Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Крещатик 2017, 4

«Поеду один в Ботанический сад...»

Леопольд ЭПШТЕЙН

ПОЭЗИЯ

Выпуск 78


 

* * *

Поеду один в Ботанический сад,
Где красные листья так жарко блестят,
Что страшно бывает порою
З
а ветки с сухою корою.

Там в будние дни нет с парковкой проблем.
Гуляй по дорожкам, довольствуйся тем,
Что прожил достаточно много,
Ни в чёрта не веря, ни в бога.

Там остров сирени пожух и поник,
Но ярок предсмертный кленовый парик.
И долог октябрь, как эпоха,
И, в сущности, это неплохо.

Там солнце сияет без всяких причуд,
Там денег за вход ни с кого не берут,
И мёртвый жучок у бордюра –
Старинная миниатюра.

2012


К
МЕКСИКЕ, С ЛЮБОВЬЮ

С любовью к Мексике, нетрудно разглядеть
В её истории сквозь горькую гримасу
Надежду детскую. Ацтек, надевший маску
Орлиной храбрости, присутствуя везде,
Везде отсутствует. Пошёл на сувениры
Ареопаг зубодробительных божеств.

Как нынче говорят в России, «жесть»
Не подтверждается. Зияющие дыры –
Скорей в концепциях. А невозможный вид
Горами стиснутого мирозданья –
Достаточный предлог для оправданья
Отреставрированных пирамид.

С любовью в Мексике, похоже, обстоят
Дела не хуже, чем в одиннадцатом веке:
С орлиной жадностью впиваются ацтеки,
Забыв о скромности. И женщины хотят,
Что и показывают – клювом, бюстом, тазом.
Пусть птицы местные грубей, чем соловей,
Смысл генетический смешения кровей
З
десь виден невооружённым глазом.

С любовью к Мексике – ясней водораздел
М
еж возрождённой злобностью советской
И постимперской жизнерадостностью детской,
Которую здесь Бродский проглядел.

Я чувствую себя свободным тут.
С утра наполнен благодушьем странным
И
чувством защищённости обманным –
Тем самым, глиняным: «не тронут, не убьют».

На севере постреливают. Юг
П
ока спокоен. На плато срединном
З
астыли в ожиданье двуедином
Восторг смертельный и живой испуг.

2016


* * *

Не приведи дожить, Господь,
До дряхлости души и тела,
Когда уже забудет плоть,
Зачем жила, чего хотела, 
Когда – что лето, что зима,
Что свет, что тьма, что ночь, что полдень...
А ум, лишившийся ума,
Уже не сможет ей напомнить. 

2017


* * *

                 Мои нечаянные умолчанья
                 В
молитвы мне по благости зачти.
                                  Николоз Бараташвили


Мертвец в могиле путает века,
Солдат не помнит, где его убили,
Мудрец не отличает «и» от «или»,
А утонувший в Рейне или в Ниле,
Что за река, забыл наверняка.

Зато у мёртвых в памяти крепка
Очищенная от вседневной пыли
Суть бытия. Они не есть, но были.
Все чувства, в них пылавшие, остыли,
Оставив камень чистым от песка.

Поэт идёт, куда ведёт строка,
Ему лишь надо удержаться в стиле,
Как всаднику – в седле. Художник в силе
Что мертвый – всё забыл, чему учили,
И не сильней любого новичка.

К сигналам уха чуткая, рука
Р
исует буквы. В контур не включили
Н
и мозг, ни сердце. Вымысел от были
Н
е отделив, их просто совместили –
Мол, после разберёмся, а пока...

И – тёплый, всё ещё в автомобиле –
Как брата, обниму Бараташвили,
Разбившись на своей последней миле
О
яркий отблеск в окнах тупика.

2015


* * *

Мальчишкой превращаюсь в старика,
Не повзрослев как следует, старею.
Как свойственно неумному еврею,
Кривляюсь и валяю дурака.
Клоками – борода. Наверняка
Мне к лекарю пора и к брадобрею.
А жизнь – что лестница на галерею –
Слегка крута, но дивно коротка.
Ну что ж, не повзрослел, не повезло.
Но толстый лёд как тусклое стекло
Б
лестит на речке. И висит светило.
Снаружи – холодно, внутри – тепло.
Всё есть как есть. А было всё как было.
И лучше быть, наверно, не могло.

2013


* * *

                 В
творимом стамбульскими писателями из печали руин
                 идеальном городе живописных лачуг
                 не было места тёмным и опасным
                 чудовищам подсознания.
                                          Орхан Памук


Человек, которому выпало родиться турком,
Воображает прошлое по чёрно-белым гравюркам,
Где султан поражает врагов и дарит благочестье девам
И
где правый свирепый глаз легко сочетается с левым,
Улыбающимся. Шрам от сабли возможен, но не от пули.
В Константинополе люди жили не так, как живут в Стамбуле.

Человек, которому довелось родиться греком,
Любит сравнивать век позапрошлый с прошлым веком,
Как старуха, давно вдова – свою жизнь до замужества и во время.
Грек хранит перезревшую злобу в печени, и это – вредно.
Всё чаще он пьёт один, но памяти грек не пропил:
Стамбул – это место на карте, где схоронен Константинополь.

Человек, по воле судеб родившийся армянином,
Лелеет горе в душе с детства, но чтобы клином
Н
е совсем уж сходился свет, он осваивает ремёсла.
Если – богат, то в отпуск поедет в Иерусалим, в Женеву, в Осло, –
Да мало ль куда ещё!
Но не в эту область,
У которой прошлого нет и названье стёрлось.

Человек, которому удалось родиться ирландцем, евреем, русским,
Показывает свой паспорт и, пройдя коридором узким,
Путая корни, суффиксы, забывая про запятые,
Обнаруживает себя не в Стамбуле, а в Византии,
По которой гуляют призраки с аккуратными бородами,
В силу экстерриториальности стоящие над судами.

Человек, которому вообще не довелось родиться,
Видит в Мраморном море – Мёртвое.
Он, как птица,
Избегает пустых пространств и тянется за судами,
Проходящими по Босфору. Различия меж городами
С
уществуют только для тех, у кого есть тело.
А ему это всё равно. Вот такое дело.

2014


* * *

О
т нежности прошлых столетий
Остались, как горстка песка,
В дыхании медленный ветер
Да сладкая в венах тоска,
Да в генах гнездящийся гений,
Ответственный лишь за одно:
За память счастливых мгновений,
Которые – хлеб и вино. 

2017

 

/ Бостон /

 

 

Версия для печати