Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Крещатик 2014, 4(66)

Зимнее время

Георгий ЯРОПОЛЬСКИЙ

 

 

 

 

* * *

Мы все куём, как можем, счастье.
То снизу стук, то с потолка,
но суть одна: кругом всё чаще
звучат удары молотка.

Знаменовал моё рожденье
гвоздь для верёвки бельевой.
Повсюду стук, как наважденье!
Я сплю, укрывшись с головой.

Но вряд ли здесь уместна злоба:
на этом зиждется уют.
В конце концов, и в крышку гроба
вполне законный гвоздь вобьют.

Ну а пока повесим платье
на гвоздь, изобразивший крюк.
Аукцион или распятье? –
Бог весть, но балом правит стук,

ведь я и сам весьма прилично
с таким занятием знаком.
О, сколько вбито мною лично,
моим усердным молотком!

От лязга шлямбура дурею
и грохот музыкой зову.
Кроша кирпич электродрелью,
по-настоящему живу.

В бетон вгоняя гнутый дюбель,
я счастлив счастьем дошколят:
так нервы кариозных дупел,
зашкалив, славят шоколад!


Старая пластинка
Стансы

                    Алексею Королёву

1

В
сё это будет продолжаться,
и нет резона раздражаться.
...А на соседской вечеринке
к двум ночи сделалось шумней:
там пары топчутся, кружатся
и гасят свет, дабы прижаться;
там рвётся песенка с пластинки,
ан век останется на ней!

2

И
ты, мой милый и хороший,
со всей своей привычной ношей –
без ничего, сказать точнее, –
заменишь скоро календарь,
возможно, распростишься с кожей,
но тотчас обрастёшь такой же –
ну разве чуточку прочнее...
А всё, что прочее, – как встарь.

3

В
сё будет, как бывало прежде,
пожалуй что в другой одежде
ты на работу ездить станешь
и вступишь в кооператив;
но будут песенки всё те же,
лишь, может, – тешьте себя, тешьте! –
встряхнёт какой-то новый танец,
а может, новый детектив.

4

Сгущаю краски? В самом деле:
не могут более недели
цветы в кувшине продержаться,
увянут – надобно сменить;
снесём домишки – эти, те ли –
воздвигнем домны и отели,
всё это будет продолжаться –
кого здесь славить и винить?

5

П
овсюду жизнь, везде движенье,
но это только продолженье
давно творимого романа,
сюжеты же – наперечёт;
но есть ещё воображенье,
есть крови медленной броженье,
и будет время, как ни странно,
когда ты молвишь: всё течёт...

6

Ты свяжешь то, что было порознь,
и, преодолевая робость,
внушаемую снежным комом
событий, сам же подтолкнёшь
его – он увеличит скорость,
а ты, благословляя возраст,
прошедшему – местам знакомым –
рукой из поезда махнёшь.

7

М
еж тем ещё одной звездою
каталог звёзд пополнят; зною,
да и морозам небывалым
не раз потерян будет счёт;
и каждой новою весною
ты будешь полон новизною;
и с солнечным лица овалом
в автобус женщина войдёт.

8

И
вот тогда, как дуновенье,
тебя заворожит забвенье,
и глас, что внятен был и зычен,
иноязычным станет вдруг.
Прервитесь, музыка и пенье!
Крича: «Остановись, мгновенье!»,
измученно-метафизичен,
ты время выпустишь из рук.

9

К
огда ж часы снесёшь в починку,
вся жизнь покажется с овчинку,
какая выделки не стоит,
и ты слезу смахнёшь с лица,
припомнишь эту вечеринку,
поставишь старую пластинку, –
она, шипя, тебе простонет,
что нет исхода и конца.


* * *

Как цветы без поливки – поникли.
В землю лбом, несмотря на апломб.
Не иссякли, но фазою в цикле
уготован глобальный облом.

Наплодили бойниц и болезней
и бахвалимся: наша взяла!
Что за жизнь? Век от века железней.
Всё путем. Всё – тропою зерна.

Ведь когда пустотелой свободы
опостылеет мутный мотив,
разомкнутся фекальные воды,
вновь кого-то из пены родив.


Прогулка

Сегодня – не то чтобы стужа,
но зябко. Ещё не до дна
промёрзшая ржавая лужа
под снегом почти не видна.

Всё в белом. Всё чисто и мило.
Но что там, под хрустнувшим льдом?
Ступили – вода проступила
чернильным бесстыжим пятном.

Опять эта лужа зияла!
Пятно разрасталось, и ты:
«Что мы натворили! – сказала. –
Лишились такой чистоты...»

Не трогай подмёрзшую лужу.
Глубин её не береди.
Пойдём. Провожу тебя к мужу.
Он, бедный, заждался, поди.


Черновик

1

В
озьму белый лист
и взгляну на пустую бумагу.
Неужто опять
я тебя разыскать не сумею?
«Дорога длинна», –
говорил Одиссей Телемаку.
Ну что ж, что длинна!
Я попробую справиться с нею.

2

Вино ли виной,
что размыт твой кочующий образ?
Я – чёрная моль!
и не знаю, что можно добавить...
Но всё же сознанье
не тонет, не падает в пропасть,
цепляясь за сны,
за цитаты,
за ложную память.

3

Д
а-да, вспоминаю:
бродил возле тихого моря,
где ты мне являлась из пены –
всегда постепенно;
в том мире, казалось,
ни счастья не знали, ни горя,
лишь Солнце сливалось с Луной –
диаграммою Венна.

4

Воскресли слова, покатились!
Свисают вкосую
вдоль белой страницы,
тесня её книзу,
как тучи!
Я снова гляжу на тебя –
на нагую, босую,
и очи всё ближе твои –
и по-прежнему жгучи!..

5

Н
о вот ты, босая, уходишь –
уходишь, босая,
сквозь пальцы
песок золотой
пропуская небрежно,
а дальше – пробелы,
лишь птичья взвивается стая,
в пустынной странице
отточием смазанным брезжа...


Империя тела

В
от гляжу на неё – и немею –
и впиваются ногти в ладонь.
Я не смею, не смею, не смею
подойти к ней, такой молодой.

А ведь прежде я тоже был юным,
в крупных кольцах упругих волос,
только время безжалостным гунном
по империи тела прошлось.

Постаревший, с податливым брюхом
да с подглазьями что пятаки,
соберусь ли когда-нибудь с духом,
чтоб коснуться прохладной руки?

Шевелюра моя поредела,
пульс частит, аденомой грозят...
Наподобие водораздела –
наши годы: ни шагу назад!

Пусть полжизни я к дьяволу пропил,
потешая больных простофиль,
но летучий задумчивый профиль
нежным светом мой день окропил.

Потому я всецело приемлю
то, что видится мне впереди,
то, что лягу в холодную землю,
то, что тесно в смятённой груди.

И какой ни сменял бы десяток,
выпадая в осадок почти,
с этим светом пройду я остаток
отведённого небом пути.


Зимнее время

В
се земные заботы становятся мелки,
когда листья прощально дрожат –
под конец октября, когда сдвинуты стрелки,
когда сдвинуты стрелки назад.

Дополнительный час у природы похитив,
что сказать за него я смогу –
под конец октября, в пору первых бронхитов?
Под конец октября – ни гу-гу!

В этот час вне времён надо быть молчаливым,
надо быть молчаливым, как дым.
Когда видишь, как горько берёзам и ивам,
только кашель один допустим.

Здесь слова – вне игры, здесь иные законы.
Встань, застынь у ночного окна –
ты увидишь, как дрогнут платаны и клёны,
как грустят о них ель и сосна.

Лист раздольно летит над землёю, а значит,
он с землёю простился почти.
И никто не вздохнёт, и никто не оплачет,
и никто не оплатит пути.

 

/ Нальчик /

Версия для печати