Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Крещатик 2016, 4

Предчувствие

Виталий АМУРСКИЙ

ПОЭЗИЯ

Выпуск 74


 

 

ПРЕДЧУВСТВИЕ

                           Свободный перевод из
                           недатированной записи
                           безвестного монаха
                           Чудова монастыря

Боже праведный, сделай милость,
Дай понять, почто и доколе
Время словно остановилось
Н
ад Ивановыми покоями.

Почивает царь али бодрствует,
Отмолился ли, отобедал ли –
Лишь Скуратов – душа родственная,
Знамо, ведает.

Тучи тёмные – сине-лиловые,
Ливни – вёдрами, град – горошинами,
Псиный ветер со стороны Ливонии
И
ли с севера, с Новгородчины.

И черным-черно вороньё из-за Немана,
Из латинской земли Сигизмунда,
Словно небо на Русь разгневалось, –
Чую смуту.

Да не с запада и не с севера
Н
адвигается – где-то около
Затаилась тенью волка серого,
Кружит хищною птицей-соколом.

Боже праведный, дай мне разума
И
умения сохранить достойно
То, что сказано и недосказано,
То, что выстрадано со стоном.

Боже праведный, пред ликом Твоим
Свои строки, как умею, калякаю,
Чую сердцем беды великие
Человеку и твари всякой.


* * *

         8 мая 1606 года в Москве состоялось венчание
         польки Марины Мнишек с русским царём
         Дмитрием Ивановичем (Лжедмитрием I),
         но уже 17 мая в результате боярского заговора
         так называемый самозванец был свергнут
         и погиб, а его супруга подверглась опале.
                                      Из истории России

Ночь черна, будто сажа
Н
ад озябшим Кремлём,
Но бодра третья стража
И снаружи и в нём.

Сабли остры, как бритвы,
Тишину стерегут,
Лишь: Марина!.. Димитрий!.. –
Шёпот трепетных губ.

Онемевшего мая
Н
е весенняя стынь.
Близь и даль обнимая,
Смотрят с храмов кресты.

Цвета аквамарина
Звёзд московских печаль.
Бес вас с ними, Марина,
Обвенчал.

Византийская митра,
Польский свадебный мёд...
Как сейчас вам, Димитрий,
Душу ль страхом не жмёт?

Иль вовсе не чует
Приближение бед
В
эту пору ночную?
Неужели же, нет?!

Те, кто в годы ненастий
Жил, не может не знать –
Смерть не гостья в стенах сих,
Где за чувства казнят.

Но пока звёзды те же
И
не встала заря,
Речи женские тешат
Молодого царя.

И как будто до Рима
И
до краковских стен
Гулким эхом: Марина! –
Сердцем, сдавшимся в плен.

Ах, как сладко качаться
В
браге томных речей,
Верить в царское счастье
Ещё девять ночей.


* * *

Весны неокрепшей предсмутье,
Знамения вещих комет...
Забыть их и просто заснуть бы,
Но льнут они снова ко мне –
То ветром, то говором птичьим,
То колоколом вдалеке,
То старым холстом, где Татищев
В
напудренном парике.


ВСТРЕЧА

                   «Это было тело убитого Грибоедова...»
                                      Пушкин, «Путешествие в Арзрум»


Кого везёте? – Некий Грибоед...
Арба со скрипом проплывает мимо.
Припомнилось: «А судьи кто? – За древностию лет
К
свободной жизни их вражда непримирима».

На окруженье с жалостью глазел,
Как в зеркало, чьё отраженье криво:
«Сужденья черпают из забытых газет
Времен Очаковских и покоренья Крыма».

Припомнилось, как говорил насчёт
Бомонда, где всё – ханжество и лживость...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
На холмы Грузии ночная тьма ещё
Л
ечь не успела, но уже ложилась.

Март, 2014


* * *

Возможно, ласточки у старых скал всё те ж,
Но нынче их густым туманом скрыло,
А у меня лишь звательный падеж,
Чтоб прошептать короткое: о, Крыме!

Ах, брат (себе твержу), – тебе ль
О
ткроется когда-нибудь с обрыва,
Как трогает притихший Коктебель
Волны морской волошинская грива.

Увидится ли тёмный Карадаг,
Услышится ль арбы татарской отзвук,
И кисловатый, будто виноград,
Вкусишь без спросу ль киммерийский воздух?


К ПОРТРЕТУ ДЕКАБРИСТА ЛУНИНА

                   И русских первенцев блистательные споры...
                                                         О.Мандельштам

Где с петропавловской стеной
Соединилась тень Фемиды, –
В чужой душе всегда темно,
Но и в своей не зги не видно.
А здесь – казённой тройки бег
П
од монотонным колокольцем
Да хрусткий забайкальский снег
За зарешёченным оконцем,
Зари бордовое вино
И, будто прежней жизни слепок, –
Мундира старого сукно,
Ах, разве что без эполетов.
Какая, впрочем, ерунда,
Когда не за горами старость,
Смотреть назад, где ни следа
У
же почти что не осталось.


* * *

О, годы с поседевшими висками
Бредущие, как старые бомжи...
Мне кажется, я жил при Чингисхане,
И при Иване Грозном тоже жил.

Свидетельством тому – ни шёлк Востока,
Ни тёмный след опричного кнута,
Но этот воздух терпкий, как настойка,
Такой же горький, как и в те лета.

Я чувствую его через бескрайность
Копытами растоптанных долин,
Где в полустёртой памяти осталась
О
т пыли сероватая полынь.


* * *

Прапамяти оскомина.
Луны холодной олово.
Опричники Московии,
У сёдел пёсьи головы.

Летят века, как коршуны,
Года мерцают саблями.
Незваны и непрошены
И
ные мчатся всадники.

Забуду ли о площади,
Чья слава страхом мерена,
И дом тот, где из прошлого
Бессменно смотрит Берия.


Из цикла «Есениана»


* * *

                   Неотправленное письмо П.И.Чагину
                   Предположительно 1925 г., без даты


Здравствуй, милый мой Пётр Иванович,
Здравствуй, Петя, любезный друг!
Что-то душу измучило за ночь,
Передышку дав лишь к утру.

А сейчас она – будто отплакала
И
тиха, как вдали Ока,
Где знакомых церквушек маковки
Кротко тянутся к облакам.

Лишь в глазах световыми пожарищами
Т
о Нью-Йорк, то Берлин, а за
Ними снова дожди Рязанщины,
Твоего Баку бирюза...

Было всякое, знаешь, Петя,
Кабаки и прочая дрянь,
Только, кажется, скоро петь я
П
ерестану, мой милый, впрямь.

Не вини меня, Пётр Иванович,
За бывавшую спьяну спесь, –
Ты один меня не вымарывал,
Оставляя таким как есть.

Сам не ведаю, что со мною.
Знаю лишь, дорогой мой, про
Т
о, как цветом схоже с золою
Слов оставленных серебро.


ПРОХОЖИЙ

Света жёлтый окурок
Брошен в тающий снег,
И двояк, словно Курбский,
Речи уличной сленг.
Рядом чьи-то заботы
И
чужие дела.
Ну, а ты? Где ты? Кто ты?
Чей? Откуда? Куда?


НА СМЕРТЬ АНДЖЕЯ ВАЙДЫ

Н
е из мрамора, не из металла.
И бесстрашие знал, и страх.
Лишь душа у него летала,
Будто ангел о двух крылах.

Над Катынью, где листвой залежалой
В
рвах расстрельных шуршат ежи,
И над Краковом, и над Варшавой,
И над той Москвой, где я жил.

Где порою польская вольница
В
друг врывалась на киноэкран...
Как всё помнится, как всё помнится,
Как всё помнится мне. А вам?

Октябрь, 2016

 

/ Париж /

 

Версия для печати