Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Крещатик 2017, 4

Requiem

Майя ШВАРЦМАН

ПОЭЗИЯ

Выпуск 78


 

Introitus

Н
аплакать море.
На гребнях соли
построить город.
Назвать хоть Зальцбург.

          – Memento mori.
          Ушла от боли
          во тьму минора
          душа страдальца.


Пустить дороги.
Раскинуть площадь.
Собор воздвигнуть.
Купель в соборе.

          – Просил у бога
          любви и мощи, –
          он выжег стигму
          тоски и горя.


Над колыбелью
задёрнуть полог.
Свечу затеплить.
Волхвы – заметят.

          – О том скорбел ли,
          что путь недолог,
          что станешь пеплом,
          родясь кометой?


Наплакать море.
На гребнях соли
построить город.
Родится Моцарт...


* * *

Kyrie eleison

Чёрного ночью не различить.
Ноты подобием крапинок оспенных
видятся. К ним подбирает ключи
чёрный мой однофамилец и родственник.

Гнутой отмычкой басовый встаёт
к нижней строке, и на ней открывается
хор De Profundis – из тёмных широт,
где обретаются души-скиталицы.

Чёрные ноты на чёрном листе –
можно ли тайнопись сделать секретнее?
Нотной бумагой прошелестев,
ставит заказчик заглавие: реквием.

Смирну недаром волхвы принесли
светлому первенцу; жизнь надломилась и
сгинула в сумраке, в недрах земли,
даже не выдохнув: господи, смилуйся.


* * *

Dies irae

М
нилось: удар! – буря мглою – вихри,
дыбом земная встаёт кора,
пламени шквал, и в безумном шифре
бедствий откроется зов: пора.

Думалось: разом, одним направо,
прочим налево. Особым – вверх.
Вместе не страшно, дурная слава
в массе пустячна: я раб, я червь...

Чудилось: позже. И если будет,
то по сценарию: тьма, конь блед.
Лопнет у неба в глазу сосудик,
кровью заката затопит свет.

Вышло иначе. Конец вселенной –
не в напророченном далеке:
дома, в бледнеющих постепенно
метинах роста на косяке.


В собственном теле, где в каждой пяди
воспоминаний саднящих ком:
в матке; в капканах ключичных впадин,
муку скрывающих под замком.

Там, где в трахее по коридорам
оледенелым плывёт, скользя,
имя возлюбленное, которым
больше назвать никого нельзя.

В детской, где ставни перед грозою
ловишь, чтоб путь закрыть сквозняку:
скажешь привычное буря мглою,
но не закончит никто строку.


* * *

Tuba mirum

Н
ачинают валторны. Поднимается дрожь.
Не тянись за снотворным. Всё равно не уснёшь.
Опочивший до срока, отошедший ко сну,
эти зовы с востока – ускользнувшим во тьму,

где горнист в оркестровой яме неба царит,
пребывая основой в партитурах орбит.

С высоты звездопада в раскалённый мундштук
выдыхает торнадо. Появляется звук.

То клокочет синкопой, то снижается, тих.
Вся планета – некрополь под ногами живых.
Ныне сущим – равнина, отошедшим – покров.
Попираем любимых всё равно что врагов.

Трубы громче горланят, и несёт ураган
шар земной на закланье по ухабам, буграм.
Пожирается смерчем человечий петит –
и живым, и умершим, нам всегда по пути.


* * *

Rex tremendae majestatis

П
онимаю теперь: он со мною играет в ножички.
То ли фору сперва давал, то ли силы берёг.
Расширялись богатства мои, росли понемножечку,
мир кроился и так, и этак, и поперёк.

Дом построен, деревья в саду посажены, сын...
Тут блеснуло лезвие, только свистнуло, – мастер-класс.
Воздух ртом хватая, стою, под ногами земли аршин.
Ну вот, говорит, и хватит тебе как раз.


* * *

Confutatis maledictis

Изобретатель вечности, больших
и малых стрелок вящий вседержитель,
пустивший время, словно часовщик
часы, коловращением событий,

всего-то раз он тронул балансир –
и закружились шестерёнки ловко,
и мелкий дождь секунд заморосил,
будя дыханье в исполинских лёгких.

К сырой изнанке пористых миров
он безразличен. В мирозданье полом –
мы сон его, мы сонмы пузырьков,
скользящих в суете по альвеолам

его не занимающих тревог.
А если за пределы средостенья
кто выпал – значит, попросту его
из жизни в вечность выдохнуло время.


* * *

Lacrimosa dies illa

Первенца, родившегося ночью,
пеленали в тонкие лучи,
погремушкой тешили сорочьей,
забавляли вспышками лучин,

искры высекая не кресалом,
но несчётным чирканьем комет,
по пути подкрашивавших алым
млечный закипающий рассвет.

Мир его укачивал в ладонях,
расстилал полотнища долин,
наставленья птицами долдонил,
нагоняи с ласками делил.

Жизнь его любила спозаранку,
но нежданно, даже не со зла,
оказалась нерадивой нянькой,
задремала вдруг – и проспала.

Маятника замерли качели.
Что для отпущения души,
отходящей в вечное кочевье,
времени осталось совершить?

Распустить свивальника сиянье,
окропить остывшим молоком,
убаюкать в неземной саванне,
подтыкая саван облаков.


* * *

Agnus Dei

Рожденье ангелов случайно.
Какой идёт на них раствор
бисквитный, из какого чана
неглазурованный фарфор
на небе черпают для лепки,
из перистых ли облаков
шьют крыльев тонкие виньетки
в ажурном стиле рококо –

знать не дано.
Светловолос ли
окажется хранитель твой
или черняв, узнаешь после,
когда назначенной порой
родишь его. Над тонкокорой
скорлупкой зыбки наклонясь,
меж ним и смертным приговором
от счастья не заметишь связь,

пророчеств грозных не услышишь,
расплаты не запомнишь срок.
Творец велик и огнедышащ,
но так условен и далёк,
что, к небу не поднявши взора,
поставишь подпись без труда
под мелким шрифтом договора
о том, что всё не навсегда.

И вдруг телесности осада
снята, отныне ни летать,
ни жить, как вышло, – до упаду –
нельзя. Недолгие лета
прошли. Следишь оцепенело
как тот, кого ты родила,
стряхнул с души обноски тела
и два невидимых крыла,

вернул по описи и убыл,
оставив прибранную жизнь,
как ненадолго снятый угол.
Хрипи «за что», взывай, кружись –
ответным эхом, бумерангом
гремит безжалостная медь:
не ты, но первенец, но ангел
был призван первым умереть.


* * *

Lux aeterna 

            «Колыбель качается над бездной...»
                                                     В. Набоков


Качайся, колыбель, вычерчивая серпик,
баюкай в трюме груз родившейся души.
Минуй в тумане мель на циферблате смерти,
в ловушки чёрных луз попасться не спеши.

Качайся, колыбель, серьгой в небесной мочке,
качайся и кренись, презревши вертикаль.
Пастух и корабел, и мореход, и зодчий
глядят в ночную высь и ловят звёздный тальк.

Кругла луны купель. Расти, пресветлый ангел,
живым залогом слёз и будущих кручин.
Качайся, колыбель, неутомимый анкер
невидимых колёс и потайных пружин.

Когда-нибудь с зубца в механике небесной
сорвёшься ты, взлетя раскрученной пращой,
со свистом, промерцав, опишешь круг над бездной
и выронишь дитя падучею звездой.

2016

 

/ Гент, Бельгия /

 

 

 

Версия для печати