Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Крещатик 2012, 3

La nosee

Ангелина ЯР
/ Киев /

La nosee



La nosee[1]

Может быть, я дурею с тоски –
На безлюдье и нелюдь покажется другом,
не скрою.

Обнаружу забытые кем-то носки –
Окроплю этот фетиш нещедрою
женской слезою.

Нет, не лирика – желчный сарказм.
Не рифмуется слово «кровать»
со словом «мужчина» –

Тут прихватит чулочной петлею спазм…
La nosee[2], господа, – вот такая причина.

А февральский вечер, как купорос,
Синим инеем выжжет сумерек паутину.

И пейзаж за окном по-сартровски прост.
Je m’emmerde, messieurs[3], смените картину!


* * *

В горклом масле лампады
задыхается ветхий фитиль.
Бросим в чай для услады
сахаристую горечь – ваниль.

Всхлипнет чайник, вскипая,
старый спор откровенно нелеп,
и молитву слагая,
крикнешь: «Боже, ужели ты слеп?!»
Чахлый свет от лампады –
шнур бикфордов давно догорел.
До чего же мы рады
терпеливо сносить наш удел…


* * *

…И я пью этот воздух
смолянистый, горячий и пряный –
рыжих сосен дыханье,
перезрелого полдня дурман,
и твое нетерпенье
разогретою пенной струею
узким горлышком хлынет –
дорогое хмельное вино.
Терпковатая сладость Шампани
растворяется в травах полынных,
беспредельная горечь степная,
нерастраченной нежности хмель.
…Невесомые рыбы
нежно-розовый бисер икринок
рассыпают бесстрастно
в серебристо-молочную муть.


* * *

Вы меня больше совсем не любите…
Мне в прозрачных овалах просторно
и холодно.
Вы меня больше совсем не любите.
Рассыпаются рыбы осколками льда.
Вы меня меньше любить не сможете.
В снежных пролежнях чахнет
весеннее княжество…
Вы меня меньше любить
не сможете, –
растворюсь в придорожном соленом снегу.
Время метит подковою ржавою –
ледяные проталины выбиты
дочерна.
Время метит подковою ржавою,
медлит, дразнит, колдует и лжет.


Сон
              А. Безгину

…Этой ночью мне снились
дельфины.
(В океане мы бросили якорь.)
Я кормила их и смеялась.
Ты был, кажется, рядом, а может
ты – был одним из них…

Да, наверное, так и было…
Точно – помню, один был похожим
на сородичей наших.
Как человек, он дремал на боку,
его волны качали…

…Я плыла к нему и пыталась
быть как он, чтобы плыть
и продлить наслажденье
единеньем с водой,
а быть может, с тобою…

И в соленых слезах
мне хотелось проснуться
и в тебе утонуть…
Но нельзя утонуть в океане,
если ты – его часть.


Плач по Иосифу

Одна мысль, что его здесь нет,
нет абсолютно,
в пространстве и времени,
нет в этом мире,
исключая возможности встреч
и вечерних бесед,
равно как и возможность войти
в звукоряд его лиры –
разрывает аорту, терзает мозг,
между строк проступают стигматы –
печать его боли,
и слезами горючими тая, стекает воск
над его колыбелью земной,
над могилой вселенской юдоли.
Как мне имя его произнесть?
Изменяя тональность строфы,
в мою жизнь входит осень.

Голосами земли наполняется небо и несть
им числа, лишь уста сохраняют
сухое горячее имя: Иосиф.


* * *

Не щемит истаявшее сердце.
В пепле сентября нетленна осень.
Проскользнув в невидимую дверцу,
мои слезы пьют сластены-осы.

Невозможных не бывает странствий,
черно-белых не припомню
сновидений…
Непредсказанное, будь со мною,
здравствуй!
Стань моей ночной нестрашной
тенью.


Игра в ничью

Мое тело, которое ты любил,
Ходит за мною покорною тенью.
Прогнать бы его – да не станет сил.
Остается растерянность и терпенье.

Ходит по свету уже не твое
Тело, сросшееся, словно панцирь
С душой, одичавшею, как зверье,
Озябшей, как узник, брошенный в карцер.

Ходят по кругу ничье и ничья,
Превращая игру в пустую затею.
Как собрать их в единое «я» –
Тело с душою, не ставшей твоею?


Кошке

Кошке – молоко, а мне – варенье,
Жидкий абрикосовый янтарь.
Медлим, продлеваем наслажденье
Ты и я, живая Божья тварь.

Кошке – кот, а мне какое дело?
Лучше я поставлю самовар.
Пусть коснется стынущего тела
Влажный и горячий чайный пар.

Страсть кошачья так недолговечна,
Ускользает шелком из-под лап.
А тоска – все та же, человечья,
Но на свой, звериный, темный лад.


Бессонница

            «Кто-то чужой мое имечко празднует…»
                                                                  Д. Каратеев


Понапрасну пустеет бутылка вина –
не напиться, тем паче не спиться.
В темном омуте, в неводе сна
не удержать меня – мне не спится.

И часами в ночи мне скользить, но не пасть,
и не спрятаться, и не забыться.
Все глядеть мне в бездонную черную пасть,
в пух колючий пытаясь забиться.

Разбредаются, сбившись со счета, слоны,
заслонили Луну их громоздкие тени.
Видно, кто-то чужой мои празднует сны,
освещая ими кромешную темень.


Кошка хвойной, колючей породы

          «…И в ту же минуту странный треск раздался
          у статуи внутри, словно что-то разорвалось.
          Это раскололось оловянное сердце Принца.
          Воистину был жестокий мороз…»
                  Оскар Уайльд, «Счастливый принц»

Зима, как тюрьма,
как жестокость природы,
кошка хвойной, колючей породы –
твой расширенный болью
зрачок незрячий
приласкает, железных когтей
не пряча.
Сердце твое оловянное
звонко расколет
надвое.




[1] (Вернуться) Стихи взяты из книги Ангелины Яр «Кошка хвойной, колючей породы», которая выходит в издательстве «Алетейя» (СПб.) в 2012 г.

[2] (Вернуться) La nosee – тоска (франц.); «La nosee» – произведение французского философа-экзистенциалиста Жан-Поля Сартра.

[3] (Вернуться) Je m’emmerde, – французское ругательство, здесь: «Я устала, господа».

Версия для печати