Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Крещатик 2017, 4

Дубы

Стихи

Аркадий ШТЕЙНБЕРГ

IN MEMORIAM

Выпуск 78


 

Аркадий ШТЕЙНБЕРГ

/ 1907–1984 /

 

ДУБЫ

Ты помнишь, прошлою весной
С
редь свежей зелени лесной,
Как почерневшие столбы
Какой-то древней городьбы,
Торчали голые дубы.
Их всех до одного подряд
О
бъел непарный шелкопряд.
Лишь за рекою, говорят,
Свой вешний лиственный наряд
О
т вездесущего врага
Дубняк сумел спасти, а здесь
На сорок верст обглодан весь
Несметным червем донага.
В лесах на левом берегу,
Как прокаженные, в кругу
Деревьев, плещущих живой
Неповреждённою листвой,
Дубы застыли по местам,
Где их беда настигла, там,
Где век за веком, искони
В
родном краю из недр земли,
Неуязвимые, они,
Вцепясь корнями в грунт, росли.

Теперь же лысые дубы
И
тонкоствольные дубки
На левом берегу реки,
И молодёжь, и старики,
Как будто сдались без борьбы
На произвол слепой судьбы,
Согнув мосластые горбы,
И в знак бессилья и мольбы
Покорно подняли суки,
Похожие на костяки.

Но был обманчив этот жест!

Хоть пристально глядели мы
Н
а привидения зимы,
Везде черневшие окрест,
Но их немого языка
Мы не могли понять пока.

Дубняк пощады не просил.
Он действовал наверняка
И
набирался новых сил.
Он всей системою корней
Б
уравил жирный перегной,
Тянулся вглубь земли родной,
Ища спасенья только в ней.

Так миновало много дней.

Сменил весну июньский зной,
А лес, как прежде, свысока
С
мотрел на прутья сонных крон
Ограбленного дубняка.

Но был обманчив этот сон!

Дубы не спали ни денька.
Огромный ствол и гибкий хлыст
Натужно гнали новый лист.
И вот раскрылся лист второй,
Пускай убог и неказист,
Но всё же лист на свой покрой!

И поздней осенью, когда
С
небес дохнули холода,
И, выкунев, как лисий мех,
Морковно-рыжей желтизной,
Косматый лес над крутизной
В последний раз тряхнул казной,
Одаривая щедро всех,
Покуда сиверко сквозной
Не прошнырял два дня в лесу

И обкорнал его красу,
Раздев деревья догола, –
Тогда-то, наконец, пришла
Пора дубов!
Сплотясь в беде,
Они торжественно везде
С
тояли, развернув листву,
Подобно чуду наяву.

Они стояли на буграх
С
редь увядающей травы,
Разряженные в пух и прах,
В доспехах с ног до головы,
Подняв победно в облака
Знамёна своего полка.

И ты сказал мне: «Станем, брат,
С воскресшими дубами в ряд!»

1957


ВЕТЛОСЯН
(фрагмент)

Я жил в особенной стране,
Непознаваемой извне,
В стране, где время, как во сне,
Меняло свой исконный ход;
Мгновеньем день казался мне
И
вдруг растягивался в год,
Сбивался с толку, путал счёт
И превращал календари
В какой-то непонятный код,
В хаос разрозненных колод,
Чтоб за оградою, внутри,
Перешагнув через порог
В тот обособленный мирок,
Я жизни жалкой не берёг
И отбывал кабальный срок.
Я жил в отверженной стране,
От государства в стороне,
В стране беспамятной, как смерть,
В стране бессвязной, словно сон,
Где городьба, за жердью жердь,
То на подъём, то под уклон,
Петляла вдоль холмов, служа
Обозначеньем рубежа.

Я жил в потерянной стране,
Как будто в озере, на дне,
Как в застоявшемся пруду,
В прозрачной, как слюда, среде,
Не то во льду, не то в воде,
В среде, которая была
Подобьем жидкого стекла.

Там, за бревенчатой стеной,
За городьбою крепостной
В
четыре метра вышиной,
Не знали ни добра, ни зла,
Ни состраданья, ни стыда;
Без них исправно шли дела,
Топились печи, как всегда,
Клубами вился дым из труб,
В котлах варился мутный суп,
И каждым утром, ровно в семь,
Насущный хлеб давали всем.

О, этот хлеб! Он был ценой
Последней радости земной:
Смотреть на дальний кряж лесной.
Он был ценой – ломоть ржаной –
Отказа от заветных прав,
Утраченных навеки мной,
И платою за рабский нрав,
За прилежание к труду,
За повседневную страду
Существованья на виду,
За пребывание в аду,
Где запереться на замок,
Хотя б на миг, никто не мог
И
оставаться одному
Не дозволялось никому.

Наш будничный, убогий ад,
Куда на счастье и беду
Т
ринадцать лет тому назад
Меня по щучьему суду
Загнали в странную среду, –
Напоминал на беглый взгляд
Давнишний рубленый посад,
Окраинную слободу,
Былой острог сторожевой,
В глуши поставленный Москвой,

Чтоб на Зырянщине впервой
Ввести исконный свой уклад
И закрепить порядок свой.
Он, словно с древних пор, подряд
С
тоял и в нынешнем году
Твердыней кривды вековой,
И островерхий палисад
Из лиственницы и сосны,
И вышки по углам стены,
И часовые, и конвой,
По-видиму, сохранены
Как памятники старины.

Нас было много: тысяч пять,
А иногда и с лишком шесть.
Порою численность опять
С
нижалась плавно до пяти,
Чтоб в гору сызнова полезть
И к верхней цифре доползти.
Хоть нас держали взаперти,
Но всё ж оказывали честь,
Стараясь досконально счесть,
Не отступая ни на пядь,
И дважды в сутки звонари
Благую подавали весть:
Мол, можете и пить и есть,
Кто хочет, волен лечь и сесть,
Ты вправе бодрствовать и спать,
Но будь на месте, хоть умри,
Покуда, в должностном поту,
С окурком жёваным во рту,
Дежурный подведёт черту:
Все налицо, все на счету...

1960


ДЕНЬ ПОБЕДЫ

Я День Победы праздновал во Львове.
Давным-давно я с тюрьмами знаком.
Но мне в ту пору показалось внове
С
идеть на пересылке под замком.

Был день как день: баланда из гороха
И
нищенская каша магара.
До вечера мы прожили неплохо.
Отбой поверки. Значит, спать пора.

Мы прилегли на телогрейки наши,
Укрылись чем попало с головой.
И лишь майор немецкий у параши
С
идел как добровольный часовой.

Он знал, что победителей не судят.
Мы победили. Честь и место – нам.
Он побеждён. И до кончины будет
Мочой дышать и ложки мыть панам.

Он, европеец, нынче самый низкий,
Бесправный раб. Он знал, что завтра днём
Ему опять господские огрызки
Мы, азиаты, словно псу швырнём.

Таков закон в неволе и на воле.
Он это знал. Он это понимал.
И, сразу притерпевшись к новой роли,
Губ не кусал и пальцев не ломал.

А мы не знали, мы не понимали
Путей судьбы, её добро и зло.
На досках мы бока себе намяли.
Нас только чудо вразумить могло.

Нам не спалось. А ну засни попробуй,
Когда тебя корёжит и знобит
И
ты листаешь со стыдом и злобой
Незавершённый перечень обид,

И ты гнушаешься, как посторонний,
Своей же плотью, брезгаешь собой –
И трупным смрадом собственных ладоней,
И собственной зловещей худобой,

И грязной, поседевшей раньше срока
Щетиною на коже впалых щёк...
А Вечное Всевидящее Око
Ежеминутно смотрит сквозь волчок.

1965

 

Версия для печати