешь вместо меня. Проверь счета. Не удивляйся, что я снял приличную сумму. Хочу купить дом в Ницце.

— Алекс! Мы должны увидеться!

— Нет. Тебя могут выследить. Никому обо мне ни слова, пока все не вспомню. Маме позвони, скажи, что жив, скрываюсь от мафии. Найдут — убьют. В такой ситуации она под пытками никому ничего не скажет. Ты где? В Питере?

— Нет, в Берлине.

— Кстати, какое у тебя гражданство?

— Штатское, как у тебя.

— Нет. Я гражданин Израиля. Митя! У меня не сходятся концы с концами. Я очень устал! Мне кажется, что за мной непрерывно следят, что-то пытаются выведать…

— Но что делать с Элей? Она не находит себе места. Начала пить.

— Эле о нашем разговоре молчок.

— Она пропадет от неизвестности.

— Пусть разыскивает меня, но не очень активно. Без полиции и прочих официальностей. Ты что-нибудь придумай. Сам. Доверенность оформлена давно, подозрений не вызовет. Буду звонить тебе и маме по мобильнику. Помнишь наше тайное число? Привет Грише. Я знал, что ты обратишься к нему. Он молодец, помог выйти на связь. Пока!

Не ожидая ответа, Алекс прервал разговор. Дмитрий взглянул на определитель номера. Заблокирован. Непонятного стало больше, чем раньше. Одно хорошо: брат жив.

Дмитрий тут же отправился в Лихтенштейн. Принял меры предосторожности, чтобы не обнаружить себя. Алекс оказался прав: доверенность лежала в сейфе. Ничего неожиданного. Кроме суммы. Разве можно было предположить, что состояние Алекса так выросло? “Тем лучше. Были бы чаще такие поводы для удивления”.

Решив, что любопытство надо попридержать, пока Алекс сам не объявится, Дмитрий вылетел в Нью-Йорк. Эле послал сообщение на пейджер: “Не гони волну. Все ОК. Жди известий. Привет от Пивоваровых”.

ГЛАВА 16. ВСТРЕЧА В НИЦЦЕ

Недели через две Алекс позвонил снова. Сказал, что распрощался с врачами. Купил дом в Ницце. Обживается. Хочет видеть брата и обсудить с ним неотложные дела. Опять предупредил об осторожности. Попросил ехать кружным путем. Через Лондон или Берлин.

На следующий день Дмитрий, бросив все, вылетел к брату. Среди встречающих его не было. Вдруг:

— Митя! — Дмитрий бросился на голос и — остолбенел. Перед ним стоял пожилой, хотя еще не старый человек с горбатым носом. Седые волосы. Приличная лысина. Согнутая спина. Дмитрию до подбородка. Только глаза и голос Алекса. Незнакомец улыбался. Видно, не ощущал никаких неудобств от своей внешности. Прекрасный спортивный костюм, дорогие часы… С головы до пят сибарит, умеющий ценить жизнь, положение в обществе…

— Митя! — произнес незнакомец и обнял брата. Тому стало не по себе. “Может, мошенник, хочет меня облапошить?”

Алекс уловил настроение Дмитрия. С тревогой спросил:

— Я сильно изменился?

— Не то слово. Я бы тебя не узнал. Ты мне в отцы годишься. Был всего на десять лет старше. Даже манеры иные.

— Это меня тоже удивляет. Время для тебя стояло, для меня бежало слишком быстро. Может, поэтому я не хочу встречаться ни с кем из моего прошлого? Душа говорит: “Стой, Алекс! Ты из той жизни ушел навсегда. Не береди раны, не нарывайся на неприятности”.

— Чем ты занимаешься?

— Ничем. Немного играю на рояле. Ты удивлен? Мне захотелось. Где-то в глубине души почувствовал себя музыкантом, купил инструмент, оказывается, могу сочинять музыку. Хочу рисовать. Собираюсь брать уроки. Сколько чудесных вещей есть на свете! Иногда мне кажется, что я еще не жил. Работал, ел, спал, бежал от одного дела к другому. Даже не любил.

— Ты помнишь Марину?

— Нет. Кто это?

— Твоя бывшая жена. Ты с ней развелся семь лет назад.

— У нас были дети?

— Двое. Марина отсудила их. Живет с ними в Москве. Поэтому ты туда постоянно ездил.

— Сколько им лет?

— Пятнадцать сыну, двадцать дочери.

— Как их зовут?

— Игорь и Женечка.

— Они любят меня?

— Да. Ты с ними переписывался по электронной почте. Как ты узнал меня?

— Ты совсем не изменился. Твоя фотография лежит в моем сейфе в Лихтенштейне. Мамы и Эли тоже. Я вас никогда не забывал. Как увидел фотографии, сразу вспомнил.

— Эле Е-мейл послал ты?

— Какой?

— Со снимком на корте?

— Нет. У меня нет ее электронного адреса. Напиши, может, пригодится. Что за снимок?

— Так, ерунда. Шутки Элиных друзей, — вяло ответил Дмитрий. Про себя подумал: “Значит, не Алекс. Ладно, не будем ломать голову. Алекс жив — чего терзаться… А Эля? Что будет с ней? Поживем — увидим. Не сахарная — не растает. Эля никуда не денется. Если она крючок, на который его ловят, надо быть осторожней. Главное — подальше уйти от того, что случилось. Подождать, пока все станет на место. Один раз потерял память, не хватает, чтобы случилось во второй… Вдруг это вообще не Алекс?”

Дмитрий исподтишка с тревогой стал разглядывать брата. “Похож? Или нет? Голос — точно его, руки, губы, глаза, брови, овал лица! Нос другой. Шевелюра поредела, на затылке лысина, спина согнулась, как у старика. Будто ему и впрямь под шестьдесят… Немудрено — такие переживания! Из утопленников во дворец… Слава Богу, не в рай!”

Подъехав к вилле брата, Дмитрий сразу оценил, в какой роскоши тот живет. “Тоже странно для Алекса. Его никогда не заносило так высоко. Хотя что тут особенного? Богу чуть душу не отдал, можно сказать: на небесах побывал. Чего на грешную землю в навоз спускаться? Повезло — надо пользоваться. Жить — так с музыкой, картинами, в дорогой вилле… Не хватает хозяйки… Недаром брат постоянно твердит об Эле. Интересно, как отнесется она к изменениям в его внешности? Впрочем, при его деньгах какую это играет роль? Эля или другая? Свято место долго не будет пусто…”

Они говорили, как прежде. Стол накрывала маленькая старушечка в кружевном чепчике. “Какая симпатичная француженка!”

Постепенно Дмитрий привык к новому облику брата. Если бы не одно “но”. Дмитрия не оставляло ощущение, что в Алекса вселилась другая душа. Изменилась не только внешность.

Алекс сел к роялю. “Кажется, „Баркарола” из „Времен года” Чайковского… Играет на память. Когда успел выучить?”

— Ты по-прежнему занят своей коллекцией?

— Ты о чем?

— У тебя было хобби, называлось “деньги делают деньги”.

— Какое же это хобби? Интерес к деньгам — нормальное состояние человека, не имеющего состояния… Думаешь, каламбур? Каждый оценивает себя по деньгам, их количеству. Один понимает, что он миллиардер, другой согласен на пятьдесят миллионов, третий живет от зарплаты до зарплаты…

Дмитрию стало горько. Алекс исчез. Богатый клиент, который сидел перед адвокатом, похоже, не имел ничего общего с братом.

— Во сколько оцениваешь ты меня? Себя?

— Ты мой поверенный. Размер состояния знаешь. — В ответ на удивленный жест брата отложил вилку и нож, вытер губы салфеткой. — Entre nous. На бирже сыграл ва-банк. Нефть менял на лекарства, затем снова на нефть, — упреждая вопросы Дмитрия, устало добавил: — Ничего рискованного не делал. Сверхъестественного тоже. Просто в подходящий момент подвернулась под руку нужная информация. Я мог бы ее использовать только в служебных целях. Все шло бы, как раньше. Поддался соблазну. Надоело пятиться, рассуждать, учить и судить. Захотелось жить. Ни о чем не жалею. Да что мы все обо мне? Давай о твоих делах. Есть возможность выгодно обернуть деньги…

Незаметно подобралась ночь. До самолета — четыре часа. На прощание Алекс изрек:

— Семь раз отмерь, один раз уйди — пусть режут другие, — и попросил выслать в Ниццу фотографии, письма, данные из компьютера. Сказал, что будет звонить в Нью-Йорк раз в неделю. Дал номер нового телефона. Напомнил: никому ни о чем не рассказывать.

— Почему у тебя израильское гражданство?

— Российское тоже. Господин Бирман репатриировался в Израиль двенадцать лет назад. Все считали, что он погиб во время авиакатастрофы в Черном море… Кстати, я вспомнил! У меня есть еще один счет, о котором ты не знаешь, — в Иерусалимском филиале банка Хапоалим. Запиши. Деньги не очень большие, но семьсот тысяч шекелей не помешают.

— Алекс! Ты знаешь иврит?

— Конечно! Как же иначе? Я же работал помощником депутата Кнессета.

— Когда?

— В 94 и 95 годах, перед тем, как мы переселились в Нью-Йорк.

— Мы сразу из Питера уехали в Нью-Йорк, в Израиле не жили.

— Не может быть! На кладбище Гиват-Шауль в Иерусалиме мы похоронили отца…

— Алекс! Только не говори этого матери. Она раз в месяц ходит на могилу отца в Нью-Йорке…

— Странно… Не находишь? Будто две судьбы слились в моей душе в одну… Впрочем, чего философствовать? Будем жить, как есть… Расскажи лучше об Эле.

Через день Дмитрий улетел в Нью-Йорк. От космического до комического один шаг. От фантастики до реальности ближе. Дмитрий, ведя дела клиентов, давно перестал чему бы то ни было удивляться. Кажется, еще проще смотрел на жизнь Алекс. Чего копаться в прошлом, искать сходства и различия, сокрушаться о седине или лысине? “Слава Богу, что жив! Погиб в авиакатастрофе над Черным морем, утонул в Испании… Дельфины вытащили из Средиземного… Был Пивоваров, стал Бирман… Вспомнил телефон Гришиного приятеля… Сколько необъяснимого! Не то что крыша поедет, Эйфелева башня на кусочки развалится”.

Вернувшись в Нью-Йорк, Дмитрий сообщил Эле, что Алекс нашелся. Не то чтобы совсем невредимый, но живой. Попал в передрягу, еле выплыл. Не мог известить, скрывается, живет инкогнито. Переезжает с места на место, боится друзей и врагов. Сделал пластическую операцию. Любит ее по-прежнему. Просит не ломать дров с отчаяния.

Эля взвилась:

— Ишь чего захотел — моего отчаяния! Перебьетесь! Врете вы оба, не с три короба, а на все сто! Недаром братья. Я это поняла, когда ты был в Берлине. Дина тоже. Нет, чтобы честно сказать: слинял брат к какой-то бабе, у нее кантуется! Вместо этого — пуд вранья. Мерзавец твой брат, вот и все передряги! Не захотел по-человечески со мной расстаться. Смелости не хватило сказать? Теперь передумал, снова нужна Эля? Пластическая операция! Больше ничего не изобрел? На Луну с космонавтами не летал? Знать никаких Пивоваровых не хочу! Деньги на Алекса пытаюсь собрать, чтобы помочь ему, а он, видите ли, в бегах! Не ем, не сплю, не работаю. Прошло сорок суток, как его нет. Ты давно все знаешь, мне только голову крутишь. Катитесь вы оба, сообразил — куда? В прекрасно известном тебе направлении!

После этого разговора Эля чуть не умерла. Неделю из рук все валилось. Чуть не разбила зеркало. Готова была с первым встречным в постель идти. Выть хотелось, как черной суке, у которой издох хозяин. Ни бренди, ни курево не помогали. Тут снова возник Дмитрий.

— Договор на квартиру Алекса я расторг. Надо освободить ее.

— Турок позвать не можешь? В момент очистят все и разграбят. Тебе что, телефон одной из команд сообщить в Нью-Йорк?

— Если б звонил не по просьбе Алекса, бросил трубку. Надо объяснять, что ценного там немало? Посмотри, разберись. Если ничего не хочешь, свяжусь с благотворительными организациями, сами все устроят. На твоем месте я пошел бы туда. Как-никак вместе жили, Алекс считает тебя хозяйкой дома. Вот и поступай как хозяйка. Наличкой распорядись, как хочешь. Алекс сказал, ты знаешь, где лежит. Не злись, не юродствуй. Пойди, разберись что к чему. Будете вместе жить, пригодится. И еще: перекачай все из компьютера на дискеты, сдублируй. Один пакет вышли сюда, второй надежно запрячь. Компьютер очисти. Продай или забери себе. И не дай тебе Бог с кем-либо откровенничать о ваших с Алексом разговорах. Придавят и разотрут. Помни: на него идет охота.

Разговор Элю не только не испугал, но — ах эта женская логика! — успокоил. Все-таки не чужая она для Пивоваровых. “Даже если продать все, приличные деньги получатся. Год безбедной жизни. Там, может, Алекс объявится. Не вечно же будет в бегах?” — уверенно заявило alter ego.

Эля воспрянула духом, занялась делами. Возилась с квартирой Алекса. Потом работы стало невпроворот. Шеф совсем спятил — давил, как лимон. Только косточки с писком барахтались в волокнистой мякоти. Писала статью за статьей. Забыла обо всем на свете.

ГЛАВА 17. С НОВЫМ ГОДОМ!

Вдруг снова позвонил Дмитрий. Спросил, будет ли Эля в ближайшие дни в Берлине. Попросил приготовить пакет для Алекса. Говорил таинственно, обиняками.

Через пару дней объявился. Назначил встречу в метро. Повел Элю в ратушу. Там в приемной оторвал номерок, сел на скамейку в углу, откуда просматривалась комната, и заговорил:

— Есть подозрение, за тобой следят. Хотят выйти на Алекса. Прослушивают твой телефон. Возможно, у тебя дома стоит видеокамера. Попроси кого-нибудь из понимающих людей поискать и отсоединить.

Слова Дмитрия показались Эле бредом. Кому и зачем она нужна? Вдаваться в подробности гость не хотел. Взял у нее сверток, приготовленный для брата: Эля собрала все, что могло интересовать Алекса, было ему дорого. Фотографии, письма, дискеты, пару папок, на которых стояло: “Личное”. Все это Дмитрий спрятал в сумку, протянул Эле три небольшие картинки маслом. Ее изображения. Портретами не назовешь. Скорее мечты о встрече.

— Алекс?

— Он. Класс?

— Высший!

— Не удивляйся. Это теперь его постоянное занятие.

— Как странно!

— Еще для тебя дискета. Сказал: “Не Брамс, но Эле понравится”.

— Алекс пишет музыку?

— С утра до вечера сидит за роялем или мольбертом. Тебе записка. Прочитай и верни, я уничтожу.

Не от руки. Компьютер: “Я тебя очень люблю. Наберись терпения. Все будет хорошо”. Дмитрий забрал письмо, тут же порвал, клочки не выбросил, спрятал в карман.

— Объясни, что происходит? Я вся извелась.

— Алекс в порядке. Деньги тоже. Боится, что кто-то их разыскивает. Понимаешь?

— Нет. Игра в прятки может тянуться годами. Моя роль?

— Обычная, женская. Сидеть и ждать. Как Пенелопа. Не все так просто. Надо найти заказчика. Попробуй вычисли, кто это. Поищи в своем окружении. У Алекса есть кое-какие догадки. Нужна твоя наблюдательность. Будем знать, чего от нас хотят, сможем вычислить кто. Терпение. Кстати, чем закончилась история с альдинской сумкой?

— Ничем. Не позвонили. Я же тебе говорила. Ничего нового.

Эля взглянула на часы, встревожилась.

— Мне пора на телестудию. У нас одна московская телекомпания проводит съемки. Выездной проект. Надо быть обязательно. Мой начальник Вадим и руководитель проекта Леонард — братья. Есть еще третий — Всеволод. Фамилия — Земаны. Одна нога здесь, другая — там, третья — на Луне. Теперь богачи так живут: весь мир в одном кармане держат, разными конечностями подпирают.

— Ты что? Мы же ни до чего не договорились.

— Что я могу сделать? Пусто в голове. Ни одной идеи. Может, завтра, с утра пораньше что-нибудь придумаем? У меня бывает, что ночью мысли посещают.

— У меня тоже. Ты очень его любишь?

— Да, — Эля нервно закурила. — Пока, если хочешь, пойдем со мной. Посидишь в зале, толпу поизображаешь. Некоторых хлебом не корми, дай себя на экране увидеть.

— Я это перерос. Но пошли… Чувствую себя форменным дураком: не знаю, что предпринять.… На каком языке там действо?

— Я же тебе сказала: москвичи. По-английски два слова могут, про немецкий не спрашивай. Так что вспоминай великий и могучий.

— Слава Богу, не забываю. Клиенты не дадут, если бы и захотел.

Эля была на машине. Припарковалась нагло, на тротуаре. Пояснила местную ситуацию в дороге:

— С парковками плохо, весь центр платный. И здесь не приткнешься. Вот нарушаем. Что делать? Место искать и полкилометра пешком идти — себе дороже. Уж лучше пару раз в месяц штраф заплатить, плановые расходы. Одно утешение, полиция с пониманием относится. Квитанцию на стекло, под дворник, — это само собой. Нарушил — раскошеливайся. Зато никаких штрафных очков в компьютере. Живи, радуйся дальше. И плати. А то у Берлина знаешь, какой долг? Страшно произнести.

— В Нью-Йорке тоже так. У вас хоть машины поновее и поменьше. У нас такие ржавые “кадиллаки” и “форды” раскатывают… Еще с тех времен, когда в ходу был лозунг “в Америке все большое”.

— Не смеши, ехать мешаешь!

За разговорами добрались до места. Эля провела Дмитрия через кордоны охраны в зал и испарилась.

— Приду, когда все закончится. Это не очень долго.

ГЛАВА 18. ВИКТОРИНА

Действие уже началось. Условия игры он пропустил, но смысл происходящего был предельно ясен. Напротив телеведущего восседал изрядно сморщенный мухомор лет шестидесяти, представитель того поколения, когда было модно все знать и зачитывать до дыр журналы “Техника молодежи” и “Наука и жизнь”.

Дмитрий прислушался.

— Пока вы идете прекрасно. Продолжим! Чему равен синус квадрат альфа плюс косинус квадрат альфа? — Голос ведущего звенел от восторга.

— Единице.

— Вы уверены?

— Конечно. Есть сомневающиеся?

— Сколько сеток у электронной лампы под названием пентод?

— Три!

— Вам не кажется, что “пента” — это “пять” по-гречески?

— А сеток три!

— Здорово! Вы правы! Компьютер едва успевает начислять вам очки! Напоминаю, мы разыгрываем миллион евро, виллу на Средиземном море и ключи от “мерседеса”! Чему равно основание натурального логарифма?

— В смысле число е? Два и семьдесят одна сотая!

— Точнее?

— Точнее? Можно! После запятой семь, один, восемь, два!

— А дальше?

— Еще восемь!

— Фантастика! Как вам удается все это удержать в голове!

— Очень просто. В семьдесят первом я защитил докторскую, в восемьдесят втором третий раз женился — это такая дата, что хотел бы, да не забудешь. Наконец, восемь — это два в кубе. Все понятно?

— Да… Понятно. Хотя не совсем. Пожалуй, пора вас проверить по гуманитарной части. Как у вас с этим?

— Похуже. Но попробуем.

— Кто приказал перед опасным походом: “Ослов и ученых в середину?”

— Наполеон Бонапарт. Во время египетской кампании. Впрочем, этот вопрос уже был в передаче у Диброва.

—  Надо же… Откуда взята цитата: “Если ты посрал, зараза, дерни ручку унитаза!”? Тридцать секунд на размышление! Время пошло!

— Кто этого не знает! В Питере, в публичке, в мужском туалете, третья кабинка справа, на двери…

— Вот и мимо проехали! Это слова из культового романа современной молодежи “Голубые засранцы”! Может, вы даже Владимира Сорокина не знаете? Что же вообще вы читаете?

— Да вот “Тимона Афинского” просматривал недавно, очень современно звучит! “Записки из подполья” Достоевского, редкий психологизм…

— Афинского, говорите? Из древних греков?

— Как из греков? Это ведь Шекспир!

— Да-да, конечно, я пошутил, хе-хе… Поехали дальше. Как звали последнего фаворита, если не сказать грубее, Екатерины Второй?

— Платон Зубов.

— А его брата?

— При чем тут брат? Но если угодно, Валерианом его звали… Да, конечно… Об этом еще у Зощенко есть…

— Надо же, вы и это знаете. Идем дальше. Сколько имен было в донжуанском списке Пушкина?

— Тридцать четыре.

— Опять в масть. Вы нас разорите. Считайте, что пристройка от виллы уже ваша… Сколько лет было маме Татьяны Лариной?

— Лет тридцать пять, я полагаю…

— Полагать невредно… А точнее? Не знаете? Не уверены? То-то. Переходим к следующему вопросу. Кто написал: “По бокам трет, а с донышка прет”?

Эрудит ерзает на стуле, покрывается пятнами.

— Что за глупость, какая-то дурацкая поговорка, и смысла в ней не вижу. Может, у Даля? У него много шедевров собрано, хотя и мусора тоже.

— А у знаменитости, которая у нас все? Догадались, о ком речь?

— Как не догадаться! Это Федор Михайлович про Александра Сергеевича сказал, а еще раньше Аполлинар Григорьев, и вполне справедливо, на мой взгляд. Но я у Пушкина такого не припомню…

— Вы что, “Тайных записок” не читали? Именно оттуда.

— Надо же! Подлинность “Записок” сомнительна… Считается, что они написаны по-французски. Вы можете себе представить, как сказать по-французски: “с донышка прет”?

— Я и не это могу представить. Пока суд да дело, ваша пристройка к вилле сгорела! Ай-ай-ай! Ведь вы уже почти на пляже лежали, такая непруха. Примите мои сочувствия. Следующим номером нашей программы выступает рядовой десантник, прямо из Чечни, Иван Перепелкин.

Снова началась вереница вопросов и ответов. Без труда было заметно, что десантника заранее натаскивали, но в его нетренированной памяти все смешалось. Он то бойко рапортовал, то в беспомощности разводил руками и глотал воздух в ответ на простейшие вопросы. Представление вяло на глазах.

— К сожалению, время передачи истекает. Но мы еще успеем объявить победителя…

В зале установилась напряженная тишина.

— На главный приз никто не потянул. Вилла на берегу Средиземного моря временно остается у нашего дорогого руководителя проекта господина Земана, а миллион евро — у главного спонсора Владимира Лебединского. Аплодисменты! Аплодисменты!.. Ключи же от “мерседеса” получает самый умный, и эрудированный, и смекалистый из претендентов, или соискателей, если выражаться научным стилем… На сцену приглашается Иосиф Григорьевич Зайдель… Смотрите, какие замечательные ключи… Какой чудесный фирменный брелок с эмблемой “мерседеса”. Настоящая кожа. Вам можно позавидовать, Иосиф Григорьевич. Аплодисменты, аплодисменты!..

Верхний свет в зале гаснет, зрители медленно тянутся к выходу.

— Повезло чуваку, это же надо, “мерседес” отхватил…

— Ты скажешь, повезло… Да если бы у меня были такие мозги…

— То что?

— Да ничего. Нашел бы им применение.

— Интересно, нас по телеку покажут?

— Хорошо бы… Люська позавидует, она все в звезды метит. Пока собирается, нас уже — я сам видел, как на меня оператор камеру наводил.

— И на меня тоже…

Довольные свалившимся счастьем, парни поспешили к выходу.

Разговор на сцене тем временем продолжался:

— Где и когда можно получить “мерседес”?

— Что вы сразу все хотите… “мерседес”, “мерседес”… Мы так не договаривались. Я же, кажется, русским языком объявлял: разыгрываются миллион, вилла и ключи от “мерседеса”. К-лю-чи… Не более того…

Иосиф Григорьевич становится серым, потом бледнеет.

— Ну, что вы, батенька, совсем раскисли? Не волнуйтесь, не волнуйтесь. Может, валидольчика? Нет? Да и так ли он вам нужен, этот “мерседес”? Кусок железа, только и всего. У вас небось и прав нет?

Поверженный старик мычит что-то невнятное.

— Вот видите… Главное в жизни — это участие. Хе-хе… Как на олимпиаде. В следующий раз выиграете миллион, купите “мерседес”, и, я вас уверяю, ключи к нему как раз подойдут, фирма свои обещания свято соблюдает, это уж, будьте уверены, любой суд подтвердит…

Подоспевшие помощники деликатно, но решительно отсекают победителя от ведущего. Он вытирает с лица пот свежим платком.

— Собачья у нас все-таки работа. Народ какой бестолковый! Каждый норовит на холяву что-то отхватить. Где тут на всех “мерседесов” напасешься? Дай Бог, чтобы нам хватило. С другой стороны, правильно говорят: “С миру по нитке, шустрому — рубашка”. С каждого по центу — нам европад! Пошли, ребята, в ресторан!

Зал очищали от публики. Элеонора не появлялась. Пришлось выйти в фойе. Вот и она. Тут как тут.

— Насмотрелся?

— И наслушался! Не поймешь сразу, где театр, где взаправду.

— Это и называется профессионализм. Когда тебя дурят, а ты все за чистую монету принимаешь. Ладно, об этом в другой раз расскажу, под настроение. Сейчас я должна со своим лысым и его братом идти в ресторан, — увидев недоумевающий взгляд Дмитрия, пояснила: — Хозяин газеты, в которой я работаю, и его московский брат устраивают сабантуй для сотрудников по поводу большого улова. Когда буду свободна, приеду. Думай, что и где искать. Я тебя подброшу до автобуса, оттуда сам доберешься. Берлин — город спокойный, особенно западный.

— Знаю. Алекс говорил.

На следующий день Дмитрий улетел. Как испарился. Был, и нет. Сколько ни вычисляли, заинтересованных лиц не нашли. “Может, Вадим?” — как из-под земли объявился вдруг внутренний голос.

ГЛАВА 19. КАТЕНЬКА

Берлин приуныл: морозы крепчали, цены росли. “Беда беду родит, третья сама бежит”. Все как-то в одночасье стало сыпаться. На каждом шагу. В Элином доме испортился лифт. Жалобы в домоуправление ничего не дали, прямо хоть обращайся в Совет Европы. Жильцы собрали подписи под общим заявлением. Домоуправление выкрутилось: снизило квартплату за дни, когда не работал лифт, тут же повысило по каким-то другим показателям. Да и дни подсчитало неверно: с подачи ремонтной конторы.

У соседей сверху прорвало кран. Текло и текло, несмотря на вызовы дворника и сантехника. Элю затопило. Обидно было смотреть, как рушится потолок в ванной, которую отремонтировали только год назад. Такие деньги вбухала! Решила жаловаться, требовать компенсации. С тем же успехом, что в России. Разве с большими нервами из-за неполноценного статуса “иностранец”.

Сантехники — естественно, немцы — являлись по десять раз, смотрели на потоп, ничего не делали. Растягивали удовольствие: зарплата идет за безделье, как за работу. Месяца два чинили кран горячей воды. С холодным бились, пока Эля не привела левака.

Дней семь на тротуаре прямо под окнами из теплотрассы бил гейзер горячей воды. Никто не обращал внимания. Нашелся зевака, который позвонил в управление теплосетей.

Европад рос и благоухал. Россия, наоборот, обновлялась. Так утверждали в Москве.

В общем, Новый год Эля праздновала невесело. Машину завалило снегом, двери не открывались. “Хонда” стыдилась поднять глаза-фары: ее смазка не была рассчитана на морозы. Ездить стало невозможно. Приходилось ждать тепла. Солнце исчезло, казалось, навсегда. Вьюга, шторм, снегопад, метель и опять все сначала. Приближалось Крещение.

Приехала на пару дней из Лондона Катя, двоюродная сестра Эли.

Катенька закончила очередное полугодие на одни “А” и “А с плюсом”. Эля не могла понять, как это ей удается. В Лондоне девочка всего семь лет, учится в одной из самых престижных английских школ, мечтает поступить на аэронавтику в Импириэл-колледж. Эля думала, что выше Кембриджа и Оксфорда ничего нет, а вот, оказывается, молодежь новую Мекку открыла… Высший балл по русскому и французскому — понятно. Математика — тоже. Бог наградил талантом, о чем говорить? “Талан не туман — не мимо идет”. Но как иммигрантка неполных семнадцати лет умудрилась получить по английской литературе “А с плюсом”? Быть лучше всех в классе? Непостижимо. Эля смотрела на Катеньку как на чудо.

— Ничего особенного! Вот Илюша Карманов из Илинга, тоже советский, попал в регистр самых одаренных детей Великобритании. Ему одиннадцать лет, но он сдал экзамен А-уровня по компьютерной подготовке и математике для взрослых. В пять лет, оставшись дома один, со скуки включил компьютер…

“Вот кого получил Запад в обмен на горбачевские перестройки. Будущее мира. Лучшие из лучших, которых рождала Россия…”

Справедливости ради Эля тут же вспомнила о толпах юных переселенцев из Казахстана, которые курили травку, прогуливали уроки, не хотели учить немецкий и вызывали головную боль у берлинских властей. Их новой родиной стал район гэдээровских многоэтажек Марцан. Знакомых у Эли там не было. Разве что Рейнгольды. Пути их случайно пересеклись в газете, куда те пришли из-за каких-то дурацких объявлений.

Катя продолжала ошарашивать Элю. Ей нравилось играть в эрудицию. Не успела сообщить, что царь гуннов Аттила умер во время бракосочетания с Гильдегундой, как тут же ввела новый мировой эталон. Увидев Алю Фогель — при росте 160 сантиметров та весила около 90 килограммов, — закричала:

— Эля! Посмотри в ящик, по Бродвею переваливается тетка в два фогеля, еще одна — в полтора. В Англии с этим сурово. Ведут войну с жировыми отложениями. Ты у нас ничего — полфогеля, не больше. Хочешь, я куплю тебе сибирского котенка? Беленького, пушистенького, ты будешь любить его, как меня. Ты ведь с четвероногими дружишь, правда? А ты знаешь, что Юлий Цезарь боялся кошек?

Эля решила не отставать. Сразила Катю наповал:

— После исследования ДНК представителей разных рас генетики сообщили, что Адам и Ева были эфиопами.

— И у них родился Пушкин!

— А не хочешь всерьез? Генетический код самых первых представителей человеческого рода, которые появились сто пятьдесят тысяч лет назад, найден у жителей Эфиопии и у койсанских народов. Те жили на северо-востоке Африки, сто тысяч лет назад были вытеснены на юг. Обитают и сейчас в пустыне Калахари. Адам и Ева были бушменами “народности кунг”. Примерно пятьдесят тысяч лет назад произошла миграция в Южную Азию и Австралию, через двадцать–тридцать тысяч лет — в Европу.

— Чьи гены изучали? Мужчин или женщин?

— Мужчин.

— Я так и думала. Адам был местным негроидом, Ева прилетела к нему из космоса, с другой планеты. Взгляни трезво на современных женщин и мужчин — получишь без генетиков тот же результат. Однако прогресс науки налицо: раньше мужчины свою родословную от обезьян вели, теперь — от бушменов. Весьма показательно: сто пятьдесят тысяч лет пребывания в женском обществе мало отразились на мужском облике. Что говорить о четверти века, выделенных женщине, чтобы спустить мужа с пальмы за годы супружества?

— Тебя уже интересует этот вопрос? Не рано ли?

— Еще как рано! Порой я себе говорю: “Стой! Иди на автопилоте, не свались! Балдеть от любви рано!” Тем более что люди и дельфины — единственные животные, которые могут заниматься сексом для удовольствия. Балдеть от него. Может, подождем дельфина? Того, который вытащил Алекса из моря в твоем сне? Эля! Если всерьез, мы действительно возникли сто пятьдесят тысяч лет назад?

— Ты сегодня снова бежишь на свидание?

— А как же!

— Ты мне о нем что-нибудь расскажешь?

— Нет! Он очень умный, красивый, богатый, все знает, из древнего рода Монтгомери. Любит меня до безумия. — Катенька засмеялась. — Я его тоже.

— Хочет жениться?

— Конечно! Сделал предложение!

— Ну и как?

— Понимаешь, мать носом крутит. Все ей не так. Слишком, мол, Монтик таинственный, вечно в делах, кого-то встречает, провожает, неизвестно чем занят. Ты же знаешь мою мамочку — тот еще фрукт! Злится, когда я о Монтике заговариваю. Но то, что он со мной по музеям ходит и в разные страны возит, очень даже поддерживает.

— Может, мама права: рано о свадьбе думать?

— Как это рано? Ей и так уже сорок! Она же на девять лет старше тебя!

— При чем… Погоди, погоди, ты совсем меня запутала. О ком ты говоришь? Это что, твой будущий отчим?

— Конечно! А ты как думала! Это у нас такая игра. Мы изображаем влюбленных. Ему это зачем-то надо. Я думаю, чтобы жена подала на развод.

— Так он еще и женат!

— Ну и что? Захочет — разведется.

— А мама его не ревнует?

— К кому? К жене?

— И к ней, и к тебе.

— Еще как ревнует! Каждый день Монтику скандалы устраивает. Он только смеется. А ко мне чего ревновать? Мы просто друзья. У меня есть один знакомый, Майк, вот с ним нам приходится от матери скрываться. Я даже из дома уходила. Целую ночь в аэропорту на скамейке просидела. Потом позвонила Монтику, он за мной приехал и отвез домой.

— Ну и ну, с вами не соскучишься…

Катенька стала мурлыкать мелодию из “Женитьбы Фигаро”. Какой-то пассаж по-французски, затем перешла на немецкий. “Morgen! Morgen! Nicht nur heute!” (завтра, завтра, не сегодня!) — услышала Эля сочиненную ею песенку на слова Вейса, которой учила Катеньку лет десять назад (“Молодец! Не забыла!”). — Катюша! Кто твой любимый герой?

— Конечно, Гамлет. А твой?

— Кот Бегемот.

— Это откуда?

— Булгаков. “Мастер и Маргарита”.

— На английском есть?

— Ты по-русски не можешь?

— Скучно. Медленно.

— По-моему, все-таки Гамлета лучше читать по-английски, а Достоевского или Булгакова — по-русски.

— Данте — по-итальянски, Гёте — по-немецки, Сервантеса — по-испански, Конфуция — по-китайски. Да только где время брать? В тридцать понятно, а в семнадцать?

— На этом свете только бездельникам некогда. У времени есть разная плотность. За счет увеличения ее.

— Я лучше в “Ковент-Гарден” пойду. Там новая постановка Онегина. Мать говорит: “Класс!”

Катюша улетела в Лондон. Эля почувствовала себя амебой, выброшенной на берег. В ушах звенело: “В тридцать понятно…” Катенька считала ее старой-престарой теткой.

ГЛАВА 20. В ЕВРОПУ ПРИШЛИ ЕВРО

Переход на евро пролетел молниеносно. Пионеркой оказалась Голландия. Первой в Евросоюзе рассталась с гульденом. Бросила его, как ветреная красавица надоевшего мужа. Ее примеру последовали остальные. За два месяца вся Европа отказалась от национальных валют, которые веками считались основой благополучия и гарантом стабильности.

Не расставаясь с благоденствием своих граждан, Франция тоже начала плавание в евроморе. “Король умер! Да здравствует король!” Чтобы монарх не перестал быть гарантом и не обижал своих граждан, французы разработали специальные меры по борьбе с теми, кто надеялся ловить рыбку в мутной водичке еврообмена. Даже подготовили для этого особых чиновников — наблюдателей за адекватным состоянием рынка до и после реформы. Третья республика решила во всем играть роль первой скрипки Европы.

У Германии голова не болела о благосостоянии честных граждан. Обмен пустили на самотек. Может, специально? Воспользовались этим — как могло быть иначе? — граждане нечестные. Мошенники.

С Нового года до марта в Берлине старые и новые деньги ходили параллельно. Потом реформа была завершена. Привычные марки разрезали на узкие бумажные ленточки, пустили в переработку, как пластиковые бутылки. Эйфория кончилась, начались слезы. В декабре цены на все чуть-чуть подросли. Политики обещали: никаких убытков у народа не будет — обычная инфляция на два-три процента в год, и только. Выяснилось — шиш!

Статистики надрывались: одни писали, что переход на евро вызвал повышение цен на двадцать пять процентов, другие — на сорок, третьи — на пятнадцать. Были сообщения, что в пять или шесть раз. Воочию стало ясно: цифры зависят от заказчиков.

В среднем бриллианты и овощи подорожали на двадцать процентов: стоимость бриллиантов не изменилась, овощи стали тяжелее вдвое. Один и тот же кусок колбасы предлагалось есть в два раза дольше. Цены сохранились, изменились этикетки: раньше рядом с цифрами виднелись марки, теперь — евро. Как при Хрущеве, когда пучок петрушки до и после реформы стоил рубль. Продавцы обуви на старые ярлыки наклеивали новые, не скрывая рост цен. Каждый химичил по-своему, пытался урвать от жизни, что мог. Желание обокрасть достигло такой силы, что люди перестали его стыдиться. В воздухе повис запах денег.

Сразу после отъезда Дмитрия к Эле пришел приятель. Внимательно все обследовал, вытащил из телефонной трубки жучка. Видеокамеры не нашел. Дмитрий оказался прав: за Элей присматривали. Было непонятно, чьих это рук дело. Может, наследие прежних жильцов? Тогда как догадались Пивоваровы? Значит, какую-то информацию сливали на них? Эля стала осторожней в разговорах по телефону. Прокручивала вечерами в голове все, что происходило днем. Не случилось ли чего подозрительного? Круг общения был так мал, что его без труда можно было подвергнуть таможенному досмотру. “Работа, две-три подруги… Свихнуться, если не доверять им. Значит, Вадим?” — снова услужливо подсказал внутренний голос.

Шеф, Вадим Земан, по-прежнему интересовался судьбой Алекса, все время совал нос в Элину жизнь. Поначалу она была благодарна, видела в этом сочувствие. Теперь заподозрила неладное. Какое ему, в конце концов, дело до ее любовных историй? Чем больше он спрашивал, тем надежнее она затаивалась. Привирала, чтобы сходило за чистую монету. Игра начала забавлять. “Главное, чтобы не понял, что я слежу за ним”. Как в песне: “Оглянулась она, чтобы посмотреть, не оглянулся ли я, чтобы посмотреть, не оглянулась ли она”.

Вадим не отставал. Все время крутился возле письменного стола. Регулярно платил “чаевые” — так называла Эля свои гонорары.

Особенно Вадим замучил Элю в январе. Говорил, что материал о евро поднимет тираж газеты. Из того, что готовила Эля, делал маленькие заметки со слоганом: “Нас постоянно пытаются обдурить”.

Данные Берлинского статистического ведомства Эля листала как детектив. Оказывается, больше половины жителей не могли финансировать существование из собственных средств. Каждый седьмой ребенок рос в нищете… Эля была ошарашена. До этого она видела город с другой стороны: чистые улицы, “мерседесы”, множество театров, шикарная публика на вечернем Кудамме.

Теперь из окон промозглых квартир возле электричек и грязных пустырей смотрели на нее глаза нищеты и бесправия. Беднейшим не помогали подняться. Наоборот, настойчиво подталкивали к пропасти. Проводя новые реформы, первым делом сокращали деньги на приюты для престарелых, социальную помощь, больницы и прочие нужды населения, обнищавшего после объединения двух Германий. Средний доход столичного жителя оказался на пятьсот евро меньше, чем в остальной Германии, безработица доползла до официальной цифры в пятнадцать процентов.

Скрыть рост обнищания и безработицы не удавалось. Затыкая дыры падающей в кризис экономики Штатов, Германия все сильнее втягивалась в депрессию. Больничным кассам нечем стало оплачивать расходы по лечению. Они подняли ставки страховых взносов. Не вздрогнув, домовладельцы рванули вверх квартплату. Торговцы повысили цены. Малоимущим оставили единственный способ выжить — химичить.

Газеты — по временам, если они не затрагивают интересы власть имущих, — бывают очень зловредными. Одна взяла да и написала, что в социальном ведомстве берлинского района Нёйкёльн воруют в открытую.

— Может, в обществе появился новый вирус, началась пандемия? — спрашивала Эля у Вадима. Тот только чертиков рисовал на листочке.

Элиному соседу Петеру, который приехал из белорусской деревни Логвощи и получал социальную помощь, без каких-либо объяснений стали начислять ежемесячно вместо одинаковых сумм разные, меньше тех, которые положены. Дедок начал протестовать, но разобраться в бухгалтерии не мог. Чтобы успокоить жертву, бросили кость: перевели сотню евро на банковский счет Петера. И так несколько раз кряду. В цифровых манипуляциях полз за месяцем месяц. Что-либо усечь становилось все труднее. На финише старика добило толстое письмо в шесть страниц, заполненное столбиками цифр с бесконечными отсылками к параграфам законов, соотнести которые с реальным положением вещей было невозможно: доплаты, переплаты, вычеты, проценты на проценты, изменения, льготы, индексирование — причем не за каждый месяц в отдельности, а скопом за полгода, год. Все это на родном немецком языке.

Вскоре Эля поняла, что существует целая наука надирать несчастных. Немецкие газеты делались все более угрожающими. Около трети доходов на пороге нового тысячелетия благополучно уплыли из-под носа налоговой полиции. Если верить прессе, она так и не поняла, как все случилось. Черный нал в ФРГ за год составил 350 миллиардов долларов. Столько, сколько выделили Штаты на военные расходы. Пять годовых бюджетов России.

— С мира по нитке — голому рубашка, — когда-то считала нищая Россия. В богатейшей Германии ниток и рубашек столько, что они никому не нужны. У каждого есть. Зато деньги — о, это совсем другое! С миллиона по марке — ушлому европад. Примета нового века. Счет ведется на миллиарды. Только в прошлом году вскрыли девяносто тысяч злоупотреблений. Сумма получилась круглая — пять с половиной миллиардов евро. “Представляешь, — говорила она Вадиму, — сколько осталось за кадром? Какой навар сняли там?”

Земан живо заинтересовался темой.

— Молодец, давай имена, цифры. Это главное. Намечающиеся банкротства, неожиданный взлет фирм. Ты на это работай. Помнишь, о чем рассказывал Алекс?

Эля насторожилась, виду не подала. Будто не заметила. Продолжала рассуждать:

— Хотя до Нью-Йорка Германии далеко. Да и главные немецкие богачи совсем не в Берлине живут. Дом их родной — Бавария. Там миллионеров немерено. Благодаря ей по стране в среднем пятнадцать процентов получается. Самое большое количество умных в Европе.

— Если не считать Россию, — подал реплику шеф.

— Это уже Евразия. Потому и цифры иные. Хотя ты прав. Чтобы вывезти за границу сто пятьдесят миллиардов долларов и дать этой загранице возможность их “прокручивать”, надо иметь мозги, извилистее среднеевропейских. А чтобы за десять лет переложить миллиард долларов из карманов сограждан в свой собственный — тут и вообще каждый должен открыть глаза и уши шире, чем может. Если добавить, что этих миллиардеров, в одночасье прибравших к рукам с помощью круглых дураков и негодяев нефть, природный газ, алюминий, железную руду, минералы и другие богатства России, по пальцам пересчитать, то за Германию становится как-то неловко: с мира по нитке — разве это масштаб?

ГЛАВА 21. ВАДИМ ЗЕМАН

Вадим был доволен. Эля цитировала Алекса, говорила его словами. “Возможно, что-нибудь более серьезное сболтнет? Стоит подумать, прикинуть, чего ждут партнеры… Читателям понравится, дело не в них… Эля — трудяга, да и хватка мужская. Надо ей выписать гонорар побольше. Пойдет статья или нет, свои деньги она заработала. От тоски по Алексу старается… Хотя не совсем там, где надо, копает. Посмотрим, посмотрим”.

Эля не случайно подбрасывала Земану различные факты и готовила газетную окрошку. Сопоставляя то, что попадало в печать, и то, что оседало в его столе, она пыталась после встречи с Дмитрием установить, имеет ли шеф отношение к исчезновению Алекса. Вырисовывалась довольно странная картина.

О существовании секретного списка надвигающихся банкротств Вадим узнал примерно два года назад. Тогда же он мог связаться с компаньонами. Кто они, Эля не знала, но догадывалась, что Земан действует не сам по себе, а выполняет волю каких-то хозяев.

Он нередко упоминал имя Сороса, с восхищением рассказывал, как тот тряхнул три национальные валюты: французский франк в восемьдесят восьмом, английский фунт в девяносто втором и русский рубль в девяносто восьмом. Об этих дефолтах знали все. Оценивали по-разному. Вадим — всегда с восторгом.

Кроме того, у Вадима было два брата. Они тоже не бездействовали. Эля стала прощупывать их.

“Может, с помощью Земанов надеются прибрать к рукам недвижимость еврейских общин, во главе которых сидят тюхи-матюхи? — суетился внутренний голос. — Завладеть реституционной собственностью, оставшейся со времен войны?” — “Весьма вероятно! — отвечала Эля. — Но мало. Что тогда? Прорасти в правления крупных компаний, установить связи в правительствах разных стран путем создания всевозможных конгрессов и объединений? Теплее. Особенно если вспомнить, что младший Земан все время занят тусовками. Целью этих мероприятий могут быть деньги. Большие. Не мелочевка. Да еще власть. Огромная. Тоже трансформируемая в деньги.

Пойдем дальше. Информация, полученная от Алекса о банкротстве Bank of America и Энрона, оказалась верной. Дорогого стоила. Можно сказать, одним ударом Вадим оправдал с ее помощью издание газеты. Тем более выиграли его хозяева. Спустив активы ненадежных фирм, они могли почувствовать новый зуд. Захотели вытащить из Алекса весь список, заодно узнать, акции каких компаний будут расти. Мечтали о возможности не только спасти миллионы, изъяв их из ненадежных фирм, но и приумножить капитальчики”.

Эля вышла на кухню. Транзистор мурлыкал какую-то мелодию. По подоконнику прыгала синичка. “Стала совсем домашней, кроха! Меня совсем не боится”. Девушка насыпала семечек в палисадник. “Узнает дворник, убьет. Вкатит штраф. Специально надпись повесил: „Птиц во дворе кормить нельзя”. Чтобы случайно не вырос подсолнух или кусочек мусора не появился”. Она взяла джезве с кофе в комнату, устроилась удобней на диване и вернулась к своим размышлениям.

“Недавно я прочитала, что друг Алекса из „Нью-Йорк таймс” Аллан Майерсон выбросился из окна с последнего этажа редакционного здания. Может, тоже помогли? Ему было сорок семь. Как медный котелок, прослужил лет двадцать в своей газете. Вел экономическую рубрику. Дал подборку об управителях Энрона, уличил их в подделке документов. Дурили акционеров. Предсмертную записку Аллана не разглашают. Наверно, слишком большие секреты о деятельности власть имущих… Вот тебе и causa finalis…

Ах, Алекс, Алекс! Говорила тебе, не лезь в дерьмо! Лучше бы сами воспользовались! Не послушал — попал в зубы к акулам. Теперь расхлебываем. Хорошо, что жив остался… Так это Земаны тюкнули его? Пытались войти в доверие, не получилось, решили нажать. Чуть не утопили… И что? Пивоваровы обо всем догадываются, подозревают меня в связях с Вадимом и его хозяевами? Возможно, но вернемся к началу.

Обращаясь в газету, Алекс не предполагал, что окажется в руках финансовых воротил, для уничтожения которых собирал информацию. Слишком маленькое и незамысловатое у нас издание, ничтожные деньжата крутятся вокруг него. Не думала об этом и я. Хотя предчувствия, конечно, были, поэтому долго удерживала мужика от встречи с Вадимом. Зря отступила. Свела их на свою голову. Впрочем, Алекс с моей подачи сразу заподозрил что-то неладное и ничего интересного Вадиму не сообщил.

Недовольный его молчанием, Вадим стал действовать. Узнав, что Алекс едет в Испанию один, без меня, подвесил к нему нужного человечка. Меня решил пасти сам. Трясти, пока не расколюсь. Если что-нибудь знаю. Если нет, держать на коротком поводке. Зачем? Чтобы обменять, например, на сведения, которые есть у Алекса. Или у его боссов. Кстати, кто они? Воротилы, которые крутят биржу? Если Алекс их человек, почему они не вытащили его? Может, он скрывается и от них, не только от меня и Вадима? Betrogene Betruger, как говорят немцы (обманутый обманщик). Сколько вопросов! Надо расслабиться!”

Эля включила телевизор. “Тридцать программ, а смотреть нечего. Новости, спорт, дурные фильмы и сериалы, by and by. Хотя бы что-нибудь о жизни”. Взялась за конфеты с ликером. Ела, пока не уснула. Проснулась — за окном утро. “Беда! Опаздываю на планерку!” Схватила такси, поехала в редакцию.

Догадавшись, что Вадим просеивает ее статьи и выискивает крупицы нужных намеков, Эля стала вести себя как непуганая ворона. Будто невзначай, слила Вадиму названия еще двух компаний, катящихся в пропасть, — WorldCom и Allianz. Затем запустила фальшивку — акции Microsoft. Одновременно попыталась выяснить, что знает Вадим об Алексе.

Разочаровалась. Было похоже, шеф не в курсе. Никаких подробностей об Испании. Будто считает, что Пивоварова нет в живых.

— Вместо Алекса, как наживка для тебя и Дмитрия, бродит по свету другой человек, — зудел и зудел внутренний голос.

— Ты думаешь? Но зачем уделять такое внимание мне? Не проще ли работать с Алексом?

— Могут быть нюансы, которые известны только начальству Вадима. Например, Земан считает, что Пивоварова сохраняют как мормышку. По-прежнему хотят разменять на сведения, которые содержатся в его “нетленной душе” или в компьютере. Стоп!

Эля вскочила с дивана. Бросилась к компьютеру.

Начала просматривать файлы, нет ли изменений. Вроде все в порядке.

— Но дома-то побывали, вставили жучок? — терзало сердце alter ego. — Как мог догадаться о нем Дмитрий? И еще. Если альдинская сумка — дело рук Вадима, почему не явились за деньгами?

— Постой, подруга, ты же сама рассказала Вадиму, что денег нет и ты идешь в разведку… Значит, все-таки Вадим. Ну что ж, поживем — увидим. Главное — деза. Надо валить побольше мусора, делать дурные прогнозы о будущем биржи, финансовых компаний. Пусть держат меня за пророка. Пока не поймут, что это бабские фантазии. Надо, чтобы Вадим усвоил: никакой ценной информации у меня нет. Алекс всерьез меня не принимал. Ловил кайф. Надо побольше откровенничать с Вадимом на эту тему. Еще лучше — завести хахаля из другой сферы. Например, из риэлтеров, адвокатов. Но где его взять?

Когда на кону миллиарды, человеческая жизнь превращается в пыль. Алекс стал ею в тот момент, когда выбрал свое хобби. Better luck to the next one (следующий пусть будет счастливее).

“Интересно, как долго будет идти охота на мужика? — перебирало ворох воспоминаний второе „я”. — Не устареет ли информация быстрее, чем ее добудут? Существует ли она? Может, список, который показывал Алекс, такая же туфта, как мой Микрософт? Способ со мной познакомиться, проникнуть в газету, начать в ней печататься? Узнал что-то о четырех компаниях, разыграл целый спектакль… Ценой в жизнь. Чуть не утопили. Или это тоже „пьеса для флейты и тромбона” — меня и Вадима? Неудачно искупался, перетрусил, попал в больницу, решил по-английски рвануть когти. Красиво уйти от дел. И от меня. Буря в стакане воды. Нашел всем работу, теперь смеется. Caviare to the general… Тоже неплохое занятие. Ему что с его доходами? Мне же надо расхлебывать, не то тюкнут по башке, чтоб не была такой умной. Или просто уволят, когда узнают, какую кашу заварил Алекс. Если решат, что с моей подачи. Однако обратного хода нет. Только вперед. Будем исполнять чаяния Вадима”.

ГЛАВА 22. СЛЕДЫ В ПАУТИНЕ

Чувствуя, что выдохлась, Эля решила полазить по Интернету. Последнее время она все больше часов проводила во всемирной паутине. Не только скачивала оттуда материалы, но и отводила душу. У нее было предчувствие, что Алекс бродит где-то поблизости. Стоит открыть нужный портал, он там. Дмитрий звонил редко, отделывался ничего не значащими фразами. Вел себя, как если бы Алекс уехал в соседний город по делам, со дня на день должен вернуться.

Эле все чаще казалось, что Пивоваровы просто хотят от нее отделаться, спустить дело на тормозах. “Бросили кость — отдали квартиру Алекса на разграбление, и катись, — шипел внутренний голос. — Самый неприятный вариант — полная неопределенность. Для кого-то жив, для тебя мертв”.

Бытие становилось зыбким, ненужным. От каждого сквозняка веяло замогильным холодом. “Надо принимать решение, искать нового спутника. Нет сил. Куда ни кинь, повсюду клин. Жив Алекс, исчез из моей жизни, тошно. Умер — еще хуже”.

После похода к психиатру Эля стала принимать таблетки от депрессии. Ела их целыми горстями. Легче не становилось. Когда появлялась работа, погружалась в нее. Затем снова наступала пустота. Безмолвие окружающего пространства, в котором плавают навязчивые подозрения. Даже телефон не звонил. Пить не хотелось. Видеть людей тоже. Хваталась то за Цветаеву, то за Есенина. Ахматову не любила, но некоторые строчки преследовали неотступно: “И вовсе я не пророчица, жизнь моя светла, как ручей, а просто мне петь не хочется под звон тюремных ключей”.

Временами впадала в отчаяние. В прострацию из жанра: “Кажется”. Оглядывалась на улице, просыпалась среди ночи, подходила к двери, прислушивалась, не дышит ли кто с другой стороны. Стол под окном казался ночным бродягой, забравшимся в дом. Шкаф смахивал на убийцу с большой дороги. Даже любимое зеркало поглощало солнечный свет, а не рассыпало его по столу, как прежде.

По три раза в день, а то и чаще Эля заглядывала в электронный почтовый ящик. Без толку! Кроме газетных статей, которые кочевали от нее в редакцию и обратно, ничего достойного внимания. “Хотя бы прежние, сентябрьские, бандиты объявились! Так нет. Исчезли, как будто в природе не было”. “Наверно, все-таки дело рук Вадима”, — выползал внутренний голос из зеркала…

Эля который раз вспоминала этот дурацкий — его даже проклятым не назовешь — четверг. Накануне, в среду, пришло сообщение:

“Приглашаем на встречу госпожу Либман в метро. Четверг, двадцатого. С 8 до 10 часов. Условия Вам известны. Не забудьте деньги. Желательно крупные купюры, но сойдут любые”.

Эти придурки позволяли себе шутить.

Дмитрий с Элей тогда устроили совет по телефону: “Что будем делать?”

— Нужно идти на встречу. Я положу в пакет тысячу евро и записку, что мне требуется время, чтобы собрать всю сумму. Во всяком случае, будет попытка войти в контакт и наладить торг.

— Может, ты и права. Делай, как считаешь нужным.

Хотя история разыгралась после письма от Алекса, полученного в Питере, Дмитрия не оставляла мысль, что за посланием к Эле скрывается важная тайна. “Алекс, может, сам о ней не догадывается. Впрочем, с Алексом ли вообще я имею дело? Да был ли мальчик-то?” Тревога, затаившаяся на сердце Дмитрия еще в Питере и Ницце, со временем усилилась. “Что с того, что деньги Алекса на месте? Почему он считает себя Бирманом?”

В указанное время Эля три часа каталась взад-вперед по нужной линии метро. В руках была белая пластиковая сумка с синими полосами “Aldi”. Кто в Берлине ее не знает! Там лежал пакет с тысячей евро и пространное письмо, в котором она, используя весь журналистский талант, пыталась вызвать таинственных незнакомцев на переговоры. Иногда ей казалось, что она начинает относиться к ним с некоторой долей симпатии. Действительно, ведь эти люди — или человек? — знали что-то важное. Если они будут не такими жадными… Дальше шла полоса женских мечтаний.

Увы, им не суждено было осуществиться. Никто за деньгами не явился. В американском кино к концу фильма все узелки обычно бывают развязаны, зло наказано, добродетель торжествует, все герои занимают свои места. Кто в тюрьме, кто под венцом. В жизни не так. Когда, усталая и раздраженная, Эля вернулась домой, она сразу бросилась смотреть, нет ли новостей в компьютере. Ничего, кроме уже открытых конвертов. Злодеи исчезли вместе со своей тайной.

Оставалось гадать, почему встреча не состоялась. Гонец попал под машину, под трамвай, заболел, умер, был арестован полицией за другие делишки и предпочел забыть об этой истории? Поди узнай! Жизнь зачастую такой запутанный клубок людей, событий и фактов, что из него удается вытащить лишь обрывки эмоций и знаний.

Тогда ей казалось, что действовал одиночка. Эля назвала его “грабитель-неудачник” и запечатала в отдаленные области памяти. Потом все настойчивей стала связывать его с Земанами. Эта ниточка тоже пока вела в никуда.

Теперь, спустя пять месяцев, Эля снова взялась за поиски Алекса в Интернете. Неожиданно поняла, что имеет весьма смутное представление о сфере его деятельности: деньги, биржа, какие-то союзы, объединения, акции. “Зато круг его интересов я знаю хорошо. Не поискать ли там? Недаром мы так нравились друг другу!”

Эля вспомнила, как она познакомилась с Алексом. Был обычный мартовский день. В газете шла верстка. Еженедельный аврал всем давно надоел, но, как ни старались, в последний день приходилось стоять на ушах. Эля намедни сдала свой материал и тихо скучала, просматривая редакционную почту. Ее внимание привлек полосатый конверт. “Странный какой! Вижу впервые!” Эля открыла. Нашла визитку с припиской: “У меня есть интересный для вашей газеты материал. Прошу позвонить”. Эля попробовала поговорить с Вадимом, тот только отмахнулся:

— Иди, куда хочешь, только не мешай. До завтра!

Эля набрала телефон Александра Пивоварова и не пожалела. Через полчаса уже сидела в его “БМВ”. Просматривала бумаги, которые он ей предложил. Их сопровождала краткая справка с прогнозом о надвигающемся крахе крупнейших американских и немецких компаний. Всего двадцать три названия, тщательно зачерненные фломастером. Видны только четыре.

“Что он тогда говорил? Ах, да, я спросила, откуда у него эти данные. Человек, который обладает ими, может стать в одночасье миллиардером на операциях с акциями…”

— Вернее, не потерять миллиарды, если они есть. Именно поэтому я хочу опубликовать прогноз. Пусть радость поделят миллионы людей, не только сотня информированных.

— Почему бы нам с вами не быть среди самых шустрых?

Алекс посмотрел на Элю как-то очень внимательно и спросил:

— У вас большая семья? Вам нелегко дается эмиграция?

Эля не ответила.

— Так все-таки почему? — повторила она.

— У меня нет миллиарда, чтобы разорить эти компании сегодня. Пусть все идет своим чередом. Пусть мыльные пузыри раздуваются до тех пор, пока не лопнут… Мы только дадим шанс мелким держателям акций, чтобы они увели активы из неблагополучных компаний…

— Тем самым приблизим их крах…

— Возможно… Чему быть, того не миновать. Если им суждено рассыпаться, при чем здесь мы?

— Шеф ни за что не согласится напечатать этот материал…

— Вы можете представить этот прогноз как первоапрельскую шутку… Смогли бы вы так подать его, чтобы комар носа не подточил и шеф был доволен?

— Вы не знаете Вадима. Он держит нос по ветру и информирован лучше нас с вами. Если ваши данные серьезные, он не даст им хода, пока не урвет приличный куш. То, чего не хотите вы, сделает он. Может, лучше запустить в Интернет? Я могу организовать так, что ни одна ищейка не найдет, кто за этим стоит.

Алекс взглянул ей в глаза, глубоко-глубоко. У Эли перехватило дыхание. Показалось, что падает. Она не выдержала взгляда, закрыла глаза. Алекс прижал зубами ее губы. Стало больно. Она не вскрикнула. Как пучок травы, сгреб в охапку, вдавил в мягкое сиденье, стал целовать. Страстно, крепко. Время остановилось. Эля задохнулась, зажмурилась, полетела в бездну…

Так было с Алексом и потом. Резко, неожиданно, до умопомрачения. Разговорами они занимались до и после. В моменты близости все покидало их, переставало быть важным. “Хочу!” Только это пятно светилось в мозгу. Только оно определяло существование Эли.

Она встряхнулась, закурила. “Не найду его — сойду с ума. Если бы я знала, что он исчезнет, разве стала бы терять дни и минуты? Сколько слов сказано зря! Сколько возможностей упущено!”

ГЛАВА 23. ОБМАН, ВЕЗДЕ ОБМАН — ЧТО ЗДЕСЬ, ЧТО ТАМ…

Сумерки набросили на монитор темную шаль. Пора было включать настольную лампу. “Опять придут огромные счета за свет и телефон”. Эля выпила кофе.

Вадим беспощадно резал ее материалы, печатал пятое через десятое. Гонорары едва позволяли сводить концы с концами. Студенческие годы в Питере вырисовывались в свете этой зеленой лампы куда более вольготными, чем были десять лет назад. В России казалось, что все работающие живут в Европе что надо. Как бы не так! “Мне еще повезло — какая-никакая зарплата. Сколько таких, кто не имеет даже этого?”

Если бы не деньги, вырученные от продажи мебели Алекса, Эле, как прежде, до встречи с Пивоваровым, пришлось бы сидеть на голодном пайке. Не то что тряпку новую купить, поесть не всегда удавалось. Да и матери в Питер сотню-другую надо было ежемесячно пересылать. Со стороны кажется, что на Западе даже низкооплачиваемые зарабатывают в десять раз больше, чем в России. Квартира, коммунальные услуги, транспорт съедают половину, еще до сорока процентов — налоги. Остается совсем ничего — меньше семисот евро. На них надо есть, одеваться, платить за ремонт, помогать ближним. Полно неожиданных расходов: то штраф за парковку, то замок испортился, то кран… Стоят же все услуги раз в десять больше, чем в России…

“На памятнике Хемницера написано: „Жил честно, целый век трудился и умер гол, как гол родился”. У меня и у всех моих друзей такая же ситуация”.

Мысли о прошлом и будущем вгоняли в уныние. Собственная безысходность, помноженная на депрессию, царящую в обществе… Это и есть экономический спад со всеми его последствиями в рядовом немецком доме…

“Может, и впрямь существуют технологии превращения людей в роботов? Был такой ученый, кажется, Бернард Истлунд, который лет двадцать назад занимался технологией изменения слоев земной атмосферы. Поговаривали, что на основе его разработок в Норвегии, Гренландии, на Аляске построили мощности, которые вызывают тайфуны, наводнения, землетрясения. Они также могут погружать общество в апатию. Именно то, что мы видим сейчас в Германии”.

Эля снова вернулась к статье, понимая, что разговаривает сама с собой. Никто ее не напечатает. Мать любила повторять известный афоризм академика Льва Арцимовича: “Наука — способ удовлетворять любопытство за общественный счет”. “Хорошо им было шутить! По крайней мере, кормили. Не очень сытно и разнообразно, зато всех. При Брежневе уж точно. Не все нефтедоллары разворовывали, что-то работягам доставалось. Теперь обокрали всех честных в России дотла, только жулики деньги имеют. Здесь та же картина. По крайней мере, в эмигрантской среде. Начинается все с паспорта. Если десять лет ухлопать на его получение, на что еще силы останутся?”

Эля сказала себе: “Достаточно” — и встала из-за компьютера. Мыслей вагон. “Как жаль, что нет Алекса, не с кем общаться. Что мог бы сказать он?”

Стоило представить его рядом, мысли тотчас выплеснулись наружу. Имитируя интонации, жесты Пивоварова, Эля вступила в разговор:

— Если страна живет по законам Бисмарка, какого прогресса от нее ожидать? Как легла в прокрустово ложе старых представлений, так и томится в нем. Латает дыры прогнивших законов, ставит подпорки под разрушившегося колосса, что есть мочи пыхтит, но подняться с колен не может… Давит иностранцев, плодит коричневую чуму, видит страшные сны о правах человека. Устаревшие представления, невысокое образование, препоны для всего нового, нежелание идти в ногу со временем, уважать в человеке личность, дружить не против кого-то, а с кем-то… Недавний опрос показал, что немцы ненавидят всех — не только иностранцев, но и своих соотечественников: баварцы берлинцев, восточники западников, молодежь стариков, покупатели продавцов, все вместе — бедных, бездомных, больных, неработающих. Как в средневековье. Bellum omnium contra omnes (война всех против всех), Гоббс. Порождают это положение законы, распространяют газеты и телевидение. Остается только вопрошать: “Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?”

ГЛАВА 24. ПОЭЗИЯ И ПРОЗА НЕМЕЦКОГО БЫТА

Еще один день пропал зря. Ни денег, ни душевного равновесия. Эля попробовала включить телевизор. Старые фильмы, пустые ток-шоу. Скучно.

Она вышла в сквер. Темные дома, деревья. Огонек самолета, нервной точкой плывущий над черными громадами зданий.

“Говорят, что Земля живая. Дышит. Выбрасывает энергию из недр, превращает в дожди и циклоны. Потом вдыхает космос. Вплывая в нее, он испепеляет почву, рождает антициклоны, пустыни. Есть несколько центров, где происходит энергетический обмен, вырывается дыхание Земли. В пустыне Гоби, в Альпах, в Южной Америке. А туннель, связывающий Байкал с Гоби? Говорят, он засорился, Земля стала дышать через Альпы. Сейчас здесь ожидается главный энергетический выброс. Европу ждут невиданные наводнения…

Американцы недаром спрашивают: если ты умный, почему не богатый? Обмани соседа, открой фальшивую фирму, греби деньгу. Никому такой путь не заказан. Однако не каждый готов к этому. Особую психологию нужно иметь. Не думать о горе несчастных, которым ломаешь жизнь. Не видеть их глаз. Не слышать стонов. В общем, быть садистом по натуре. Радоваться, принося несчастье другим.

Запад, теперь и Россия возвеличивают богатство. К миллионерам относятся как к героям. Нарочно забывают, что это люди с больной психикой, ущербной моралью. Уроды, которые прячут в мешок с деньгами свой горб и кривые ноги.

Конечно, не ново ругать богатых. Однако почти за любым состоянием стоит преступление. То, что „цивилизованный мир” этого не замечает, всеми силами открещивается, говорит об одном: его идеологами являются садисты и преступники. Планета полностью отдана в их руки. Они совершают убийства, затопляют землю кровопролитными войнами, изобретают все новые и новые средства обогащения.

Может, с приходом эпохи Водолея изменятся ценности?

Все говорит о закате эпохи Рыб. Если чего-то слишком много, оно начинает исчезать. Универсальный закон гармонии. Способов потрошить соотечественников Запад выработал так много, что деньги, добываемые с их помощью, стали безразмерными. В мире их слишком много. Не брезгуют ими ни немцы, ни наши бывшие соотечественники. Все как пауки в банке. Не оттого ли пророки говорят о близком закате цивилизации? Может, биржи и деньги — это европоцентристский взгляд, и 11 сентября — протест остальной части мира против попытки сбросить всех в бездну? Убить дракона — может, и есть то первое действие, которым открывается для нашей земли эпоха Водолея?”

Дни шли за днями. Дмитрий звонил редко, только приличия ради. Интересного не сообщал. И в Элиной жизни ничего не менялось, если не считать разных историй, с которыми она сталкивалась в поисках ответа на вопрос о роли Земанов в судьбе Алекса.

За пару месяцев Эле удалось узнать, что они владели не только газетой, но и автомастерской, ломбардом, посредническим бюро, риэлтерской конторой, залами игровых автоматов (Spielhalle), которые называют в Берлине “шпильками”. Были и еще какие-то подозрительные предприятия, подобраться к которым не удавалось.

Вдруг через Рейнгольдов, совершенно случайно Эля вышла и на сомнительный бизнес Земанов…

ГЛАВА 25. КАК ЗАЖИГАЮТ ГОЛЛИВУДСКИЕ ЗВЕЗДЫ

После второго гудка трубка ответила. Конечно, по-немецки.

— Фирма “Директ вег”, гутен таг!

— Их бин Генрих Рейнгольд. Их мехте, битте…

Повисла пауза. С другой стороны провода терпеливо ждали.

— Простите, вы говорите по-русски?

— Да, конечно, еще как!

Казалось, что сразу пахнуло средиземноморским загаром, тренированными мышцами и зарядкой по утрам. Голос был бодр и свеж. Но в то же время в меру почтителен.

— Прекрасно! Это другое дело! Я звоню вам по объявлению…

— Слушаю вас.

— Я прочитал в газете “Русский Берлин”, что вы проводите набор статистов и даже предлагаете небольшие роли в фильме “Приключения гетмана Мазепы”…

— Нам действительно нужно несколько сот статистов и два-три десятка человек на эпизодические роли. В наших планах не только “Гетман”, в ближайшем будущем мы хотим приступить к съемкам “Адмирала Нельсона”, “Сталинградской битвы-3”, сериала из жизни русских эмигрантов в Германии. Разумеется, на самом свежем материале, после развала СССР. Предполагается, что это будет мелодрама с элементами трагедии у старшего поколения, с разнообразными любовными линиями и криминальными эпизодами. Среди героев немцы-переселенцы, евреи, коренные жители…

— Здорово! Это какие же деньги нужны?!

— Немалые. Точнее сказать, большие. Но у нас международный проект. Задействованы США, Англия, Израиль, Украина. Обсуждается возможность участия “Мосфильма”. Хотя Киев против допуска москвичей возражает.

— Вот это размах!

— Конечно. Представьте себе, молодая еврейка Ревекка влюбляется в прогрессивного сирийца. Несмотря на сопротивление родителей, они женятся, отправляются в свадебное путешествие в США. В самолете Махмуд, так зовут жениха, знакомится с группой арабов-террористов. Они принимают его за своего. Он предотвращает покушение на президента Буша, взрыв статуи Свободы, разрушение тоннеля под Ла-Маншем и Золотого моста в Калифорнии. И погибает. Никто не знает о его подвиге… Зрители рыдают. Ревекка тоже. Целый месяц. Потом влюбляется в немца-переселенца. Хотя родители против, выходит за него замуж. Любит его еще больше, чем араба. Они летят в Казахстан, по пути предотвращают взрыв в Байконуре и чуть не задерживают бен-Ладена, который под видом чабана, прикрываясь отарой овец, пытается через Казахстан и Россию попасть в Европу. В жестокой драке бен-Ладен то ли погибает, то ли нет, а вот нашего геройского Зигфрида точно убивают. Зрители рыдают, Ревекка тоже. До следующей серии.

— И что, потом она снова влюбляется?

— Да. Как вы догадались?

— Ну, знаете ли, я все-таки университет закончил… Читал немало. В студенческом театре играл.

Рейнгольду хотелось быстрее вернуться к важной для него теме: сколько он получит за участие в фильме и когда покажет себя друзьям на экране?

Но его собеседник никак не мог остановиться:

— Замечательно, господин Рейнгольд! Ваш театральный опыт повышает шансы. Что же касается Ревекки, то она последовательно влюбляется в алеута, русского, мексиканца, китайца, индуса. Все ее возлюбленные гибнут. Появляется мысль, что ее преследуют внеземные цивилизации, но в предпоследней серии выясняется, что Зигфрид из второй серии вовсе не погиб, его вылечили тибетские монахи. Оказывается, только его Ревекка любила по-настоящему и…

— Простите, какие еще тибетские монахи в Казахстане? Я там прожил много лет, где Казахстан, а где Тибет? — от волнения и возмущения Генрих заговорил стихами.

— Да-да, господин Рейнгольд. Вы совершенно правы, это наша недоработка. Конечно, какие тибетские монахи? Пусть это будут просто буддийские монахи. Мы обязательно внесем исправление в сценарий. Впрочем, мы отвлеклись.

— Вы, я вижу, тоже подкованы в науках. Простите, как вас называть?

— Называйте меня просто Саша, господин Рейнгольд!

“Надо же, — с симпатией подумал о своем невидимом собеседнике Генрих, — не говорили десяти минут, Саша запомнил мою фамилию, ни разу не спутал. В компаниях, бывает, раз пять себя назовешь, но тебя и в седьмой переврут, каким-нибудь Ремболтом окрестят”.

Саша же в этот момент потешался: “Правильно учили на курсах менеджмента: сразу и намертво запоминай имя собеседника. Да и Карнеги не устает повторять, что нет для человека слаще музыки, чем собственное имя, которое произносят с почтением и уважением. Однако пора вернуться к нашему барану…”

— Так вот, господин Рейнгольд, хотя нам нужны сотни людей, звонят тысячи. Мы вынуждены проводить некоторый отбор…

— Конечно, конечно… — заметно погрустнел Генрих.

— Вы можете приехать к нам в офис и пройти первый тур собеседования, но можно сделать это по телефону. Как вам удобнее?

— Как мне удобнее? Как мне удобнее? — растерялся Генрих. — Куда надо ехать?

— Мы расположены в Бабельсберге…

— Где это?

— Вы не знаете, где Бабельсберг? Наверно, недавно в Берлине?

— Да, недавно, точнее, не совсем. Восемь месяцев. Но квартиру уже получил.

— Поздравляю, это дело важное. Где именно?

— В Марцане. Где еще? Здесь вся наша родня. Прямо филиал Союза.

— Бабельсберг от Марцана не так близко, это — окраина Потсдама, зона С при покупке билета. За пару часов доберетесь.

— За пару часов?

— Может, за час сорок.

— Нет, тогда лучше по телефону!

— У нас, знаете, интересно. Кстати, и вилла Штирлица тоже в Бабельсберге.

— Как так?

— Здесь основные съемки сериала “Семнадцать мгновений весны” проходили. И все дефовские фильмы снимались. Сейчас интереснейший музей работает. Декорации. Индейские вигвамы, салуны Дикого Запада для вестернов, реальные фрагменты советской подводной лодки. Впечатляет! Так что подумайте!

— Это даром?

— Не совсем. За символическую плату. Пятнадцать евро за вход. Но можно еще и шоу посмотреть со стрельбой, взрывами, извержением вулкана. За те же деньги.

Генрих поскучнел еще раз. Он быстро перевел еврики в привычные русские рубли и казахские тенге, ужаснулся полученной цифре и еще больше зауважал людей, для которых это не более чем символическая сумма.

“Нет, если попаду на съемки, там и посмотрю, — подумал Генрих. — Не грех иногда быть практичным”.

— О чем еще надо беседовать? Мы вроде уже порядком поговорили?

— Ну, что вы! Сейчас я соединю с коллегой, она заполнит на вас анкету. Адрес, телефон, образование, рост, цвет волос, возраст. Да, мало ли что еще может заинтересовать режиссера. Фотография понадобится. До свидания, господин Рейнгольд, приятно было познакомиться. Соединяю с Мариной.

В трубке щелкнуло, раздалась приятная мелодия.

“Тили-тили-тили, это мы не проходили”, — мурлыкал про себя Генрих.

Он был вполне доволен собой. Пару евро он, конечно, сжег на этом разговоре, но собеседник был интересный. И вообще, приятно чувствовать свою значительность. Когда они только приехали из своей казахской глухомани, как любил говорить его старший брат Руди, который давно обосновался в Берлине, работал водителем грузовика и чрезвычайно этим гордился, приходилось без конца выслушивать его наставления и поучения.

Сыт был этим Генрих по горло. Тем более что сам Руди только и мог за кружкой пива поговорить о резине, мощности двигателя, “феррари”, “мерседесах” и шансах Шуми на победу в очередном заезде “Формулы-1”. Жены их тоже не шибко ладили. И у детей дружбы не получалось. Генриху все время хотелось доказать, что Караганда все-таки не аул, а университет, пусть и провинциальный, не семилетка, которую едва одолел его старший. Про жену брата вообще говорить нечего. Детей рожала исправно — вся профессия. Недавно совсем сцепились. Руди кричит:

— Будущее за моторами! Как ты этого не понимаешь!

Генрих гнет свое:

— Это прошлая война была войной моторов. Сейчас век информации. Кто владеет информацией, тот правит миром.

На том и разошлись. Каждый при своем. На очередном семейном совете, когда в сотый раз обсуждали, что делать и куда пристраиваться, по предложению Генриха дружно решили: для начала надо собрать побольше информации. Притом объективной. Не по принципу “одна баба сказала”, а из первых рук. Несмотря на курсы немецкого языка, которые они недавно закончили, с немецким все еще была напряженка, хотя дети уже дискотеку освоили. Тусовались, правда, больше со своими. Русские же газеты и журналы — их в Берлине порядком — были вполне доступны. Проработали несколько последних номеров. Выписали десяток телефонов. Жену заинтересовала фирма, которая помогала избавиться от лишнего веса и лысины, Генриху достались киностудия и надомная работа, которая не требовала предварительного обучения.

Жена еще втихаря надумала позвонить ясновидящей, которая не только укрепляла семью — это никогда не лишнее, тем более если тебе за сорок и первая седина пробивается, — но и обещала указать путь к финансовому успеху. Не то чтобы Эмма в это особо верила. Но вдруг? Сердце так иногда замирает в ожидании чуда! Генрих, конечно, муж как муж, не хуже людей. Но не принц. Даже не орел. Может, хоть чужие люди что-то подскажут. Тем более все консультации бесплатные. Есть же добрые люди на белом свете! Сын к планам родителей относился со снисходительной усмешкой, но обещал позвонить в фирму, которая искала энергичных и предприимчивых.

Музыка в который раз повторяла мелодию. Это начинало надоедать… Он же не мальчишка, чтобы висеть на проводе и слушать танец маленьких лебедей, все эти та-та-та-та, да и пфенниги, или, как их там сейчас называют, центы, горят. Не дело это. Генрих совсем уже собрался повторно звонить Саше и делать молодому человеку выговор, но аппарат как будто почувствовал его раздражение, щелкнул и заговорил таким приятным женским голосом, что Генрих напрочь забыл минуты тоскливого ожидания.

Низкий, грудной голос должен был принадлежать молодой красивой женщине. Он напоминал о существовании иных миров — кино и театра, соблазнительных дам и замечательных нарядов. Конечно, его жена — достойная женщина, он ее любит — давно и упорно. “Но Эмма не принцесса и не лебедь. Чего нет, того нет. Может, это справедливо, а может, нет. Но помечтать… На то они и мечты, чтобы иногда сбываться”.

— Извините за задержку, — между тем ворковал голос. — Меня зовут Марина. Я ассистент режиссера. Мне поручен предварительный подбор статистов для массовки и актеров для эпизодов. Конечно, последнее слово за режиссером. Но обычно он к моему мнению прислушивается.

Начался долгий задушевный разговор. Марина записала его адрес и телефон. Посоветовала сделать хорошие фото, пяток прислать на их почтовый ящик, поинтересовалась, занимался ли Генрих спортом. Восхитилась, узнав, что он альпинист и поднимался на семитысячник, вспомнила Высоцкого, его песню “Лучше гор могут быть только горы…”.

Казалось, все темы исчерпаны, но вешать трубку не хотелось. И только когда Генрих мельком взглянул на часы и увидел, что разговор продолжается больше сорока минут, он начал прощаться. Марина пообещала прислать вызов на второй тур и на съемки в массовку. На том расстались. Спросить о будущем заработке он так и не успел. Совсем не хотелось выглядеть мелочным.

ГЛАВА 26. ЯСНОВИДЕНИЕ

Тут и жена подоспела, с утра отправлялась за продуктами на турецкий рынок. Слушать в сотый раз разговоры о том, что цены растут и в Берлине все дорожает, было до зубной боли нудно. Генрих улизнул в ближайший сквер, где собирались мужики поболтать о футболе и рыбалке.

Эмма, разложив по местам припасы, пристроилась к телефону.

— Слушаю вас, дорогая!

— Откуда вы меня знаете? — пролепетала растерянная Эмма.

— Это моя работа. О многом знать. И о многом догадываться. Я вас слушаю, милая! Хотя, впрочем, вы хотели поговорить о семейных проблемах?

— И об этом тоже, — еще больше удивилась Эмма.

— Что делать, дорогая! Когда женщине исполняется тридцать пять, на горизонте вырисовываются грозовые тучи…

— Мне уже больше…

— Не волнуйтесь, это вам по паспорту больше сорока…

Последовала пауза, Эмме давали возможность оценить прозорливость говорящей.

— Это вам по паспорту больше сорока, биологический же возраст у вас тридцать пять. Я это ясно вижу. И карма у вас превосходная, и голос замечательный. Небось мужики проходу не дают. Муж ревнует?

— Не так чтобы очень, но бывает. Все зря. Даже обидно. Скажет иногда: “Что ты, Эмма, в свои сорок пять задом крутишь? Будто молодая”. Как тут не обидеться? У меня просто походка такая. Вот и пристают. А он ревнует.

— Ревнует — значит любит.

— Вот как сделать, чтобы он сам на других не пялился?

— Это не так просто. Мужчины, сами знаете, народ непостоянный, особенно к старости. На склоне лет, так сказать. Но у вас, Эмма, ситуация благоприятная. На сегодняшний день соперницы у вас нет. Однако звезды так стоят, что она не исключена в ближайшее время. Позвоните через неделю, что-нибудь придумаем.

— Откуда вы знаете, что меня Эммой зовут?

Эмма не на шутку переполошилась. Она знала, что звонит к кудеснице. Но не до такой же степени!

— Я многое знаю. У меня прямая связь с космическими сферами, со всеобщим разумом. Я могу вам сказать, где вы живете…

— Где? — еще больше затрепыхалась Эмма.

Шарлотта глянула на экран. Компьютер выдал номер звонящего, затем и все данные из телефонной книги.

— Вы живете в Марцане, на Грюнештрассе, пятьдесят два. Вы недавно приехали из СНГ, ваша фамилия начинается на Р…

— Да, все точно… Поразительно… Это же надо… — совсем растерялась Эмма. — Вы и по финансовым вопросам можете помочь?

— Это еще сложнее, чем по сердечным. Надо с принцем посоветоваться.

— С кем?

— С принцем.

— А кто это? Разве в Германии есть принцы?

— Это собака!

— Как собака, почему собака?

У Эммы вдруг задрожал голос, она почувствовала беспричинный испуг.

— Не пугайтесь, она не кусается, тем более по телефону…

Эмма попыталась улыбнуться, это у нее плохо получилось.

— Вдобавок это не простая собака. До реинкарнации это был шведский принц. Красавец мужчина, разбился на самолете. Его бессмертная душа вселилась в черного сенбернара. Он помогает мне общаться со вселенским разумом, служит ретранслятором моих мыслей туда и наставлений оттуда…

Для одного раза было, пожалуй, слишком. Космический разум, принцы, собаки, возможная соперница… Пора было на грешную землю, готовить обед. С твердой уверенностью, что в этом что-то есть, Эмма распрощалась и пообещала позвонить через неделю.

Эмма начала хлопотать в кухне. А в ушах все еще звучали обрывки разговора: “Вам тридцать пять… Мужики небось проходу не дают… Деньги появятся в достатке, муж найдет работу, звезды для вас стоят благоприятно…”

Прибежал Николас. Длинноволосый, рыжебровый, под потолок. С самого утра на биржу труда отправился. Потом, наверное, от стресса лечился, пива успел хлебнуть. Хотя какие стрессы в двадцать пять? Заперся в своей комнате и давай по телефону бубнить. Наверное, очередное свидание назначает.

Мать ошиблась. Еще со вчерашнего вечера Николас решил начать новую жизнь. Быть собранным и целеустремленным. Он помнил, что на семейном совете ему поручили позвонить. С этого и начал.

— Общество “Спорт, отдых, работа и развлечения” вас слушает!

— Это вы давали объявление, что предлагаете помощь в трудоустройстве?

— Да, мы.

— Ну, и что?

— Как “ну, и что”? Если вы молоды, энергичны и предприимчивы, мы заполним на вас анкету, введем в компьютер…

— Это уже биржа труда сделала…

— Мы будем присылать дополнительные рекламные материалы, совершенно бесплатно. Но сначала надо анкету…

Собеседник был не в меру назойлив. В другой раз Николас проявил бы терпение, но сегодня утром его уже доставала тетка на бирже труда.

— Ты пургу не гони. Опять герболайф распространять или сперму в банк сдавать?

— И это возможно…

Собеседник был явно раздражен, но держал себя в руках, виду не показывал. Видимо, дорожил своим рабочим местом.

— Для спермы у меня уже банка есть, а герболайфом свою бабку подкармливай. Дольше проживет, если сразу не окочурится.

Наезда на бабку телефон не выдержал, раздались короткие гудки.

“Ну что ж, номер отбыли, теперь можно и за дело. К кому сегодня вечером подвалить? Татьяна в отъезде, Рита в больнице дежурит, а вот Галя… Самое то”. Рука потянулась к трубке.

На следующей неделе Генрих при каждом удобном случае звонил на студию. Что интересно, попадал на Сашу или на Марину, но особенно ему нравилось, когда трубку поднимала она. Всегда находилась тема для приятного разговора. Теплее и радостнее становилось на душе.

Эмма же, как только выпроваживала мужчин из дома, скорей набирала номер Шарлотты. Пожалуй, за всю жизнь она не слышала столько комплиментов, добрых пожеланий, теплых слов.

Минуло две недели. Пришел очередной счет за телефон. Вместо привычных тридцати евро там стояло: “тысяча семьсот”. Первая мысль: “Наверное, напутали в связи с переходом на новую валюту!”

Бросились в Телеком. Там быстро отрезвили.

— У нас все правильно. Внимательно посмотрите, кому и сколько звонили.

Привлекли Руди. Тот разобрался, расставил все по местам:

— Вот звонок на киностудию. Сорок минут, семьдесят евро. Вот еще один номер. Восемьдесят евро.

— Да что же это такое! — заорал Генрих. — Я же не в Америку звонил!

— Дурила! В Америку, если через фирму, пожалуй, раз в сто дешевле. Говорил, что всем правит информация? Поэтому для начала научись читать объявления. Видишь, в конце, мелкими буковками, три цента — одна секунда. А не минута! Может, не три цента, а три сорок девять. Так округлили. Вполне по правилам. Ты, наверно, не знаешь новой берлинской поговорки: с миру по нитке — шустрому рубашка. С каждого по центу — нам европад!

— Это мошенничество!

— Конечно, но все действуют в рамках закона. Деталей я не знаю, но скажем так. Регистрируется фирма, которая берется оказывать гражданам услуги по телефону. Набор их широк: от толкования снов и чтения сказок детям до гороскопов и флирта. Фирма вправе считать, что она выполняет квалифицированную работу, сама устанавливает расценки. Платит налоги, рассчитывается с Телекомом за специальные номера, начинающиеся на 0190, которые взяты в аренду. Остальное — в свой глубокий карман.

— Они же обманывают тех, кто звонит им…

— Не скажи… В этом деле главное — заинтриговать читателя, вызвать интерес. Вот смотри. Фирма обещает помочь лысым и толстым. Что у этих бедолаг общего? Да ничего. Но тех и других много. Или предлагают работу на дому для людей без квалификации, ищут молодых, энергичных и предприимчивых, — кто в молодости себя таким не считает? Или на романтику давят. В кино зазывают, возле знаменитостей потоптаться. К ним не придерешься. Не хочешь — не звони. Под пистолетом тебя никто не заставляет.

— Они обещали мне участие в кинопробах…

— Ничего подобного. Вспомни конец разговора: “Устроим конкурс кандидатов. Если вы пройдете…” Ты не пройдешь, и все. К кому претензии? Я слышал, что дело до курьезов доходит. То подросток на сексуальные темы просвещается, родители за голову хватаются от счетов, то внук без сказки по телефону не хочет засыпать…

— Значит, и детей обманывают?..

— Со взрослыми тоже не редкость. У нас был случай. Водила, совсем одичавший в дальней дороге без женского общества, решил перед сном потрепаться. Набрал номер и под воркование далекой сирены уснул. Так и проспал до утра, поглаживая телефонную трубку. Что ты думаешь? Может, эта ведьма — на телефон зачастую форменных ведьм сажают, все равно ни хрена не видно, лишь бы голос был поприятнее и язык хорошо подвешен — трубку положила? Как бы не так! Эта стахановка носом клевала, но все подсчитывала, сколько ей успело набежать! Они ведь с процента работают. Так что, брат, не огорчайся. Недаром наш отец говорил, что за науку деньги платят. Считай, тебе повезло. Наш водила за одну ночь приятного сна — не знаю, что уж ему снилось! — несколько тысяч марок выложил. И суд ему не помог. Ты прав, что в наше время всем правит информация. Только одна беда: самые важные вещи зачастую пишут самыми мелкими буквами. А вот владельца фирмы и вообще не найдешь.

В последнем он ошибался. Эля знала, что газета печатает объявления не зря. Неважно, что все делается через подставных лиц, урожай снимают Земаны. Картина их доходов и расходов становилась для Эли все прозрачней. Но прямых улик в деле расправы с Алексом не прибавилось. История его исчезновения по-прежнему оставалась загадкой.

Окончание следует





в начало страницы


Яндекс цитирования
Rambler's Top100